Запах твоей ненависти

Суббота. День после всего. Караг проснулся и сразу понял: что-то изменилось. Не в комнате — в нём самом. Тишина стояла такая глубокая, что, казалось, её можно потрогать пальцами. Вчерашний гул, крики, вой, кровь на песке — всё схлынуло, осело, и осталось только это: покой. Джеффри лежал рядом, привалившись к его плечу, и дышал ровно, глубоко. Лицо у него было разбито — скула рассечена, губа припухла, под левым глазом наливался багровый синяк, — но во сне он улыбался. Не кривился, не вздрагивал. Просто улыбался, и от этой улыбки у Карага что-то дрогнуло в груди. Он осторожно, почти не дыша, провёл пальцами по его щеке, обходя ссадины. Кожа была горячей, но не больной — заживала. — Ты смотришь на меня, — прошептал Джеффри, не открывая глаз. — Смотрю. — Долго? — Часа два, не меньше. — Врёшь. — Ладно, минут пятнадцать. Джеффри разлепил веки. В серых глазах не было вчерашнего янтарного пламени — только спокойный свет, как небо перед рассветом. Он поморгал, привыкая к свету, и повернулся на бок, не размыкая объятий. — Я победил, — сказал он. — Я помню. — Я победил не только Рори. Я победил свой страх. И отца — в своей голове. И всё, что держало меня в клетке. — Я видел. — Ты стоял у барьера. Когда он прижал меня к земле, я успел подумать: «Если сейчас не встану, Караг останется один». И встал. — Я бы не остался один. Я бы никуда не ушёл. — Знаю. Но тогда, в ту секунду, я думал иначе. Караг придвинулся ближе, поцеловал — осторожно, помня о разбитых губах. В губы нельзя, больно. В лоб, в щёки, в уголки рта — туда, где кожа была целой. — Ты герой, — сказал он. — Нет. Я просто волк, который любит пуму. — Этого хватает. Они валялись в постели до тех пор, пока солнце не поднялось выше крыш и не залило комнату золотым, почти весенним светом. Потом Джеффри застонал, потянулся и поплёлся в душ. Вода щипала раны, он шипел, но терпел. Караг стоял рядом, прислонившись плечом к кафельной стене, и ничего не говорил. Ему нравилось просто быть здесь. Просто присутствовать. — Караг, — позвал Джеффри сквозь шум воды. — М? — Что мы сегодня будем делать? — Всё, что захочешь. Или ничего. — Хочу самый обычный день. Без драк, без скандалов, без угроз. Просто день. — Тогда пошли завтракать. В столовой их встретили аплодисментами. Не все — но многие. Те, кто до последнего стоял за Джеффри, те, кто верил, те, кто просто уважал чужую победу. Клифф подошёл первым, хлопнул Джеффри по плечу — не больно, символически. — Хорошо дрался. — Спасибо. — Ты был хорош. — Я был в ярости. — Это одно и то же. Тикаани кивнула издалека — не подходила, не поздравляла. Она всё сказала вчера, и слова ей были не нужны. Бо подбежал, повис на шее Джеффри, чуть не опрокинув того на стол. — Ты победил! Ты победил! — пищал он, сияя. — Отцепись, задушишь. Бо отцепился, но улыбаться не перестал. Караг сел на своё место, Джеффри — рядом. Холли уже сидела напротив с подносом, деловито намазывая джем на тост. — Ты как? — спросила она у Джеффри, окидывая его оценивающим взглядом. — Жить буду. — Хорошо. А то Караг без тебя сохнет. — Не сохну, — вставил Караг. — Сохнешь. Я вижу. Она откусила бутерброд и, жуя, переводила взгляд с одного на другого. — Вы теперь официально? — Официально, — ответил Джеффри. — И никто не против? — Те, кто был против, молчат. А кто молчал — теперь с нами. — Это хорошо. А то мне надоело прятаться. Холли перегнулась через стол, чмокнула Карага в щёку и отодвинулась обратно. Караг залился краской до ушей. — Ты чего? — спросил Джеффри. — Ничего. Не ожидал просто. — Привыкай. Твои друзья — теперь мои друзья. — Наши друзья, — поправил Караг. — Наши. После завтрака их вызвали к Лиссе Кристалл. Она сидела за столом и пила чай из тонкой фарфоровой чашки, и на шее у неё, как всегда, мерцал ледяной кулон. Серый костюм, идеальная осанка, пронзительные глаза. — Садитесь, — указала она на стулья. Они сели. Караг — слева, Джеффри — справа. — Я хочу поговорить о вашем будущем, — начала Лисса. — О том, что будет здесь, в школе, и после неё. — Мы слушаем, — сказал Джеффри. — Вы оба — сильные ученики. Караг — одарённый музыкант, Джеффри — прирождённый лидер. Вместе вы — настоящая сила. Но ваша сила пугает других. Не потому, что они слабы, а потому, что не привыкли к такому. — Мы не можем стать другими, — сказал Караг. — Я и не прошу. Я прошу дать им время. Не давите. Не доказывайте каждому встречному, что вы правы. Живите своей жизнью. Те, кто примет, — останутся. Кто нет — уйдут. — А если останутся, но будут ненавидеть? — спросил Джеффри. — Ненависть умирает, когда сталкивается с любовью. Не сразу — но умирает. Она отставила чашку и посмотрела на них долгим, почти материнским взглядом. — Я горжусь вами. Обоими. Вы прошли через такое, что не каждый взрослый выдержит. И остались собой. Или зверями. Или и теми, и другими. Суть не в этом. Суть в том, что вы не сломались. Они вышли из кабинета, и Джеффри прислонился спиной к стене, шумно переводя дух. — Кажется, пронесло, — сказал он. — Кажется, да. Вечером они сидели на подоконнике в комнате. За окном темнело, луна ещё не взошла — только редкие холодные звёзды перемигивались в вышине. Караг держал гитару на коленях, но не играл, просто перебирал струны, и тихий звон плыл по комнате. — Караг, — позвал Джеффри. — М? — Ты боишься будущего? — Нет. — А зря. Оно страшное. — Всё страшное, когда ты один. А я не один. Джеффри взял его за руку — тёплую, с мозолями от гитарных струн. — Что мы будем делать после школы? — Жить. — Где? — Где нам будет хорошо. — А если нас не пустят? — Сами себя пустим. Караг повернулся к нему, заглянул в глаза — серые, с янтарными крапинками. — Ты боишься, что я уйду? — Боюсь. — Не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. — Врёшь? — Надеюсь, что нет. Джеффри усмехнулся, придвинулся ближе и уткнулся носом в его плечо. От него пахло мятой и заживающими ранами. — Ты пахнешь домом, — сказал он. — А ты — свободой. — Мы свободны? — Теперь — да. За окном вставала луна — тонкий серп, похожий на коготь. Скоро она снова станет полной, но теперь они не боялись. Теперь у них была стая. Друзья. И любовь, которая оказалась сильнее страха. Ночью Караг не спал. Лежал, прижимая к себе Джеффри, и слушал его дыхание — глубокое, спокойное, без единого всхлипа. Разбитое лицо волка разгладилось, и во сне он выглядел моложе, почти как в тот самый первый день. — Я люблю тебя, — прошептал Караг. Джеффри не ответил — спал. Но Караг знал: он услышал.