Запах твоей ненависти

Пятница. Караг проснулся от тишины — той особенной, какая бывает, когда в комнате никого, кроме тебя. Ни Джеффри на соседней кровати, ни на его собственной. Простыни остыли, подушка ещё помнила форму головы, но запах почти выветрился. Только слабый след — мускус, мята и что-то ещё, чему Караг так и не придумал названия. Он сел, потёр лицо. За окном висело серое — ни снега, ни солнца. Тяжёлое низкое небо давило на крыши, и пахло сыростью, хотя зима — не время для сырости. На тумбочке лежала записка. Почерк Джеффри — торопливый, с рваными углами букв: «Не ищи меня. Мне надо побыть одному. Вечером — наше место. Д.» Караг смял бумагу в кулаке. Пума внутри забеспокоилась — не испуганно, настороженно. Что-то шло не так. Что-то пахло иначе, чем должно. Джеффри не пришёл на завтрак. Его место за волчьим столом пустовало, и пустота эта бросалась в глаза, как выбитый зуб. Не пришёл на биологию — последняя парта сиротливо темнела. Не пришёл на обед. Караг спросил у Клиффа. Тот буркнул «отошёл» и уткнулся в тарелку. У Тикаани — она молча покачала головой. У Бо — волчонок пискнул, что «альфа велел не беспокоить», и тут же испарился. — Что происходит? — спросила Холли, когда они после уроков забились в гостиную. Она отложила книгу и смотрела на Карага в упор. — Не знаю. — Ты бледный. — Я всегда бледный. — Нет. Сегодня — особенно. И пахнет от тебя по-другому. — Чем? — Страхом. Караг не ответил. Холли была права — он боялся. Не за себя. За Джеффри. На поляну он пришёл, когда луна уже висела над соснами. Старая сосна пахла смолой и холодом. Джеффри стоял под ней, спиной к Карагу, и смотрел в небо. Плечи опущены, руки в карманах куртки. Он даже не обернулся на шаги. — Пришёл. — Ты просил. — Думал, не придёшь. — Я всегда прихожу. Джеффри повернулся. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из белого камня — резкие скулы, тёмные провалы глаз. Он выглядел так, будто не спал неделю. Не после тренировки — после чего-то другого, что высасывает силы быстрее любого бега. — Что случилось? — спросил Караг. — Отец звонил. Снова. — И? — Сказал, что если я не вернусь домой на зимние каникулы, он приедет сам. Хочет познакомиться с тобой. Лично. Караг молчал. Ветер шевелил ветки, снег скрипел под ногами, где-то в лесу треснула ветка. — Он знает, что мы не просто соседи, — продолжил Джеффри. — Кто-то доложил. Не из школы — из стаи. Кто-то из старших волков, приезжавших с проверкой на прошлой неделе. — Кто? — Не знаю. Но он сказал: «Хочу посмотреть на пуму, которая украла моего сына». — Я никого не крал. — Знаю. Он — нет. Джеффри опустился на корточки, обхватил колени руками. Сейчас он казался маленьким — вожак, альфа, который боялся собственного отца. — Что будем делать? — То же, что и всегда. Играть. — Он не поверит в игру. — Тогда скажем правду. — Какую? — Джеффри вскинул голову. — Что мы спим вместе? Что я, альфа стаи, трахаюсь с пумой, которую поклялся уничтожить? — Не так грубо. — А как? Скажи — как? Караг сел рядом прямо на снег. Холод пробрал даже сквозь плотные джинсы. Он взял Джеффри за руку — пальцы были ледяными, как ветки. — Скажем, что любим друг друга, — тихо сказал он. — Что это не выбор. Что так вышло. И мы не просим разрешения — мы просто просим понять. — Он не поймёт. — Тогда уйдём. — Куда? — Туда, где нет стай. Где нет альф. Где только мы. Джеффри посмотрел на него долгим взглядом. Глаза блестели — от лунного света, от слёз, от чего-то ещё. — Ты правда готов бросить всё? Школу? Друзей? Эндрю Миллинга? — Я готов бросить всё, кроме тебя. Джеффри закрыл глаза. Пальцы сжались на руке Карага — сильно, до хруста. — Я… — он запнулся. — Слушай, я никогда этого не говорил. Боялся. А теперь говорю, потому что завтра может не наступить. Я люблю тебя, Караг. — Оно наступит. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не позволю ему не наступить. Джеффри открыл глаза, посмотрел — долго, тяжело, как в тот самый первый день. Потом наклонился и поцеловал. Медленно, почти невесомо, будто боялся разбить. — Пойдём, — сказал он, отстраняясь. — Холодно. — Пойдём. Они встали, отряхнули снег. Пошли обратно — разными тропами, как всегда. Но перед тем, как разойтись, Джеффри остановился. — Караг. — М? — Ты пахнешь домом. Даже здесь. — Ты тоже. Джеффри усмехнулся — грустно, почти без надежды — и исчез в темноте. В комнате Караг не мог уснуть. Лежал на спине, смотрел в потолок и слушал, как скрипит дверь у соседей, как кто-то ходит по коридору, как за окном падает снег. Джеффри к нему не пришёл. Лежал на своей кровати, лицом к стене, и почти не дышал. — Джеффри. — М? — Иди сюда. — Не могу. — Почему? — Если приду — не уйду. А завтра опять притворяться. Я не смогу. — Сможешь. Ты сильный. — Я не сильный. Я просто умею прятать слабость. Караг встал, подошёл, сел на край его кровати. Взял за плечо, повернул к себе. Джеффри не сопротивлялся — лёг на спину, уставился в потолок. — Посмотри на меня. Джеффри повернул голову. Глаза сухие, но красные — не спал, наверное, совсем. — Что ты видишь? — Тебя. Моего. Даже если ты не мой. — Я твой. — Голос у Джеффри сел. — Всегда был твоим. С того самого дня, как укусил. Просто боялся признаться. — Теперь признался. — Поздно. — Никогда не поздно. Караг наклонился, поцеловал — в лоб, в щёку, в уголок губ. Джеффри зажмурился, и по щеке скатилась слеза — одна, вторая. — Не плачь. — Я не плачу. Глаза мокрые, потому что не сплю. — Врёшь. — Да. Вру. Он притянул Карага к себе, уткнулся носом в шею, замер. Дышал тепло, прерывисто — всё ещё плакал, но беззвучно, по-волчьи. Когда вой не вырывается наружу, а остаётся внутри. Караг гладил его по спине, чувствовал, как напряжены мышцы, как колотится сердце — слишком быстро для того, кто должен быть сильным. — Всё будет хорошо. Обещаю. — Не обещай. Ты не умеешь. — Научусь. Они лежали, пока луна не начала клониться к горизонту. Потом Джеффри уснул — тяжело, как после долгой болезни, прижимаясь к Карагу всем телом. Караг не спал. Смотрел в потолок и думал о том, что завтра — или послезавтра — или через неделю — им придётся сделать выбор. И надеялся, что они выберут друг друга. Потому что другого выбора у них, кажется, не осталось.