Запах твоей ненависти

Вторник. Караг проснулся оттого, что солнце било прямо в глаза — шторы кто-то задёрнул впопыхах, и теперь яркий луч разрезал комнату пополам, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Джеффри спал рядом, уткнувшись лицом в подушку, одна рука свесилась с кровати. Дышал он ровно, глубоко — без всхлипов, без сдавленных стонов. Так дышит человек, который наконец-то выспался после долгой болезни. Караг лежал и смотрел на него, чувствуя, как пума внутри довольно жмурится. Вчерашняя ночь вымотала обоих: слёзы, признания, боль, которую они выплеснули друг другу в темноте, как застоявшуюся кровь из раны. Но теперь, утром, всё казалось чище. Не зажило — но перестало кровоточить. Он осторожно выбрался из постели, натянул штаны, подошёл к окну. За стеклом было серо — солнце то появлялось, то снова пряталось за тяжёлые тучи. Снег почти сошёл, обнажив чёрную землю, лужи и прошлогоднюю листву. Пахло весной — сыростью, прелью и чем-то ещё, чему Караг не знал названия. Запахом перемен. — Ты смотришь на погоду, — раздался сонный голос с кровати. Караг обернулся. Джеффри сидел, обхватив колени руками, волосы стояли дыбом, на щеке отпечатался шов от наволочки. Глаза красные, но не опухшие — он выспался. — Смотрю. Думаю, будет дождь. — Дождь в феврале? Рановато. — В этом году всё рано. Снег пришёл поздно, а ушёл быстро. — Как мы. Поздно пришли друг к другу, а уйти можем рано. — Не уйдём. — Откуда ты знаешь? Караг подошёл, сел на край кровати, взял его за руку — пальцы были тёплыми, уже не ледяными, как вчера. — Потому что мы уже уходили. Каждый по отдельности. Ты — в лес, я — из школы. И оба вернулись. Не потому, что некуда было идти. Потому что друг без друга — некуда. Джеффри посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого внутри всё переворачивалось. — Ты философ. — Нет. Я просто устал врать себе. — А я устал врать другим. — Тогда будем говорить правду. Даже если она делает больно. — Даже если она делает больно, — повторил Джеффри и кивнул. Они пошли завтракать — вместе, как теперь всегда. В столовой было шумно, но, когда они вошли, шум стал тише. Взгляды скользили по ним — изучающие, любопытные, кое-где откровенно осуждающие. Вчерашнее выступление Джеффри в подвале не осталось незамеченным. Слухи разлетелись по школе, как пожар в сухом лесу. — Смотри, — шепнул Джеффри, не поворачивая головы. — На нас смотрят как на цирк. — Пусть смотрят. Мы не цирк. Мы — то, что они боятся признать. — Что мы? — Живые. Они сели за волчий стол. Клифф подвинулся, освобождая место. Тикаани кивнула — коротко, по-волчьи. Бо улыбнулся нервно, но тепло. — Ты как? — спросила Тикаани у Джеффри, накладывая ему яичницу. — Жить буду. А ты? — Тоже. Но некоторые, — она качнула головой в сторону дальнего конца стола, где сидели младшие волки, — не очень довольны. — Пусть. Их довольство — не моя забота. — А чья? — Карага. Он взял вилку, начал есть. Караг — следом. Еда была обычной — яичница, бекон, тосты. Но почему-то сегодня она казалась вкуснее. Может быть, потому, что они ели вместе. После всего. После завтрака Караг отправился в библиотеку. Не читать — думать. Джеффри остался с волками — нужно было разговаривать с теми, кто сомневался. Караг не мешал. У каждого своя битва. В библиотеке пахло старыми книгами и тишиной. Он сел в дальний угол, за колонну, чтобы его не нашли. Но нашли — через десять минут. — Ты прячешься, — заявила Холли, плюхаясь на стул напротив. — Нет. — Прячешься. От кого? От Джеффри? — От себя. — Это сложнее. — Да. Холли помолчала, потом высыпала на стол горсть кедровых орехов — очищенных, золотистых. — Ешь. Белки без орехов — не белки. — А пумы? — Пумы без орехов — грустные пумы. Караг усмехнулся, взял орех, положил в рот. Вкус был странным — сладковатым, с горчинкой. — Ты вчера всё слышала? — Всё. И то, что он сказал в подвале. И то, что вы говорили потом, когда думали, что никто не слышит. — Ты подслушивала? — Я белка. Мы все подслушиваем. Караг поднял глаза. Холли смотрела прямо, не отводя взгляда, как всегда, когда говорила правду. — Он не то имел в виду, — сказала она. — То, что наговорил в подвале. Это был не он. — Я знаю. — Он сломался, когда ты ушёл. Сидел на полу и плакал. Клифф хотел его утешить, а он никого не подпускал. Только твердил: «Я сделал ему больно. Я сделал ему больно». — Не надо, — тихо попросил Караг. — Не рассказывай. Я был там. — Ты был в лесу. А он — в аду. Караг сжал орех в пальцах так, что скорлупа хрустнула, хотя она была уже очищена. — Что мне делать? Как быть с ним? Как быть с нами? — А ты хочешь быть с ним? — Хочу. — Тогда будь. Не думай о том, что говорят другие. Не думай о том, что будет завтра. Думай о том, что есть сейчас. Сейчас вы вместе. Сейчас вы дышите. Сейчас вы живы. Этого достаточно. — Ты слишком умная для белки. — А ты слишком глупый для пумы. Мы подходим друг другу. Она встала, собрала оставшиеся орехи в горсть, сунула в карман. — Иди к нему. Он ждёт. Караг пошёл. Джеффри сидел в подвале один, на старом диване. В руках вертел нож — тот самый, отцовский. Не чистил, не точил — просто перекатывал в пальцах. — Ты пришёл, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты звал? — Мысленно — да. — Я услышал. Джеффри отложил нож, похлопал по дивану рядом с собой. — Садись. Караг сел. Плечом к плечу. В подвале пахло потом, резиной и страхом, который медленно выветривался. — Я говорил с ними. С теми, кто сомневается. — И что? — Молчат. Не согласны, но молчат. Этого пока хватает. — А ты сам? — А я устал. Устал доказывать, что имею право любить тебя. Устал бояться, что завтра кто-то снова скажет, что это неправильно. Устал от войны. — Тогда давай уйдём. Джеффри повернул голову, посмотрел на него. — Куда? — Туда, где нет стай. Где нет альф. Где есть только мы. — Ты серьёзно? — Серьёзнее не бывает. Джеффри смотрел на него долго — так долго, что Караг успел насчитать десять ударов своего сердца. — Не сейчас. Я не могу сейчас. Я должен закончить здесь. Показать им, что я не трус. Что я альфа. Что я имею право выбирать. — А потом? — Потом — уйдём. Вдвоём. Туда, где нас не найдут. — Обещаешь? — Обещаю. — Врёшь? — Надеюсь, что нет. Караг кивнул, взял его за руку. Они сидели в полумраке, держась за руки, и слушали, как где-то наверху хлопают двери, кто-то смеётся, кто-то спорит. Обычная жизнь. Которая теперь была и их жизнью. Вечером они сидели на подоконнике в комнате. За окном темнело, над лесом вставала луна — тонкий серп, похожий на коготь. — Караг. — М? — Ты не боишься завтрашнего дня? — Нет. — Почему? — Потому что сегодня я с тобой. Джеффри посмотрел на него — устало, но тепло. — Ты всегда такой? — Какой? — Уверенный. — Нет. Просто когда я рядом с тобой, я перестаю бояться. Потому что ты — моя земля под ногами. — А ты — моя. Моя земля. Мой дом. Моя стая. Они сидели, обнявшись, и смотрели, как зажигаются звёзды. — Караг. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю. — Скажи. — Я люблю тебя, Джеффри. Даже когда вокруг война. Даже когда кажется, что мы проигрываем. Даже когда страшно. — Я тоже тебя люблю. Он наклонился, поцеловал — медленно, сладко, как первый снег на языке. Караг ответил — нежно, в унисон дыханию. — Идём спать. — Идём. Они легли в одну постель — теперь всегда в одну. Джеффри придвинулся, уткнулся носом в шею Карага. — Ты пахнешь домом. — А ты — свободой. — Мы свободны? — Теперь — да. Караг закрыл глаза и подумал о том, что земля под ногами — это не то, на чём стоишь. Это тот, кто рядом. И пока они есть друг у друга, они не упадут.