Запах твоей ненависти

Пятница. Караг проснулся оттого, что Джеффри не было рядом. Вообще. Ни на его кровати, ни на своей — только смятая простыня и запах. Мускус, мята и под ними — что-то острое, кислотное, чего Караг никогда раньше не чувствовал. Запах страха. Он сел, потёр лицо, пытаясь проснуться до конца. На тумбочке лежала записка. Почерк Джеффри — знакомый, с острыми углами, но буквы плясали, будто рука дрожала, когда он писал: «Прости. Я не могу. Не ищи меня. Д.» Караг сжал бумагу в кулаке. Комок подкатил к горлу, пума внутри зарычала — не от злости, от боли. Он оделся за секунду и вылетел в коридор. Субботнее утро, все спят. Тишина стояла густая, неестественная. Он пробежал мимо комнаты Холли, мимо Брэндона, мимо лестницы, мимо столовой, мимо спортзала. Заглянул на крышу — пусто. В подвал — пусто. В душевую — пусто. Только эхо шагов металось по каменным стенам. Тикаани стояла у выхода на задний двор и курила, прислонившись плечом к дверному косяку. — Ты его видел? — голос у Карага сорвался на бегу. — Видела. Ушёл в лес. Час назад. Сказал тебя не будить. — И ты послушалась? — Я ждала тебя. Тикаани отшвырнула сигарету в снег, придавила носком кроссовки. Посмотрела на Карага долгим взглядом — тем самым, волчьим, который не умеет врать. — Он сказал, что не может быть с тобой. Боится, что отец вернётся и убьёт тебя. Сказал — лучше уйти самому, чем стоять и смотреть, как ты умираешь. — Дурак, — выдохнул Караг. — Дурак, идиот, упрямый волк. — Не трус. Он боится за тебя. Это другое. — Это то же самое. — Караг уже натягивал куртку, застёгивая молнию рывком, так что зубцы разошлись и пришлось начинать заново. — Если он уйдёт, я умру. Не от клыков его отца — от того, что без него нечем дышать. Тикаани молчала. Потом кивнула — коротко, по-волчьи. — Тогда беги. Лес ты знаешь. Найди его. Караг побежал. Лес встретил его холодом и тишиной. Снег почти сошёл, но земля оставалась мокрой, скользкой, с проплешинами чёрного мха и прошлогодней листвы. Пахло прелыми листьями, талой водой и чем-то ещё — близкой весной, хотя до неё оставались недели. Караг не разбирал тропы — бежал напрямик, через кусты, через лужи, через валежник. Ветки хлестали по лицу, кроссовки промокли насквозь, но он не замедлялся. Пума внутри вела его — чутьё, которое не обманывало. Запах Джеффри становился гуще, отчётливее, и под мускусом и мятой всё ещё пульсировал тот самый кислотный, едкий — страх, смешанный с отчаянием. Он нашёл его у старой сосны — их места. Джеффри сидел на корточках, обхватив колени руками, и смотрел в землю. Плечи дрожали. Он даже не обернулся на шаги — значит, услышал раньше, просто не хотел поднимать головы. — Джеффри. — Не подходи. — Голос глухой, надтреснутый. — Посмотри на меня. — Я сказал — не подходи, Караг. Караг подошёл. Сел рядом прямо на холодную, мокрую землю. Не касался — просто сидел. Между ними легла тишина, и только ветер шевелил голые ветки сосны, да где-то далеко стучал дятел. — Ты дурак, — сказал Караг наконец. — Знаю. — Ты думаешь, если уйдёшь, мне станет легче? — Да. — Не станет. Мне станет хуже. Гораздо хуже. Я умру — медленно, каждый день, по кусочку. Без тебя я не живу, Джеффри. Я существую. Джеффри поднял голову. Глаза красные, опухшие — он плакал. Долго. Сильно. По-волчьи — беззвучно, но так, что всего выворачивало наизнанку. — Я не могу смотреть, как ты умираешь. Он убьёт тебя. Я знаю — я знаю его. Он не остановится, пока не заберёт у меня всё. — Тогда будем защищаться вместе. — Он сильнее. — Мы сильнее. — Ты не знаешь его. — А ты не знаешь меня. Они смотрели друг на друга — два хищника, два врага, два любовника. Снег под ними таял, просачиваясь холодом сквозь джинсы, но ни один не двигался. Между ними висела правда — тяжёлая, острая, как лезвие отцовского ножа. — Я не хочу тебя терять, — прошептал Джеффри. Голос сорвался на конце фразы. — Тогда не уходи. — А если он придёт? — Тогда встретим его. Вместе. — Вместе, — повторил Джеффри, пробуя слово на вкус. — Как это — вместе? — Это значит — ты не один. Никогда. Даже в самой тёмной ночи. Даже когда кажется, что выхода нет. Даже когда страшно. Джеффри зажмурился. Пальцы его впились в мёрзлую землю, обдирая мох, обнажая спутанные корни. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю, что мне страшно. Страшно, что это отнимут. Страшно, что я не выдержу. Страшно, что ты однажды посмотришь на меня и увидишь не меня, а того волка, который хотел тебя убить. — Я вижу тебя, — сказал Караг. — Только тебя. С первого дня. Даже когда ты кусал меня, я видел тебя — не врага, не альфу. Тебя. Джеффри открыл глаза. В них стояли слёзы, но сквозь них пробивалось что-то ещё. Облегчение. Надежда. — Ты ненормальный. — Твой ненормальный. — Мой. Они не целовались. Не обнимались. Просто сидели рядом на холодной земле и дышали одним воздухом — тем, что пах лесом, талым снегом, приближающейся весной и ими. — Что мы будем делать? — спросил наконец Джеффри. — Жить. — А если он вернётся? — Встретим. — А если проиграем? — Не проиграем. — Откуда ты знаешь? Караг повернулся к нему, взял за руку — холодную, дрожащую, с налипшей на пальцы землёй. — Потому что я не позволю. Потому что ты — моя пара. Потому что я люблю тебя. Потому что любовь сильнее страха. Джеффри посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого у Карага внутри всё переворачивалось. — Ты правда веришь в это? — Верю. — Тогда и я буду верить. Он сжал пальцы Карага — крепко, как тогда, в самый первый раз, на тренировке в подвале. И они поднялись и пошли обратно. Вместе. Не разными тропами, не прячась. Вместе. В комнате Караг закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Джеффри стоял посреди комнаты, глядя в пол. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказал он. — Если когда-нибудь придётся выбирать между твоей жизнью и своей — я выберу твою. — Не надо. — Надо. Ты — всё, что у меня есть. — А ты — всё, что есть у меня. Они смотрели друг на друга — два хищника, которые перестали быть врагами и научились быть собой. — Иди сюда. Джеффри подошёл. Караг обнял его — крепко, по-звериному, всем телом. Чувствовал, как колотится его сердце, как дрожат плечи, как пахнет от него лесом, страхом и облегчением. — Никогда больше не уходи. — Обещаю. — Врёшь. — Да. Но я буду стараться. Караг усмехнулся — сквозь слёзы, которые не сумел удержать. — Дурак. — Твой дурак. — Мой. Они стояли так, наверное, час. Луна поднялась над крышами, заглянула в окно, нарисовала на полу серебристые квадраты. Снег больше не падал. — Караг. — М? — Ты будешь скучать по этому дню? — А ты? — Я запомню его навсегда. День, когда я чуть тебя не потерял. И день, когда ты меня нашёл. — Я всегда буду тебя находить. Куда бы ты ни спрятался. Как бы далеко ни убежал. Джеффри поднял голову, посмотрел на него. Глаза блестели — от луны, от слёз, от чего-то ещё, чему Караг так и не придумал названия. — Я люблю тебя. — Я знаю. — Скажи. — Я люблю тебя, Джеффри. Волк. Альфа. Мой. Они поцеловались — долго, медленно, как тогда, под сосной, в самый первый раз. Нежно. Дома. — Идём спать. — Идём. Легли в одну постель — теперь всегда в одну. Джеффри придвинулся, уткнулся носом в шею Карага и затих. — Ты пахнешь домом. — А ты — свободой. — Мы свободны? — Теперь — да. Караг закрыл глаза. Думал о том, что страх — это не конец. Страх — это начало. Начало борьбы. Начало выбора. Начало любви, которая сильнее всего. Он заснул с улыбкой.