Запах твоей ненависти

Четверг. День накануне. Караг проснулся затемно, и первые несколько минут просто лежал, слушая, как ветер пробует на прочность старые рамы. Джеффри спал, но сон его был поверхностным, дёрганым: пальцы то сжимались в кулак, то разжимались, а по лицу пробегала тень — словно он даже сейчас, во сне, продолжал с кем-то драться. Караг не стал будить. Осторожно выпростал затёкшую руку и сел, привалившись спиной к холодной стене. Завтра. Завтра всё решится. Он оделся неслышно, вышел в коридор и сразу наткнулся на Холли. Та сидела на подоконнике, обхватив кружку двумя руками, и смотрела в одну точку. Запах кофе смешивался с её собственным, орехово-беличьим, и от этого казался уютным, почти домашним. — Не спится? — спросил Караг. — Угу. Всю ночь снилось, что на стадионе вместо травы — стекло, и они босые. — Она передёрнула плечами. — Глупость, конечно. — Глупость, — согласился он и сел рядом на холодный камень. — Но мне тоже не спалось. — Ещё бы. Завтра… — она не договорила, просто подвинула к нему кружку. — Глотни. Он ещё спит? — Спит. Пусть набирается сил. Караг взял кружку, отпил — кофе был горьким, без сахара, таким, какой Холли не пила никогда. Значит, варила не для себя. Он вернул кружку и поднялся. — Я пойду к нему. Сегодня, наверное, мы никуда не пойдём. — Правильно. Будьте вдвоём. Он вернулся в комнату и застал Джеффри уже проснувшимся. Тот стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел, как во дворе первые лучи солнца робко ощупывают голые ветки. — Ты ушёл, — сказал он, не оборачиваясь. — На минуту. Холли поила кофе. — Врёшь. Она кофе не пьёт. — Значит, для меня сварила. Джеффри обернулся. Лицо у него было осунувшееся, но в глазах уже не метался тот лихорадочный страх, что преследовал его последние дни. Осталась только усталость — глубокая, застарелая, — и что-то похожее на смирение. — Караг, — сказал он. — Я хочу сегодня побыть только с тобой. Никаких тренировок, никаких советов от Клиффа. Просто ты и я. До вечера. — А вечером? — Вечером я выйду к стае и скажу, что готов. А до тех пор — давай притворимся, что завтрашнего дня не существует. — Договорились. Они позавтракали прямо в комнате — Джеффри сидел на подоконнике, Караг на полу, скрестив ноги. Хлеб был чёрствым, сыр — почти безвкусным, но они жевали и молчали, не нуждаясь в словах. Иногда их пальцы встречались на куске хлеба, и тогда Джеффри замирал, а потом тихо усмехался, будто вспоминал что-то. Потом они оделись и вышли на улицу. Не в лес — на задний двор, к старой скамейке под клёном, которую давно никто не чинил. Она скрипела, стоило пошевелиться, но сидеть было можно. Воздух пах мокрой землёй и прошлогодней листвой, и где-то высоко, в сером небе, кружили две птицы — то ли ястребы, то ли коршуны. — Знаешь, что я понял? — сказал Джеффри, глядя на птиц. — Я всю жизнь думал, что альфа должен быть один. Что стая — это иерархия, а не семья. Что если я пущу кого-то близко, то потеряю силу. А потом появился ты, и всё рухнуло. — Извини. — Не извиняйся. Оно рухнуло правильно. Как старый сарай, который только место занимал. Теперь на его месте можно построить что-то новое. Караг ничего не ответил, просто взял его ладонь в свою и переплёл пальцы. Рука Джеффри была холодной, но не дрожала. Они просидели так до полудня. Иногда говорили — о пустяках, о том, как Бо вчера опять споткнулся на лестнице, как Дориан поссорился с поваром из-за лишней порции пудинга. Иногда просто молчали. И каждый раз, когда порыв ветра бросал в лицо горсть сухих листьев, Джеффри слегка вздрагивал, но тут же расслаблялся, чувствуя тепло караговой ладони. После полудня они всё-таки пошли в лес. Не к реке — туда им сейчас было не надо, — а просто бродили по тропинкам, которые ещё не просохли после таяния снега. Джеффри шагал впереди, раздвигая мокрые ветки, и иногда оглядывался — не на Карага, а так, по сторонам, словно прощался с каждым деревом. Караг не мешал. Он знал: завтрашний поединок — это не просто драка за титул. Это граница. Либо Джеффри останется альфой и изменит законы стаи, либо всё полетит в тартарары, и тогда им придётся бежать. Они остановились у старой ели с расщеплённым молнией стволом. Джеффри прикоснулся к шершавой коре, провёл по ней пальцами. — Помнишь, ты сказал, что волк и пума не могут быть вместе? — спросил он. — Что в учебнике написано. — Помню. — Врёт твой учебник. — Я давно это понял. Джеффри повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то прежнее, мальчишеское. — Поцелуй меня. Прямо здесь. Пока никто не видит. — Никто и не увидит. Караг поцеловал его — без спешки, без отчаяния. Просто губы к губам, дыхание к дыханию. Пахло хвоей, влажным мхом и чем-то неуловимо весенним, что вот-вот должно было пробиться из-под земли. — Знаешь, что я сделаю, если завтра выиграю? — прошептал Джеффри, не размыкая объятий. — Что? — Я первым делом отменю дурацкий закон про пары. Чтобы ни один волк больше не прятался, как мы. Чтобы можно было любить, кого хочешь, и не бояться. — Ты станешь хорошим альфой. — Я стану твоим. А остальное — приложится. Вечером они вернулись в школу. Джеффри ушёл в подвал — не тренироваться, а попрощаться. С Клиффом, с Тикаани, с Бо, который, говорят, всю неделю ходил заплаканный. Караг остался ждать в комнате. Вернулся он через час — тихий, задумчивый. Сел на кровать, и Караг увидел, как у него дрожат руки. — Что они сказали? — спросил он. — Клифф сказал, что будет драться вместо меня, если я не смогу. Я запретил. Тикаани сказала, что убьёт Рори, если он попробует жульничать. Я тоже запретил. А Бо просто плакал и обещал принести самый большой бутерброд, когда я вернусь. — Они хорошие. — Они — моя стая. И ты — моя стая. Больше мне ничего не нужно. Они легли в одну постель, как всегда. Джеффри прижался спиной к груди Карага, и тот обнял его, чувствуя каждый вдох, каждый удар сердца — неровный, но живой. — Караг, — позвал он в темноте. — М? — Сыграй что-нибудь. Только негромко. Караг сел, взял гитару с пола, начал перебирать струны — простую мелодию, без слов, без названия. Она была похожа на весенний дождь, на плеск реки, на всё, что ещё не случилось, но обязательно будет. Джеффри лежал, закрыв глаза, и слушал. Постепенно его дыхание выровнялось, пальцы расслабились. Когда Караг отложил гитару, он уже спал — крепко, без кошмаров. Караг лёг рядом, натянул одеяло до подбородка и долго смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине. Завтра. Завтра всё изменится. Но сегодня — сегодня они были вместе. И это было главное.