Запах твоей ненависти

Суббота. Караг проснулся оттого, что солнце било прямо в глаза — шторы они вчера задёрнуть забыли, так и уснули, провалившись в сон без оглядки. Джеффри лежал рядом, раскинувшись на спине: одна рука закинута за голову, другая прижимает к себе край одеяла, будто он и во сне боялся остаться без опоры. Светлые волосы разметались по подушке, на щеке отпечатался шов от наволочки, ресницы чуть подрагивали — он видел какой-то сон. Без напряжения в челюсти, без обычной защитной усмешки он выглядел младше. Просто парень, который наконец выспался. Караг не двигался. Пума внутри довольно жмурилась, свернувшись клубком где-то под рёбрами. Вчерашний день был тяжёлым — побег, лес, слёзы, слова, которые рвали горло, — но они выдержали. Джеффри не ушёл. Он вернулся. И теперь лежал здесь, живой, тёплый, настоящий. Джеффри пошевелился, ресницы дрогнули, глаза открылись — сначала мутные, со сна, потом сфокусировались и узнали. — Ты смотришь на меня, — голос хриплый, не до конца проснувшийся. — Смотрю. — Долго? — Часа два, не меньше. — Псих. — Твой псих. Он усмехнулся, потянулся, сел, запустил пальцы в спутанные волосы. Одеяло сползло, открывая плечи и ключицы. — Что сегодня? — Суббота. Ничего. — В лес хочешь? — Хочу. Собирались молча, без спешки. Караг натянул старую кофту с вытянутыми рукавами, Джеффри — ту самую майку-алкоголичку, в которой спал, сверху накинул куртку нараспашку. Кроссовки, шапки. В коридоре стояла тишина — суббота, все отсыпаются после учебной недели. Лес встретил их морозной свежестью и тишиной. Снег почти сошёл, обнажив чёрную, набухшую влагой землю, прошлогоднюю листву и первые робкие ростки — хотя до настоящей весны было ещё далеко. Воздух пах сыростью, прелью и чем-то неуловимым, что обещало скорые перемены. Они шли не по тропе — просто так, куда глаза глядят. Под ногами хлюпало, ветки цеплялись за одежду. — Помнишь, как мы бегали здесь в первый раз? — спросил Джеффри, останавливаясь у знакомой развилки. — Ты хотел меня догнать. — И не догнал. — Потому что пумы быстрее. — Потому что я не хотел догонять. — Джеффри сорвал сухую травинку, покрутил в пальцах. — Я хотел, чтобы ты убежал. Чтобы я мог тебя искать. Караг остановился, посмотрел на него. Солнце пробивалось сквозь голые ветки, рисуя на лице Джеффри светлые полосы. — Ты странный. — А ты — нет? — Тоже. Мы оба странные. — Вот и отлично. Они шли дальше, не держась за руки, но рядом — плечом к плечу, как два зверя, которые делят одну территорию и больше не оспаривают границы. К завтраку вернулись продрогшие, с мокрыми кроссовками и раскрасневшимися щеками. В столовой было шумно — суббота, все выспались и теперь навёрстывали разговоры. Но когда Караг и Джеффри вошли, шум стал немного тише. Не резко — так, на полтона. Караг заметил сразу. — На нас смотрят. — Пусть смотрят. — Не так, как раньше. Джеффри повернул голову, обвёл зал быстрым, цепким взглядом. Действительно — взгляды изменились. Не враждебные, не любопытные. Что-то среднее. Осуждающее. — Слухи, — сказал он негромко, беря поднос. — Они всегда были. Просто теперь — о нас. Они сели за волчий стол. Клифф подвинулся, освобождая место. Тикаани кивнула — коротко, как всегда. Бо улыбнулся, но улыбка вышла нервная, дёрганая. — Что стряслось? — спросил Караг, наклоняясь к Тикаани. — Ничего, — ответила она, не поднимая глаз от чашки. — Просто вчера вечером кто-то пустил слух, что вы… ну. — Что? — Что вы спите вместе. Не как соседи. Как любовники. Караг почувствовал, как к щекам приливает жар. Джеффри замер с вилкой на полпути ко рту. — Это правда, — сказал он, и голос его прозвучал громче, чем нужно. — Мы спим вместе. И что? Тикаани пожала плечами. — Ничего. Но не все это принимают. — Кто не принимает? — Младшие. Несколько волков из третьей партии. Они шепчутся, что это ненормально. Что альфа не может быть с пумой. Что ты должен уйти. Джеффри положил вилку. Лицо его окаменело — то самое выражение, с которым он когда-то стоял на крыльце перед отцом. — Кто именно? — Не скажу. Не сейчас. — Тикаани. — Я сказала — не сейчас. Не при всех. Джеффри сжал кулаки, но Караг под столом накрыл его руку своей — легонько, успокаивающе. — Потом, — сказал он тихо. — Разберёмся потом. Сейчас — завтракаем. Джеффри выдохнул, кивнул. Снова взял вилку. Но ел механически, не чувствуя вкуса. Караг тоже жевал, но еда не лезла в горло. После завтрака Караг направился в гостиную. Холли уже сидела там с Брэндоном, Дорианом и Нимблом. На столике — пустые чашки из-под чая и крошки от печенья. Пахло корицей и тревогой. — Слышал уже? — спросила Холли, едва он опустился на диван. — Слышал. — Это уже по всей школе. Даже травоядные обсуждают. — И что говорят? — Разное. Кто-то считает, что это круто — альфа и пума, как в легендах. Кто-то — что это неправильно, против природы. Кто-то требует, чтобы Джеффри ушёл с поста альфы. Кто-то — чтобы ты вообще убрался из школы. Караг молчал. Пума внутри рыкнула — не от страха, от злости. Нимбл, сидевший в углу с блокнотом, тихо подал голос: — Караг, я тут нарисовал… Не вас. Ну, не целиком. Только ваши глаза. Он протянул листок. На рисунке были два глаза — янтарный волчий и серо-зелёный кошачий, — нарисованные так близко, что зрачки почти соприкасались. Ни тел, ни лиц — только глаза. И в них читалось всё, что словами было не передать. — Это очень красиво, — сказал Караг. — Это правда, — ответил Нимбл. — Вы смотрите друг на друга, и всё остальное исчезает. Я просто нарисовал то, что вижу. Караг провёл пальцем по краю рисунка. — Спрячь. Никому не показывай. — Даже Холли? — Даже Холли. Нимбл кивнул, бережно вложил листок обратно в блокнот и прижал его к груди. — Ты ему доверяешь? — спросил Дориан, когда кролик скрылся за дверью. — Больше, чем себе. После обеда Джеффри собрал стаю. Не всех — только тех, кому доверял без оговорок. Клифф, Тикаани, Бо, ещё трое волков из ближнего круга — те, кто был с ними в лесу в полнолуние. Караг сидел рядом — не как гость, как член стаи. Так было решено. — Я знаю о слухах, — начал Джеффри, обводя всех взглядом. — Знаю, что не все согласны. Знаю, что некоторые считают, будто я должен уйти. — Никто так не считает, — подал голос Клифф. — Некоторые считают. Я чувствую. Волки чувствуют такие вещи. — И что ты намерен делать? — спросила Тикаани. — Говорить. Объяснять. Доказывать, что я не предал стаю. Что Караг — не враг. Что он — моя пара. Что это не прихоть и не блажь. Это выбор. Мой. Окончательный. Тикаани кивнула. Клифф скрестил руки на груди. — Мы с тобой, — сказал он. — Всегда были и будем. — Спасибо. Джеффри посмотрел на Карага. Тот встретил его взгляд и кивнул. — Вместе, — сказал Джеффри. — Вместе, — повторил Караг. Вечером они сидели в комнате. Джеффри — на кровати, поджав под себя ногу, Караг — на подоконнике с гитарой на коленях. — Сыграй что-нибудь. — Что? — Не важно. Просто сыграй. Караг тронул струны — тихо, почти неслышно. Мелодия получилась грустная, но не печальная. Скорее — выжидательная. Как будто она спрашивала о чём-то, но не ждала немедленного ответа. — Караг. — М? — Ты не боишься завтра? — Нет. — А зря. — Почему? — Потому что завтра слухи станут громче. И послезавтра. И через неделю. Они не исчезнут. Они будут расти, пока кто-то не решит действовать. — Пусть действуют. Мы ответим. — Как? — Вместе. Джеффри посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого внутри всё переворачивалось. — Ты правда веришь, что мы сможем? — Верю. — Тогда и я буду верить. Караг отложил гитару, подошёл, сел рядом. Взял Джеффри за руку — тёплую, чуть шершавую. — Мы уже прошли через худшее. Слухи — это просто слова. Слова не убивают. — От слов тоже бывает больно. — Знаю. Но мы сильнее. Джеффри вздохнул, придвинулся ближе и уткнулся носом в плечо Карага. Тот почувствовал, как его ресницы щекочут кожу. — Знаешь, чем от тебя пахнет? — пробормотал Джеффри. — Домом. — Нет. Сегодня — весной. Хотя до неё ещё месяц. — А от тебя — будущим. — Хорошим? — Нашим. За окном темнело. Где-то за лесом вставала луна — почти полная, почти как в ту ночь, когда всё началось. Караг закрыл глаза и подумал, что слухи — как ветер. Они дуют, но не могут сломать дерево, у которого глубокие корни. Их корни были глубокими. Они выдержат.