Запах твоей ненависти

Ночь. Та самая, когда маски сбрасываются окончательно. Когда нет зрителей, нет стаи, нет школы — только двое в комнате, которая пахнет мятой, мускусом и чем-то ещё, чему нет названия, но что бывает у тех, кто прошёл через ад и остался живым. Караг не спал. Лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как дышит Джеффри — часто, прерывисто, не сонно. Волк прижимался к его плечу, и его пальцы впивались в руку Карага с такой силой, что на коже оставались белые следы. — Джеффри, — позвал Караг тихо. — М? — Голос прозвучал глухо, надорванно, будто он кричал весь день, но без звука. — Ты не спишь. — Не могу. — Хочешь поговорить? — Не знаю. — Джеффри помолчал, и Караг почувствовал, как напряглись его плечи. — Я хочу, чтобы ты знал: то, что я сказал сегодня в подвале… это был не я. Это говорил страх. Это отец, который даже на расстоянии дёргает за ниточки. Это трусость — я думал, что так спасу тебя, а сделал только больнее. — Я знаю. Я понял это сразу, как только ты открыл рот. — Понял? — Джеффри чуть отстранился, вглядываясь в его лицо. В темноте глаза у него блестели — не от гнева, от влаги. — Твои глаза говорили другое. Они кричали «помоги», а рот выплёвывал «уходи». Я видел разницу. Джеффри опустил голову, уткнулся лбом в плечо Карага. — Я ненавижу себя. За то, что сделал тебе больно. За то, что не смог защитить тебя от самого себя. За то, что я трус. — Ты не трус. — Я при всех сказал, что ты мне не нужен. Что ты ошибка. Что твой запах — вонючий. — Он сглотнул, и голос прервался. — А ты пахнешь домом. Ты единственное, что пахнет домом. — Слова — это воздух. — Караг поднял руку, провёл пальцами по его щеке — мокрой, холодной, с дорожками от слёз. — Они уходят. А то, что между нами, — остаётся. Его не выдуть, как дым. Не смыть, как кровь. Оно внутри. Под кожей. В костях. В том месте, где у волка метка, а у пумы — шрам от твоего укуса. Джеффри зажмурился. Губы у него дрожали. — Я так боюсь. Боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь: я не стою того, что ты теряешь. Семью, покой, нормальную жизнь. Ты мог бы быть с кем-то, кто не приносит с собой войну. Караг сел на кровати, притянул Джеффри к себе, обнял так, чтобы тот чувствовал тепло его тела, биение сердца, ровное дыхание — то, которое не сбивалось, даже когда страшно. — Послушай меня. Я не хочу «кого-то нормального». Нормальное — это скучно. Это когда нет вот этого, — он прижался губами к его виску, — когда сердце не выпрыгивает из груди при одном взгляде. Я выбрал тебя. Не спокойного, не безопасного. Тебя. Со всеми твоими демонами, с отцом, со стаей, с войной, которая идёт за тобой по пятам. Я выбрал это. — Ты идиот, — прошептал Джеффри в его плечо. — Твой идиот. — Мой. Джеффри поднял голову. Слёзы текли по его щекам — беззвучно, как у волков, которые не умеют плакать в голос. Вой — не для людей, вой — для луны. — Я плачу. Я не плакал с детства, а сейчас — не могу остановиться. — Не останавливайся. Иногда надо плакать, чтобы смыть то, что внутри. — Что внутри? — Боль. Страх. Всё, что ты копил годами. Всё, что не давало тебе дышать полной грудью. Джеффри всхлипнул — первый раз за ночь громко, по-человечески, и тут же зажал рот рукой, испуганно покосившись на дверь. — Никого нет. Только мы. Ты можешь кричать, если хочешь. — Не могу. Если я сейчас закричу — я не остановлюсь. Буду кричать всю ночь. Всю жизнь. Я столько лет молчал, что внутри — ураган. — Тогда не кричи. Просто будь здесь. Со мной. Плачь, если хочется. Молчи, если хочется. Я никуда не уйду. Джеффри снова уткнулся носом в его плечо. Тело его сотрясали беззвучные рыдания — плечи дрожали, спина выгибалась, пальцы впивались в футболку Карага, как в единственный якорь. Караг гладил его по голове — медленно, тяжело, как гладят раненого зверя, которому нельзя помочь ничем, кроме как быть рядом. — Ты не один. Ты никогда больше не будешь один. Даже если весь мир отвернётся — я останусь. — А если ты умрёшь? — прошептал Джеффри. — Не умру. — А если? — Тогда я буду ждать тебя там, где мы встретимся. В лесу. Под старой сосной. На поляне, где ты впервые меня укусил. Джеффри замер. Потом поднял голову, посмотрел на него заплаканными глазами — красными, опухшими, но в их глубине уже не было пустоты. Была надежда. — Ты правда веришь в это? — Верю. — Тогда и я буду верить. Он вытер лицо рукавом — по-детски, неуклюже — и улыбнулся. Впервые за весь день. Криво, надорванно, но искренне. — Я люблю тебя. — Я знаю. — Скажи. — Я люблю тебя, Джеффри. Даже когда ты врёшь. Даже когда делаешь больно. Даже когда кажется, что всё кончено. — Ещё раз. — Я люблю тебя. — И ещё. — Я люблю тебя. — Караг поцеловал его — в лоб, в щёки, в уголки губ, где соль от слёз смешивалась с мятой от зубной пасты. — Люблю. Люблю. Джеффри закрыл глаза и выдохнул — так выдыхают после долгого бега, когда лёгкие горят, но ты наконец достиг финиша. — Караг. — М? — Останься сегодня. Не как сосед. Не как друг. Как ты. Просто ты. — Я всегда остаюсь. — Сегодня — особенно. Караг лёг, притянул Джеффри к себе, укрыл одеялом. Волк прижался всем телом — от плеч до колен, — замер, слушая его сердце. — Ты пахнешь домом. — А ты — свободой. — Мы свободны? — Теперь — да. За окном светало. Первые лучи пробивались сквозь шторы, золотя их лица. Караг смотрел на Джеффри — на светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на длинные ресницы, ещё мокрые от слёз, на губы, которые всё ещё дрожали, но уже от усталости, а не от боли. — Спи. — А ты? — Я посмотрю на тебя. Пока ты не уснёшь. — Это нечестно. — Почему? — Потому что я хочу смотреть на тебя. — Джеффри открыл глаза, вгляделся в его лицо. — Ты красивый, когда думаешь, что никто не видит. — А ты красивый всегда. — Даже когда плачу? — Особенно когда плачешь. Потому что тогда ты — настоящий. Джеффри усмехнулся — слабо, почти невесомо. Закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным — он уснул. Караг не спал. Смотрел на него, слушал, как бьётся его сердце — сначала часто, тревожно, потом медленнее, спокойнее. Думал о том, что любовь — это не когда целуются при всех. Любовь — это когда ты держишь человека, который плачет, и не пытаешься его остановить. Потому что слёзы — тоже правда. И иногда правда важнее тишины. Он заснул под утро, прижимая к себе волка, который перестал быть врагом. И который теперь никогда не будет один.