Запах твоей ненависти

Воскресенье началось с тишины. Не той, что перед бурей — другой, мягкой, почти пушистой. Караг проснулся от холода: одеяло сползло на пол, а батареи, видимо, отключили на профилактику. Он потянулся за одеялом — и нащупал тёплую спину. Джеффри. Опять пришёл ночью. Спал на боку, лицом к Карагу, поджав колени к груди — поза, которую Караг уже знал наизусть. «Волчья», — называл он её про себя. Защитная. Даже во сне готов к нападению. Будить не стал. Лежал, смотрел в окно. За стеклом висело серое — не рассвет, не сумерки, что-то среднее. И с неба падало белое. Снег. Первый снег в этом году. Караг осторожно встал, подошёл к окну, приоткрыл створку. Холодный воздух хлынул в комнату, запахло зимой и свежестью. Снежинки кружились медленно, таяли на тёплом стекле. — Закрой окно, — пробормотал Джеффри с кровати. — Холодно. — Посмотри. — Не хочу. — Посмотри. Джеффри открыл один глаз, потом второй. Увидел снег — и сел. — Первый? — Первый. Он встал, подошёл, встал рядом — плечом к плечу. Смотрели на снег, укрывающий школьный двор, деревья, крыши. Белый, чистый, как новый лист. — Люблю первый снег, — сказал Джеффри тихо. — С ним мир кажется… невинным. Даже таким, как мы. — Каким — мы? — Хищники. Волки. Убийцы. — Ты не убийца. — В полнолуние — да. — В полнолуние ты охотник. Это разные вещи. Джеффри повернул голову. В его глазах отражался снег — белый, холодный, но почему-то тёплый. — Ты всегда знаешь, что сказать? — Нет. Иногда я молчу. — И это тоже правильно. Они стояли у окна, пока снег не перестал. А потом оделись и вышли во двор. На улице было тихо. Воскресенье, девять утра — в «Кристалле» без причины так рано не встают. Двор пуст, только их следы на свежем снегу. — Пойдём в лес, — сказал Джеффри. — Увидят. — Кто? Все спят. — Учителя. — Тоже спят. Идём. Пошли через задний двор, к калитке. Снег скрипел под ногами — мягко, ритмично, как успокаивающая мелодия. В лесу было ещё тише. Деревья стояли в снеговых шапках, ветки согнулись под тяжестью. Пахло зимой, сыростью — и ими. Два хищника шли по свежему снегу. — Давай побежим, — предложил Джеффри. — В человеческой? — В звериной. — Сейчас? — Сейчас. Разделись быстро, не стесняясь. Холод обжёг кожу, но превращение согрело изнутри. Кости хрустнули, мышцы перестроились — и две тени, серая и золотистая, сорвались с места, взметая белые облака. Пума бежала легко, перепрыгивая поваленные стволы, уходя от низких веток. Волк — тяжелее, мощнее, но не медленнее. Они не гнались друг за другом — бежали рядом, в такт, как будто всегда были парой. — Догони! — мысленно крикнул Джеффри и рванул вперёд. Караг не стал догонять. Знал: догонит — игра кончится. А он не хотел, чтобы она кончалась. Добежали до поляны — той самой, где в полнолуние рвали оленя. Теперь она лежала белая, чистая. Следы копыт и лап занесло снегом. Волк первым рухнул в сугроб — на спину, лапами вверх, высунув язык. Пума легла рядом, положила голову на лапы. — Хорошо, — сказал Джеффри мысленно. — Хорошо, — согласился Караг. Лежали в снегу — два хищника, два врага, два… Он так и не придумал, как назвать то, кем они стали. Джеффри перевернулся, ткнулся носом в пуму, лизнул в щёку — шершавым языком, по-волчьи. — Не бойся. Кусаться не буду. — Боишься, что я укушу? — Нет. Ты не кусаешься. — А ты научил бы. — Научу. Если останешься. Караг заглянул в его янтарные глаза — и понял, что останется. Даже если придётся учиться кусаться. Вернулись в школу мокрые, красные от холода и счастья. В душевой никого. Воскресенье, все спят. Мылись вместе — не дразня, не играя. Просто стояли под горячей водой и смотрели друг на друга. Вода стекала по лицам, по плечам, по груди. Пахло хлоркой, мятой и усталостью после долгой пробежки. — У тебя снег в волосах, — сказал Караг, вытаскивая снежинку, запутавшуюся в светлых прядях. — У тебя тоже. — Тает. — Как и мы. Джеффри прижался лбом к его лбу. Вода текла между ними, горячая, живая. — Что мы делаем? — спросил он шёпотом. — Живём. — Это называется жизнью? — А ты хотел что-то другое? Джеффри не ответил. Поцеловал — нежно, почти неслышно. Они стояли под водой, пока она не стала холодной. К обеду появились в столовой. Холли глянула подозрительно, но ничего не спросила. Брэндон жевал молча. Дориан ковырял салат. Нимбл рисовал. — Вы сегодня не завтракали, — заметила Холли. — Бегали, — ответил Караг. — В снег? — Самый лучший бег — в снег. Холли покачала головой, но улыбнулась. — Ты становишься почти волком. Тоже будешь выть на луну? — Уже воет, — вставил Джеффри, проходя мимо с подносом. — Только тихо, чтобы никто не слышал. Подмигнул и ушёл к волкам. Холли посмотрела на Карага. Тот старался не краснеть. — Вы странные, — сказала она. — Но я рада. Если ты счастлив. — Счастлив, — ответил Караг. И понял, что не врёт. Вечером сидели на подоконнике в комнате. Караг с гитарой, Джеффри с книгой, которую не читал. За окном падал снег. Белый, мягкий, засыпающий следы вчерашней вражды. — Караг. — М? — Будешь скучать по этому дню? — А ты? — Я запомню его навсегда. Первый снег. Наш первый снег. Караг отложил гитару. Посмотрел на Джеффри — светлые волосы, отблески луны в глазах, улыбка, спрятанная за книгой. — Наш, — повторил он. — Хорошее слово. Джеффри закрыл книгу, положил на подоконник. Наклонился, поцеловал — медленно, сладко, как первый снег на языке. — Спокойной ночи, Караг. — Спокойной ночи, Джеффри. Легли в разные кровати. Но Караг знал: это ненадолго. Через час Джеффри придёт к нему, как всегда. Уткнётся носом в шею и прошепчет: «Ты пахнешь домом». И Караг поверит. Потому что дом — не стены. Дом — это запах. А его дом пах снегом, мятой и Джеффри.