Запах твоей ненависти

Четверг. Джеффри не пришёл на завтрак. Караг заметил это сразу — пустое место за волчьим столом зияло, как выбитый зуб. И пустая кровать в комнате, когда он заглянул туда перед уходом. И пустой взгляд Тикаани, когда она сказала: «Он просил не искать. Сказал — хочет побыть один». Караг не стал расспрашивать. Он уже выучил эту песню наизусть: «побыть один» означало убежать в лес, чтобы переварить вчерашнее. Вчерашнее, когда Джеффри выгнал его при всех, а потом сидел в грязи у ручья и просил прощения. Но сегодня было иначе. Караг почувствовал это, едва сел за стол. Обычно, когда Джеффри уходил в лес, он брал с собой воду, нож, иногда куртку — как будто готовился к долгой осаде. Сегодня Тикаани обронила, что он ушёл в одном свитере, без ножа, без ничего. И улыбнулся перед уходом. Не криво, не надорванно — спокойно, почти умиротворённо. Как человек, который наконец принял решение и больше не мучается. — Ты куда? — спросила Холли, когда Караг встал из-за стола, не доев. Она дёрнула его за рукав, но он мягко высвободился. — Подышать. — Караг, ты побледнел. Что-то случилось? — Я сказал — подышать. Он вышел через заднюю дверь, туда, где лес подступал к школе вплотную. Снег почти сошёл, земля была мокрой и скользкой, пахло талой водой и прелью. Караг не выбирал дороги — пума внутри вела его, и он доверял этому чутью больше, чем собственным глазам. Ветки хлестали по лицу, кроссовки промокли насквозь, но он не замедлялся. Он нашёл Джеффри на скале. Не на поляне, не под старой сосной — на скале, что нависала над обрывом. Там, где в полнолуние волки выли на луну, задрав морды к небу. Там, где земля обрывалась вниз, в каменную крошку и корни деревьев, торчащие из склона, как скрюченные пальцы мертвецов. Джеффри стоял на самом краю. Босиком. В одних джинсах и тонком свитере, который не спасал от ветра — а ветер здесь был злой, пронизывающий до костей. Светлые волосы развевались, руки висели вдоль тела, пальцы были разжаты и расслаблены. Он не смотрел вниз — смотрел вперёд, на лес, на небо, на что-то, чего Караг не видел. — Джеффри! — крикнул Караг, выбегая на открытое пространство. Голос сорвался и улетел в пропасть, не дождавшись ответа. Джеффри не обернулся. — Не подходи, — сказал он. Голос был спокойным. Тихим. Таким, каким говорят не в гневе, не в отчаянии — а когда уже всё решили и теперь просто ждут подходящего момента. — Что ты здесь делаешь? — Дышу воздухом. Сказал же всем — побыть одному. — Не ври мне. Ты стоишь на краю без обуви в феврале. Это не «подышать». — А ты не лезь. — В голосе не было злости, только усталость. Бесконечная, глубокая, как этот обрыв. Караг сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Земля под ногами была скользкой от подтаявшего снега — он чувствовал, как крошка сыплется в пропасть, и слышал, как она ударяется о камни где-то далеко внизу. — Джеффри, посмотри на меня. — Не хочу. — Посмотри. Джеффри медленно повернул голову. Его глаза были сухими — не плакал. Но пустыми. Не теми, полными боли, как вчера у ручья. Абсолютно пустыми. Как будто кто-то зашёл внутрь, выключил свет и аккуратно закрыл за собой дверь. — Я устал, — сказал он. — Ты даже не представляешь, как я устал. От отца, который никогда не оставит нас в покое. От стаи, которая смотрит и ждёт, когда я оступлюсь. От самого себя — от того, что каждое утро просыпаюсь и не знаю, кого изображать сегодня. От того, что люблю тебя, но делаю тебе больно. От того, что не могу быть собой, потому что быть собой — больно. — Тогда будем болеть вместе. — Караг сделал ещё шаг. — Я тоже устал. Но я не стою на краю. — Не подходи. Я серьёзно. — Что ты сделаешь? Прыгнешь? Прыгай. — Голос Карага стал жёстким, почти злым. — Я прыгну следом. — Не прыгнешь. — Проверь. Джеффри смотрел на него. В пустых глазах что-то мелькнуло — искра. Маленькая, слабая, но живая. Та, что не гаснет даже в самой глубокой темноте. — Ты ненормальный. — Твой ненормальный. Иди сюда. — Не могу. — Тогда я сам иду. Караг сделал последний шаг. Теперь их разделяли полметра — и пустота за спиной Джеффри, которая дышала холодом и ждала. Он протянул руку — ладонью вверх, как протягивают раненому зверю, которого нельзя спугнуть резким движением. — Дай лапу. — Я не собака. — А я не кошка. Дай руку, идиот. Джеффри посмотрел на его ладонь. Потом на пропасть за своей спиной. Потом снова на ладонь — и на этот раз задержался взглядом. — Я не хочу жить, — сказал он, и голос его впервые дрогнул. — Я устал. Я хочу, чтобы всё кончилось. Чтобы не было больше ни боли, ни выбора, ни страха. Ни тебя. — Меня не будет, если ты прыгнешь. — Караг говорил медленно, отчётливо, как вбивают гвозди. — Я последую за тобой. Ты этого хочешь? Чтобы я разбился там, внизу, на тех же камнях? Чтобы твой отец потом стоял над нашими телами и говорил: «Ну вот, я же предупреждал, что любовь — это слабость»? — Не говори так. — А ты не стой на краю. Джеффри закрыл глаза. Губы его дрожали, пальцы сжимались и разжимались, как будто он пытался ухватиться за воздух. — Караг, — прошептал он. — Я здесь. — Мне страшно. — Мне тоже. Но я не ухожу. Караг шагнул вплотную. Обхватил лицо Джеффри ладонями — холодными, дрожащими от ветра и напряжения — и заставил его смотреть прямо в глаза. — Ты не прыгнешь. Ты не сможешь. Потому что ты — волк, а волки не сдаются. Волки борются до последнего, даже когда проигрывают. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что выхода нет. — А если я не волк? Если я просто слабый, сломленный щенок, который не умеет ни любить, ни жить? — Тогда я буду любить за нас двоих. И жить за нас двоих. А ты будешь рядом. Потому что без тебя мне не нужно ни того, ни другого. Ты понимаешь? По щеке Джеффри скатилась слеза. Одна. Потом вторая. Они были горячими — Караг почувствовал их пальцами. — Не плачь. Не здесь. Не на краю. Пойдём отсюда. Пойдём вниз, на землю. А там — поплачем вместе, если захочешь. Джеффри кивнул — едва заметно, почти невесомо. Караг взял его за руку — холодную, дрожащую, с синими от холода ногтями — и потянул от края. Джеффри сделал шаг. Потом ещё один. Потом его колени подогнулись, и он рухнул бы, если бы Караг не подхватил его под мышки. — Я не хотел, — прошептал он, утыкаясь лицом в плечо Карага. — Я не хотел по-настоящему. Я просто… я не знал, как ещё попросить о помощи. Я не умею просить, понимаешь? Меня не научили. — Ты попросил. Я пришёл. Всё. Караг обнял его. Крепко. До хруста в рёбрах. Чувствовал, как Джеффри дрожит — не от холода, от того, что внутри у него разрывалось на части и теперь медленно, мучительно срасталось обратно. — Пойдём. — Куда? — К ручью. Сидеть на земле. Смотреть на воду. Дышать. — Я не умею дышать. — Научишься. Они спустились по склону, держась за руки. Джеффри спотыкался, и Караг каждый раз ловил его, не давая упасть. Никто не говорил ни слова — слова были лишними. Всё нужное уже сказали там, наверху. У ручья они сели прямо на мокрую землю, не заботясь о том, что промокнут. Джеффри поджал колени и обхватил их руками — совсем как тогда, в лесу, в самый первый раз. Караг сел рядом, плечом к плечу. Вода бежала быстро, мутная после таяния снега, смывая грязь с камней и унося её куда-то далеко. — Ты в первый раз на краю? — спросил Караг, глядя на воду. — Нет. — Джеффри помолчал, поднял камешек и бросил его в ручей. — Первый раз было в двенадцать. Отец тогда впервые сказал, что я ему не сын. Что я позор стаи. Я пришёл на эту же скалу, стоял и смотрел вниз. И не прыгнул. Потому что боялся. — А сегодня? — Сегодня не боялся. Сегодня было легко. Как будто кто-то внутри сказал: «Иди, там хорошо. Там тихо. Там не надо больше притворяться». И я пошёл. — А я сказал: «Вернись». И ты вернулся. Джеффри повернул голову, посмотрел на него. Глаза красные, опухшие — он всё-таки плакал, просто беззвучно, по-волчьи. — Ты веришь в судьбу? — Нет. Верю в тебя. — А я в тебя верю. И в себя — когда ты рядом. Караг обнял его за плечи, притянул к себе. От Джеффри пахло ветром, холодом и тем особенным запахом, который бывает у человека, прошедшего по самому краю и вернувшегося обратно. — Посидим здесь. Сколько нужно. — А если нужно будет сидеть весь день? — Будем сидеть. — А если всю ночь? — И ночь. Джеффри вздохнул — глубоко, прерывисто, как после долгого бега, когда лёгкие горят, но ты наконец перестал задыхаться. — Я люблю тебя. Я, кажется, никогда не говорил этого так. Не в ответ на твои слова, а просто — сам. Первым. — Знаю. — Скажи и ты. — Я люблю тебя, Джеффри. Даже когда ты стоишь на краю. Особенно когда стоишь на краю. Потому что я тоже там был — может, не на скале, но внутри. И ты меня вытащил. Теперь моя очередь. Они сидели у ручья, пока не стемнело. А потом — пошли обратно. Не в школу — в лес. Гулять. Дышать. Быть живыми. В комнату вернулись за полночь. Джеффри скинул грязные джинсы, забрался под горячий душ, а потом — под одеяло. Караг лёг рядом и сразу почувствовал, как холодные пальцы Джеффри нащупали его ладонь и сжали. — Сегодня я спать не буду. — А будешь что? — Смотреть на тебя. — Это нечестно. Я тоже хочу на тебя смотреть. — Тогда будем смотреть друг на друга. Как два идиота. — Как два живых идиота. — Да. Это главное. Они лежали, глядя друг на друга, пока за окном не начало светать. Никто не спал. Никто не говорил. Просто были рядом — и этого оказалось достаточно.