Запах твоей ненависти

Среда. Караг проснулся от того, что подушка пахла только им самим. Джеффри исчез, не оставив даже вмятины на простыне. Только записка от Тикаани на тумбочке — сухая, как военная сводка: «Он на тренировке. Не ходи туда сегодня. Т.» Караг смял бумагу, сунул в карман. Пошёл в душ. Вода была почти кипяток, он стоял под струёй, упёршись лбом в холодный кафель, и пытался ни о чём не думать. Но мысли всё равно лезли — обрывки вчерашнего вечера, глаза Джеффри, его голос: «Завтра будет хуже». Он не ошибся. В столовой Караг сел с Холли, как обычно. Джеффри сидел с волками, как обычно. Они не смотрели друг на друга — не потому, что прятались, а потому что уговорились: сегодня — никаких взглядов. Сегодня Джеффри должен показать стае, что он всё ещё альфа. — Ты в порядке? — спросила Холли, намазывая джем на тост и косясь на волчий стол. — Да. — Не ври. — Я не вру. Я просто жду. — Чего? — Когда рванёт. Холли не успела уточнить — что именно. Потому что Джеффри встал. Не резко, не демонстративно — медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха. Обошёл стол, пересёк зал и остановился перед Карагом. Вся столовая замерла — даже повара высунулись из кухни, забыв про подгорающий бекон. — Караг. — Голос Джеффри звучал ровно, спокойно, почти безжизненно. Не так, как в подвале тогда — фальшиво, с надрывом. Хуже. Как будто он репетировал всю ночь и теперь просто повторял заученный текст. — Джеффри. — Караг поднял голову. — Ты знаешь, зачем я подошёл. — Догадываюсь. — Тогда скажи это. При всех. Караг смотрел на него. Видел, как дёргается мышца на скуле, как побелели костяшки пальцев, сжатых в кулаки. Как под кожей перекатывается зверь, который хочет вырваться, но чем-то связан — приказом, страхом, любовью. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что между нами всё кончено? — спросил Караг. — Я хочу, чтобы ты сказал правду. — Какую? Ту, которую ты придумал вчера ночью, пока я спал? Или ту, в которую ты веришь, когда никто не смотрит? Джеффри замер. На долю секунды в его глазах мелькнуло что-то живое, не-игровое. И тут же пропало. — Правда в том, — сказал он громче, чтобы слышали все, — что ты для меня — никто. Ты был ошибкой. Экспериментом. Способом позлить отца. — Экспериментом. — Караг усмехнулся — горько, без намёка на веселье. — Три недели эксперимента? Ночные прогулки в лес? Полнолуние, когда ты пришёл ко мне и сказал то, что не говорят даже шёпотом? — Я ничего не говорил. Ты всё придумал. — Я придумал, как ты плакал у меня на плече? Как просил не уходить? Как сказал, что я — твоя пара? В столовой стало так тихо, что Караг слышал, как снег тает за окном. И как бьётся сердце Джеффри — часто, испуганно. И как бьётся его собственное — ровно, потому что хуже уже было. Гораздо хуже. — Ты врёшь, — сказал Джеффри. — Ты всё врёшь. — Хорошо. — Караг поднялся. Теперь они стояли лицом к лицу — как в первый день, когда всё началось. Только тогда между ними была ненависть. Сейчас — что-то другое. Что-то, чему Караг не знал названия. — Я уйду, если ты этого хочешь. — Хочу. — Посмотри мне в глаза и скажи это. Джеффри смотрел. Зрачки расширены, на нижнем веке дрожит — не слёзы, нет. Отчаяние. — Я хочу, чтобы ты ушёл. Ты мне больше не нужен. — Хорошо. — Караг кивнул. — Я соберу вещи сегодня. — Не сегодня. Сейчас. Караг посмотрел на него долгим взглядом. Потом повернулся к Холли. — Передашь Брэндону, что я ему писал? — Караг… — Передашь. Спасибо. Он пошёл к выходу. Мимо волчьего стола — Клифф сидел с каменным лицом, Тикаани не подняла головы, Бо всхлипнул и зажал рот рукой. Мимо стола Холли — Брэндон сжимал кулаки, Дориан смотрел в тарелку, Нимбл плакал, не скрываясь. У выхода Караг остановился. Не обернулся — просто стоял, спиной к залу. — Ты уверен? — спросил он. Не у Джеффри — у всех. Тишина. — Уверен, — ответил Джеффри. Караг вышел. В комнате он собрал вещи за десять минут. Не спешил — просто нечего было собирать. Футболки, джинсы, гитара, фотография. Всё. На пороге столкнулся с Холли. Она встала в дверях, маленькая, рыжая, в фиолетовой майке — и злая, как белка, которую загнали в угол. — Ты не уйдёшь. Я не пущу. — Холли. — Нет. Сядь и выслушай. — Она упёрлась ладонями в косяк. — Что ты делаешь? Он выгнал тебя при всех, а ты послушался? Ты не такой. Ты никогда таким не был. — Сегодня — такой. — Почему? — Потому что я устал. Устал доказывать, что имею право быть рядом. Устал от того, что каждое утро просыпаюсь и не знаю, кого увижу — его или его маску. Устал от войны. — А он? — Холли почти кричала. — Он устал не меньше. Но он не уходит. — Он остаётся, потому что боится. — И ты боишься. Только боишься не того, что нужно. — Она шагнула к нему, взяла за руку. — Он любит тебя. Это видно. Даже сейчас, когда он сказал тебе уйти. Особенно сейчас. Ты видел его глаза? — Видел. — Они кричали. — Знаю. — Тогда останься. Караг посмотрел на неё, потом на рюкзак у двери, потом на пустую кровать Джеффри, где на подушке всё ещё виднелся след от головы. — Я не уйду. Но я не останусь здесь. Пойду в лес. Побуду один. — А Джеффри? — Джеффри придёт, если захочет. Он вышел, оставив дверь открытой. Лес был серым и мокрым. Снег почти растаял, земля под ногами чавкала, пахло прелыми листьями и близкой весной. Караг шёл не разбирая дороги — просто вперёд, подальше от школы, от голосов, от взглядов. Он сел у ручья — того самого, где они когда-то стояли вдвоём, когда всё только начиналось. Вода бежала быстро, мутная после таяния снега. Караг смотрел на неё и думал, что любовь — это не когда легко. Любовь — когда тяжело, а ты всё равно остаёшься. — Ты здесь, — раздался голос за спиной. Караг не обернулся. Знакомый голос. Знакомый запах — мускус, мята, вина. — Я всегда здесь. — Я наделал глупостей. — Джеффри подошёл ближе, сапоги зачавкали по грязи. — Я при всех сказал, что ты мне не нужен. Я выгнал тебя, как собаку. Я… — Ты делал то, что должен был. — Не должен. Я должен был защищать тебя, а не унижать. Караг повернулся. Джеффри стоял в трёх шагах — без куртки, в одной футболке, промокший, дрожащий. Не от холода — от того, что внутри разрывалось. — Зачем ты пришёл? — Извиниться. — Извинения не помогут. — А что поможет? — Правда. Джеффри сел на землю — прямо в грязь, не глядя. Поджал колени, обхватил их руками. — Правда в том, что я трус. Я боюсь, что отец вернётся и убьёт тебя. Боюсь, что стая взбунтуется и выгонит меня. Боюсь, что ты однажды проснёшься и поймёшь — я не стою того, что ты теряешь. — А я боюсь, — сказал Караг, опускаясь рядом, — что ты никогда не поверишь: я остаюсь не потому, что должен. А потому, что хочу. Джеффри повернул голову. Глаза красные — не плакал, но был близко. — Ты правда хочешь остаться? Даже после того, что я сказал? — Даже после. — Я идиот. — Мой. Джеффри усмехнулся — криво, но искренне. — Обними меня. Я замёрз. Караг обнял. Джеффри прижался, затих. — Никогда больше так не делай. — Не буду. — Врёшь. — Знаю. Но я буду стараться. Они сидели у ручья, обнявшись, пока не начало темнеть. А потом пошли обратно — вместе. Не прячась. Не скрываясь. Плечом к плечу. В комнате Караг закрыл дверь, прислонился к ней спиной. — Сегодня ты спишь на своей кровати. — Почему? — Джеффри замер, стягивая мокрую футболку. — Потому что мне нужно подумать. — О чём? — О том, что мы делаем. И о том, что будем делать дальше. Джеффри кивнул. Лёг на свою кровать — впервые за много ночей. Караг — на свою. — Караг, — позвал он в темноте. — М? — Ты злишься на меня? — Нет. — А должен. — Я понимаю, почему ты так поступил. Но в следующий раз — предупреди. Чтобы я знал, что это игра, а не конец. — Договорились. Караг закрыл глаза. Слушал, как дышит Джеффри — ровно, спокойно. И думал о том, что завтра будет новый день. И что они встретят его вместе. Потому что разойтись у них никогда не получалось.