Запах твоей ненависти

Четверг. День, когда Караг понял, что больше не может притворяться. Не перед школой — перед ней они уже давно не притворялись. Не перед стаей — стая приняла, пусть не вся, но те, кто был важен, встали на их сторону. Не перед друзьями — друзья знали, молчали и прикрывали спину. Караг не мог притворяться перед самим собой. Перед тем, что росло внутри него с каждым взглядом Джеффри, с каждым нечаянным прикосновением, с каждым молчаливым «я здесь», которое читалось в серых глазах. Он проснулся рано. Сирена ещё не играла, солнце только начинало золотить края штор, и в комнате стоял тот особенный полумрак, когда все предметы кажутся не совсем настоящими. Джеффри спал рядом, раскинувшись на животе, одеяло сбилось к ногам, обнажая спину — позвонки проступали под бледной кожей, мышцы едва заметно перекатывались при каждом вдохе. Караг лежал, подперев голову рукой, и просто смотрел. Пума внутри довольно мурлыкала, и тепло разливалось от груди к животу, к кончикам пальцев. Хотелось прикоснуться — не для секса, не для утешения, просто чтобы убедиться: он здесь, он настоящий, он не сон. Караг протянул руку и провёл пальцами по позвоночнику Джеффри — от шеи до поясницы, медленно, едва касаясь. Кожа была тёплой, чуть влажной от сна. Джеффри вздохнул, повёл плечом, но не проснулся — только губы шевельнулись, будто он хотел что-то сказать во сне, да передумал. — Спи, — прошептал Караг. — Я рядом. Он встал, оделся и вышел в коридор. Тишина стояла густая, как вода в пруду. Только где-то далеко хлопнула дверь — кто-то пошёл в душ. Караг двинулся к спортзалу — хотел размяться, пока никто не видит. В спортзале было темно, пахло резиновыми матами, старым железом и чуть-чуть — пылью, осевшей на высоких окнах. Караг включил свет, подошёл к турнику, подпрыгнул и повис на руках. Мышцы потянулись, позвонки хрустнули приятно, по-утреннему. Он подтянулся десять раз, потом ещё десять, потом сбил дыхание и просто висел, глядя в потолок, где раскачивалась одинокая лампочка. — Ты рано, — раздался голос от дверей. Караг повернул голову. Тикаани стояла на пороге, в спортивном костюме, с полотенцем через плечо. Волосы собраны в высокий хвост, глаза — холодные, как всегда, но сегодня в них было что-то ещё. Не то чтобы тепло — скорее, понимание. — Не спится, — ответил Караг. — Мне тоже. — Она прошла к тренажёрам, села на скамью для жима лёжа, но штангу трогать не стала. — Думаешь о нём? — О нём. — Он тоже о тебе думает. Всё время. Даже когда не показывает. — Я знаю. — Тогда чего ты боишься? Караг спрыгнул с турника, приземлившись бесшумно, по-кошачьи. Подошёл к окну. За стеклом серело — солнце ещё не взошло, но уже дышало где-то за горизонтом, обещая день без снега. — Я боюсь, что однажды он проснётся и поймёт, что ошибся. Что я не стою того, что он потерял. Отца. Стаю. Будущее. Тикаани усмехнулась — беззлобно, скорее устало. — Ты глупый, — сказала она. — Для пумы. — Спасибо. — Я не шучу. Джеффри не из тех, кто ошибается в таком. Он из тех, кто делает выбор и идёт до конца, даже если этот конец — пропасть. Он выбрал тебя. Значит, ты стоишь. Всё. Караг молчал, глядя, как за окном медленно светлеет небо. — Я тоже когда-то выбрала, — сказала Тикаани тише. — Не любовь — стаю. И пожалела. До сих пор жалею. Не повторяй моих ошибок. Она встала, поправила полотенце и вышла, оставив Карага одного в спортзале, где пахло резиной и её словами. На завтрак он пришёл с Джеффри — вместе, как теперь всегда. Волчий стол принял их молча, но без враждебности. Клифф подвинулся, освобождая место. Тикаани кивнула — коротко, по-свойски. Бо улыбнулся и тут же уткнулся в тарелку, пряча смущение. — Ты сегодня какой-то… — начал Джеффри, накладывая себе яичницу. — Какой? — Не знаю. Задумчивый. Как будто решаешь что-то важное. — Думал о будущем. — И что надумал? — Что оно есть. И что оно — с тобой. Джеффри посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого у Карага внутри всё переворачивалось. — С тобой, — повторил он. — Всегда. Под столом их ноги соприкоснулись. Джеффри не отдёрнул — наоборот, прижался сильнее. Караг чувствовал тепло его тела даже через ткань джинсов. Они завтракали молча. Слова были лишними. Всё нужное уже сказано. После завтрака — биология. Мистер Финч, старый ёж, бубнил про эволюцию хищников, про то, как стайное поведение дало волкам преимущество, а пумы так и остались одиночками. Караг слушал вполуха — мысли были далеко. Джеффри сидел рядом, и его колено касалось колена Карага. Простое прикосновение, которое говорило больше, чем любые лекции. — Караг, — окликнул мистер Финч, поправляя очки. — Ты меня слушаешь? — Да, сэр. — Тогда повтори, почему волки охотятся стаями, а пумы — в одиночку? Караг на секунду задумался. — Потому что волки верят в силу стаи. А пумы — в себя. Но иногда пума находит стаю, которая верит в неё. И тогда она перестаёт быть одиночкой. В классе повисла тишина — та особенная, когда даже скрип ручек замолкает. Джеффри смотрел на Карага, не отрываясь. Холли улыбнулась. Мистер Финч покачал головой. — Не по учебнику, — сказал он. — Но по сути — верно. Садись, Караг. Караг сел. Под партой Джеффри сжал его пальцы — крепко, благодарно, и не отпускал до конца урока. На физкультуре мистер Лоуренс, лев, объявил свободную тренировку. Волки ушли в подвал отрабатывать захваты, а Караг остался в зале — хотел размяться на брусьях. — Один? — спросила Тикаани, подходя. — Один. — Хочешь, составлю компанию? — Хочу. Они тренировались молча. Тикаани делала приседания со штангой, Караг качал пресс на скамье. Пахло потом и железом, и почему-то — свободой. — Знаешь, — сказала Тикаани, отдыхая между подходами, — Джеффри вчера говорил с Клиффом. О том, что хочет нанести твою метку на руку. Караг замер. Сел на скамье, вытирая лоб краем футболки. — Какую метку? — Волки метят свою пару. Татуировка на внутренней стороне запястья. Символ стаи и имя того, кто твоя пара. Он хочет твоё имя. Навсегда. Караг почувствовал, как внутри что-то переворачивается — не от злости, от нежности. От того, что Джеффри готов на такое. Что он хочет носить его имя на себе. Навсегда. — Он не говорил мне. — Он хотел сделать сюрприз. Но я подумала, что ты должен знать. — Спасибо. — Не за что. — Тикаани встала, отряхнулась. — Только не выдавай меня. — Обещаю. Она ушла, оставив Карага одного с мыслью о том, что его имя будет вырезано на коже Джеффри. Как напоминание. Как клеймо. Как признание в любви, которое не смывается. Вечером, в комнате, Караг долго не решался спросить. Джеффри сидел на кровати и чистил нож — тот самый, отцовский, с костяной рукояткой. Лезвие скользило по точильному камню, издавая тихий, ритмичный звук, похожий на дыхание спящего зверя. — Джеффри. — М? — Тикаани сказала, что ты хочешь сделать тату. С моим именем. Джеффри замер. Нож застыл в воздухе. — Она не должна была… — Она хотела, чтобы я знал. — Я хотел сюрприз. — Это и есть сюрприз. Джеффри отложил нож, повернулся к Карагу. Глаза у него были серьёзными — без игры, без привычной защиты. — Я хочу, чтобы ты всегда был со мной. Даже когда меня не будет рядом. Даже когда мы будем далеко. Даже когда умрём. Твоё имя — на моей коже. Навсегда. Караг подошёл, сел рядом, взял его за руку — ту, на которой он хотел сделать тату. Провёл пальцем по внутренней стороне запястья, где тонкая кожа и где бьётся пульс — часто, взволнованно. — Это будет больно, — сказал он. — Знаю. — Ты боишься боли? — Твоя — да. Своей — нет. Караг наклонился и поцеловал его запястье — в то самое место, где будет его имя. — Ты ненормальный. — Твой ненормальный. — Мой. Джеффри улыбнулся — впервые за долгое время открыто, беззащитно. — Я люблю тебя. — Я знаю. — Скажи. — Я люблю тебя, Джеффри. Волк. Альфа. Мой. Они поцеловались — долго, медленно, смакуя каждое прикосновение. Караг чувствовал вкус Джеффри — мятный, солёный, свой. Чувствовал его дыхание, его пульс, его желание. — Останься сегодня, — прошептал Джеффри. — Я всегда остаюсь. — Останься не как сосед. Как пара. Караг не ответил. Он просто лёг на его кровать, притянул к себе, обнял — крепко, по-звериному. Джеффри уткнулся носом в его шею, вздохнул и затих. — Ты пахнешь домом. — А ты — свободой. — Мы свободны? — Теперь — да. За окном темнело. Где-то за лесом вставала луна — почти полная. Караг закрыл глаза и подумал, что свобода — это не когда тебя не держат. Свобода — когда ты остаёшься по своей воле. И он оставался. Потому что хотел. Потому что не мог иначе. Ночью Караг проснулся оттого, что Джеффри не спал. Лежал на спине, глядя в потолок, и его рука — та самая, на которой будет тату — сжимала край простыни. — Ты чего не спишь? — Думаю. — О чём? — О том, как сделать это правильно. Чтобы ты не передумал. — Я не передумаю. — Откуда ты знаешь? — Потому что я уже решил. В тот день, когда ты укусил меня. Джеффри повернул голову, посмотрел на него. В темноте его глаза блестели — как у волка на охоте. — Ты был в крови, — сказал он. — А сказал, что не кусаешься. — Не кусался тогда. — А теперь? — Теперь — если ты попросишь. Джеффри усмехнулся, потянулся и поцеловал — коротко, по-ночному, едва коснувшись губ. — Спи, — сказал он. — Завтра новый день. — А послезавтра? — Тоже новый. — И через неделю? — Тоже. Караг закрыл глаза и подумал, что завтра — не важно. Важно — сейчас. Сейчас он здесь, с ним, в одной постели, под одним одеялом, с одним будущим на двоих. Он заснул с улыбкой.