Запах твоей ненависти

Воскресенье. День, когда тишина лопнула. Караг проснулся от того, что в комнате было слишком холодно. Окно приоткрыто — Джеффри забыл закрыть с вечера, или открыл специально, чтобы проветрить голову. Сам он стоял у подоконника, голый по пояс, и смотрел во двор. Светлые волосы падали на лоб, спина была напряжена так, что позвонки проступали бугорками, а пальцы сжимали край подоконника — костяшки побелели, будто он пытался раздавить дерево. — Ты чего не спишь? — Караг сел на кровати, простыня сползла, и холодный воздух тут же пробежал мурашками по груди. — Не могу. — Джеффри даже не обернулся. Голос звучал глухо, как из-за закрытой двери. — Смотрю на них. — На кого? — На тех, кто собрался у ворот. Караг поднялся, подошёл, встал рядом. За стеклом, у главного входа в школу, стояла группа волков — не из их стаи, чужие. Семь, восемь, десять — он не стал считать. В центре, как и в прошлый раз, возвышался седой мужчина в чёрной куртке. Отец Джеффри. Только теперь он пришёл не с визитом — с войной. — Он вернулся, — сказал Караг. — Вернулся. И притащил с собой двенадцать лучших бойцов стаи. Тех, кто ещё помнит, как мы гоняли медведей в горах. — Что ему нужно на этот раз? — Я. Ты. Или наша смерть. — Джеффри усмехнулся, но усмешка вышла кривой, без тени веселья. — Он не уйдёт, пока не получит одно из трёх. Караг молчал. Пума внутри подобралась, как перед прыжком: не испуганно — настороженно. Каждый мускул натянулся струной. — Сколько их? — спросил он. — Двенадцать. Все взрослые, опытные, злые. Они не простят мне прошлого раза. И ему не простят, если он опять отступит. — А наши? — Наши — в школе. Человек двадцать, если считать всех, кто может драться. Но половина из них — щенки, которые первый раз обратились только в прошлом году. И не все готовы идти против своего вида. — Ты с ними говорил? — Нет. — Джеффри наконец повернулся. Глаза сухие, но под ними залегли глубокие тени, а веки припухли — он не спал, наверное, вообще. — Я знаю свою стаю. И знаю, как пахнет страх. — От тебя он тоже пахнет, — тихо сказал Караг. — Да. Но не за себя. Джеффри шагнул к нему, взял за плечи — не грубо, но крепко, будто хотел убедиться, что Караг настоящий, что он здесь. — Я не хочу, чтобы ты дрался. — А я не хочу, чтобы ты дрался один. — Караг… — Нет. — Караг перехватил его запястья, сжал. — Не начинай. Мы вместе — это значит вместе. Или я ухожу с тобой, или я остаюсь и дерусь рядом. Третьего нет. Джеффри смотрел на него долго — так долго, что Караг успел насчитать десять ударов собственного сердца, гулко отдававших в ушах. Потом волк прижался лбом к его лбу и закрыл глаза. — Ты ненормальный. — Твой ненормальный. — Мой. Они стояли так, наверное, минуту. Солнце поднималось над крышами, золотило их лица, а внизу, у ворот, волки переминались с ноги на ногу, и пар от их дыхания поднимался в морозный воздух. — Пора, — сказал Джеффри. — Пора. Одевались молча, быстро. Караг натянул чёрную футболку, плотные джинсы, кроссовки, которые не скользят. Джеффри — старую кожаную куртку, ту самую, в которой когда-то ходил в отцовской стае. На поясе закрепил нож — тот самый, с костяной рукояткой, отцовский подарок. В коридоре их уже ждали. Тикаани стояла у лестницы, скрестив руки на груди. Клифф возвышался рядом, огромный, как скала. Бо жался за ними — мелкий, нервный, с круглыми, перепуганными глазами. Холли держалась чуть в стороне, с ней Брэндон и Дориан. Нимбл прятался за её спиной, но выглядывал — любопытный, испуганный, храбрый. — Мы с тобой, — сказала Тикаани. — Все? — спросил Джеффри, обводя их взглядом. — Не все, — ответил Клифф. — Но те, кто не боится. — Я не боюсь, — пискнул Бо. — Ну, может, чуть-чуть. Но я с вами. Джеффри кивнул. Посмотрел на Холли. — А ты? — Я белка. — Она пожала плечами, и голос её прозвучал почти буднично. — Я не умею драться, но я умею быстро бегать и громко кричать. Если что — я подниму Лиссу Кристалл и всех учителей. Пусть вызывают подкрепление. — Умно, — сказал Караг. — Я же белка. Мы выживаем за счёт ума. Она улыбнулась, но улыбка дрожала, и пальцы теребили край кофты. Они вышли на крыльцо. Отец Джеффри стоял внизу, в окружении своих волков. Двенадцать взрослых самцов — широкоплечих, с тяжёлыми челюстями и холодными, ничего не выражающими глазами. Пахло от них мускусом, доминированием, старым потом и железом — кто-то пришёл с оружием, не только с клыками. — Сын, — произнёс отец, когда Джеффри показался на ступенях. — Я пришёл забрать тебя домой. Последний раз предупреждаю. — Я уже дома. — Голос Джеффри прозвучал ровно, но Караг видел, как напряглась его шея, как заходили желваки на скулах. — Этот дом — не для тебя. Здесь живут слабаки и изгои. — Значит, я — изгой? — Ты предатель. — Отец выплюнул это слово, как кость. — Ты выбрал пуму вместо стаи. Любовь вместо долга. — Я выбрал себя. — Джеффри шагнул вперёд, и его подошвы гулко стукнули по каменной ступени. — Выбрал быть собой, а не твоей копией. Не твоим ручным волком. Отец усмехнулся — жёстко, без тени тепла. Обернулся к своим. — Вы слышали? Он выбрал себя. Альфа, который думает только о себе. Таких волков мы в стае не держим. За его спиной раздался низкий, утробный рык. Волки оскалились, кто-то припал на передние лапы, готовый к броску. Джеффри не шелохнулся. Стоял на крыльце, как вкопанный, и смотрел отцу в глаза. — Чего ты хочешь? — спросил он. — Чтобы ты вернулся. — А если нет? — Тогда я заберу тебя силой. — А Карага? — Карага я убью. — Отец перевёл взгляд на него, и Караг почувствовал, как этот взгляд скользит по лицу — оценивающий, брезгливый. — Он — причина твоего падения. Без него ты станешь прежним. Караг выступил вперёд, плечом к плечу с Джеффри. Пума внутри вздыбила шерсть — не от страха, от ярости. — Я здесь, — сказал он. — Ты хотел меня увидеть? Смотри. — Ты, — процедил отец. — Ты — тот, кто украл моего сына. — Я никого не крал. Он пришёл сам. И остался сам. — Ты околдовал его. Пума — хитрый зверь. — А волк — упрямый. Ваш сын упрямее вас. Он сделал выбор. Я только принял его. — Ты принял моего сына? — Отец шагнул вперёд, и снег хрустнул под его ботинками. — Как вещь? Как игрушку? Как добычу? — Как пару. Как равного. Как того, кого я люблю. Повисла тишина — такая, что было слышно, как ветер шевелит голые ветки клёнов у ворот. Даже волки за спиной отца перестали рычать. — Любовь. — Отец выговорил это слово с таким отвращением, будто оно жгло ему язык. — Щенячьи сопли. Любовь не делает альфу сильнее. Она делает его слабым. — Тогда почему вы боитесь? — спросил Караг, и голос его прозвучал спокойно, почти лениво. — Почему пришли с двенадцатью волками, если мой Джеффри такой слабый? Почему не можете забрать его в одиночку, без подмоги? Отец побагровел. Кулаки его сжались, на виске запульсировала жила. — Ты смеешь учить меня, щенок? — Я не учу. Я констатирую. Вы боитесь. Боитесь, что ваш сын оказался сильнее вас. Боитесь, что он выбрал любовь, а вы — никогда не умели. Боитесь, что он счастлив, а вы — нет. И никогда не были. — Замолчи! Отец шагнул к крыльцу — но Джеффри мгновенно встал между ними. Движение было быстрым, почти звериным. — Не подходи. Ты его не тронешь. — Ты будешь защищать пуму против отца? — Буду. До конца. — Тогда ты забыл, кто ты. — Я волк. Но не такой, как ты. Отец смотрел на него — и Караг видел, как в его глазах что-то меняется. Не смягчается — нет. Проступает что-то, похожее на горькое признание. Или на сожаление. Или на зависть — зависть к тому, чего у него самого никогда не было. — Ты вырос, — сказал он наконец. — Жаль, что вырос не в ту сторону. Он повернулся к своим волкам. — Мы уходим. — Отец… — Не зови меня так. — Он не обернулся, уже шагая к машине. — У тебя больше нет отца. Волки потянулись за ним — молча, не поднимая глаз. Через минуту двор опустел. Остались только следы шин на мокром асфальте и примятая трава там, где стояли чужаки. Джеффри не двигался. Плечи его дрожали — едва заметно, но Караг видел. Он подошёл, встал рядом, положил руку на плечо. — Ты как? — Жить буду. — Голос глухой, но ровный. — Он вернётся? — Не знаю. Может, да. Может, нет. Сейчас он зол. Зол — значит, ещё не всё решил. — А если вернётся? — Тогда мы будем готовы. — Джеффри повернулся к нему. В глазах стояли слёзы, но он не плакал. — Я потерял отца. Окончательно. Но ты здесь. — Я не замена. — Ты не замена. Ты — то, ради чего стоит терять. Караг притянул его к себе, обнял — крепко, по-звериному, всем телом. Чувствовал, как колотится сердце Джеффри, как подрагивают плечи, как пахнет от него — утренним холодом, кожей, страхом, который ещё не отпустил, и облегчением, которое только начинало проступать. — Всё будет хорошо, — сказал он в плечо. — Врёшь. — Да. Но я буду стараться. Джеффри усмехнулся — сквозь невыплаканные слёзы, криво, но искренне. — Ты воруешь мои фразы. — Ты воруешь моё сердце. — Оно и так моё. — Знаю. Они стояли на крыльце, обнявшись, пока солнце не поднялось выше и не залило двор жидким зимним светом. А потом — пошли обратно. Не завтракать — просто посидеть в тишине, прийти в себя. В гостиной их уже ждали. Холли сидела на диване, поджав ноги, Брэндон стоял у окна, Дориан нервно поправлял воротник. Нимбл, как всегда, пристроился в углу с блокнотом. Когда Караг и Джеффри вошли, все подняли головы — но никто не задал ни одного вопроса. — Мы видели в окно, — сказала Холли. — Как они уехали. — Уехали, — подтвердил Караг. — Это навсегда? — Не знаю. Но сейчас — да. Она кивнула, и на этом разговор закончился. Никто не стал расспрашивать, никто не лез с утешениями. Просто подвинулись, освобождая место на диване. Просто поставили перед ними две кружки с горячим чаем. Просто были рядом. Караг поймал взгляд Нимбла. Тот держал в руках блокнот, но на этот раз ничего не протягивал — только посмотрел на Карага своими большими, вечно испуганными глазами и едва заметно улыбнулся. И этого оказалось достаточно. Вечером они вернулись в комнату. Джеффри сел на кровать, скинул куртку, стянул футболку через голову и остался сидеть, глядя в пол. Караг опустился рядом. — О чём думаешь? — О том, что сегодня всё могло кончиться иначе. Если бы он дал команду — нас бы разорвали. Даже с Тикаани, даже с Клиффом. Двенадцать матёрых волков против горстки школьников. Это не бой, это бойня. — Но он не дал команду. — Потому что я смотрел ему в глаза. Я не отвёл взгляд. Если бы я моргнул, если бы я показал страх — он бы спустил их. Но я смотрел. И он понял: я не отступлю. — Ты не отступил. — Из-за тебя. — Джеффри поднял голову, встретил его взгляд. — Если бы ты не стоял рядом, если бы ты не сказал то, что сказал… я бы, может, и не смог. — Смог бы. Ты сильнее, чем думаешь. Джеффри покачал головой, но спорить не стал. Протянул руку и взял ладонь Карага в свою — просто держал, перебирая пальцы. — Знаешь, что я понял сегодня? — спросил он. — Что? — Что я больше не боюсь его. Я боялся всю жизнь — с детства, с тех пор, как помню себя. А сегодня, когда он стоял передо мной со всей своей стаей, я понял: он просто старый, злой волк. И он одинок. У него нет никого, кто встал бы за него так, как ты встал за меня. — У него есть стая. — Стая — это не любовь. Стая — это страх и подчинение. А любовь — это когда ты выходишь против двенадцати волков и не делаешь ни шагу назад. Караг не ответил. Наклонился, поцеловал Джеффри в висок — туда, где пульсировала тонкая голубая жилка. Почувствовал, как тот выдыхает и опускает плечи. — Сегодня был тяжёлый день, — сказал Караг. — Да. — Но мы справились. — Справились. — А завтра будет легче. — Откуда ты знаешь? — Потому что мы — вместе. А вместе — всегда легче. Джеффри посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого у Карага внутри всё переворачивалось. — Ты правда так думаешь? — Знаю. — Тогда я тебе верю. Они легли в одну постель — теперь всегда в одну. Джеффри придвинулся, уткнулся носом в шею Карага и затих. За окном темнело, где-то за лесом вставала луна — почти полная, почти как в ту ночь, когда всё началось. — Караг, — прошептал он. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю. — Скажи. — Я люблю тебя, Джеффри. Волк. Альфа. Мой. — Мой, — повторил он и закрыл глаза. Караг лежал, глядя в потолок, и думал о том, что скандал — это не конец. Скандал — это начало. Начало настоящей борьбы. Начало настоящего выбора. Начало любви, которая сильнее страха. Сильнее стаи. Сильнее всего, что пытается её сломать. Он заснул с улыбкой.