Запах твоей ненависти

Суббота. Утро после бури. Караг проснулся оттого, что в комнате пахло иначе. Не страхом, не застоявшимся напряжением, которое висело в воздухе последние дни. Пахло свежестью — окно оставили открытым на ночь, и теперь оттуда тянуло мокрой землёй, хвоей и ранней весной. Где-то внизу шумел поливальный шланг — сторож возился с газоном, и вода с тихим шипением била по прошлогодней листве. Он лежал на спине, разглядывал потолок и не шевелился. Рядом, вжавшись в его бок, спал Джеффри. Лицо у него было разбито — скула рассечена, губа опухла, а под глазом расплылся лиловый синяк, который за ночь стал ещё ярче, почти чёрным по краям. Но он улыбался во сне. Не криво, не через силу — просто улыбался, как человек, которому наконец-то нечего бояться. Караг смотрел на него и чувствовал, как пума внутри довольно жмурится. Вчерашний поединок кончился. Рори лежал в медпункте с раздробленной челюстью, его сторонники притихли по углам. Стая осталась с Джеффри. Ночью, после боя, они выли в полнолуние — не тоскливо, не зло, а победно, празднично, как когда-то давно, когда ещё не прятали радость. — Ты всё разглядываешь, — прошептал Джеффри, не открывая глаз. — А ты не спишь. — Уже проснулся. Просто лень глаза открывать. — Я думал, тебе больно. — Больно, но терпимо. А тебе? — Мне не больно. Я же не дрался. — Дрался, — он наконец приподнял веки и уставился в потолок. — Каждый день. За меня, со мной, вокруг меня. Просто раны у тебя внутри, а не снаружи. Караг осторожно провёл пальцами по его щеке, обходя рассечённую скулу. Кожа была горячей, чуть припухшей, но уже не воспалённой — заживала. — Шрамы останутся. — И пусть. Буду знать, что выжил. — Ты и без них знаешь. — Знаю. Но напоминание не помешает. Джеффри придвинулся, уткнулся носом в его шею, вдохнул глубоко и шумно — так делал всегда после кошмаров, словно хотел убедиться, что Караг настоящий, а не сон. — Ты пахнешь домом, — сказал он. — А ты — победой. — Это приятный запах? — Самый приятный из всех. Они провалялись так, пока солнце не поднялось выше и не начало припекать сквозь незадёрнутые шторы. Потом поднялись и пошли в душ. В душевой было пусто — суббота, все отсыпались после ночного полнолуния. Караг включил тёплую воду, Джеффри встал под струю, зажмурился. Вода текла по его лицу, по шее, по груди, смывая остатки запёкшейся крови, которую Шерри не до конца оттёрла. — Давай я, — сказал Караг, беря мочалку. Он мыл его осторожно, обходя ссадины и синяки, едва касаясь. Джеффри стоял неподвижно, закрыв глаза, и позволял делать с собой что угодно. От него пахло мылом, мятой и чем-то горьковатым — может, лекарством, которым Шерри обработала раны ночью. — Я никогда не чувствовал себя таким слабым, — сказал он тихо. — Слабым? — Уязвимым. Когда ты моешь меня, я чувствую, как сильно завишу от тебя. Как без тебя я — не я. — Это не слабость. Это доверие. — А разве не одно и то же? — Нет. Слабость — когда боишься довериться. Сила — когда доверяешь, несмотря на страх. Джеффри открыл глаза, посмотрел на него. Вода текла по ресницам, делая их тёмными и тяжёлыми. — Ты философ. — Нет. Я просто устал врать себе. — А я устал врать другим. — Тогда будем говорить правду. Даже если она больно. — Даже если она больно, — повторил он. Караг обнял его, прижался щекой к мокрой груди. Джеффри обхватил его за плечи, притянул ближе. Они стояли под душем, обнявшись, пока вода не стала ледяной. После завтрака — не в столовой, а в комнате, куда Холли принесла поднос с бутербродами и чаем — Джеффри сказал, что хочет провести день в лесу. — Один? — спросил Караг. — Нет. С тобой и со стаей. Надо их поблагодарить. Тех, кто остался. — А те, кто ушли? — Пусть идут. Стая — это те, кто выбирает быть вместе, а не те, кто родился волком. Караг кивнул. Они оделись: Джеффри натянул старую куртку, несмотря на разбитое лицо, Караг — тёмную кофту с вытянутыми рукавами. На заднем дворе уже собирались волки. Клифф разминал шею у кромки леса, Тикаани сидела на поваленном стволе и точила когти, Бо метался по поляне как ужаленный. Остальные, человек двенадцать, ждали, переминаясь с ноги на ногу. — Альфа, — сказал Клифф, когда Джеффри подошёл. — Брат, — ответил тот. Они обнялись — по-волчьи, крепко, стукнувшись грудью. Клифф отстранился, посмотрел на Карага. — Ты теперь с нами. Официально. — Официально. — Тогда — в лес. На охоту. Волки разбрелись по чаще, а Караг и Джеффри остались вдвоём на тропе. — Не хочешь с ними? — спросил Караг. — Я хочу с тобой. — Я не волк. — Ты — моя пара. Это важнее. Они пошли к реке — не к той, где купались, а к другой, дальше. Ручей превращался в узкое русло, заваленное гладкими валунами. Джеффри сел на самый большой, Караг устроился рядом. Вода журчала, птицы перекликались в кронах, и где-то далеко ухал дятел. — Караг, — позвал Джеффри. — М? — Знаешь, что я хочу сделать, когда мы закончим школу? — Что? — Уехать. Далеко. Туда, где нет стай. Где нет альф. Где только мы. — А стая? — Стая — не место. Это люди. Будем приезжать. — А твой отец? — Мой отец мёртв для меня. И я для него. Так лучше. Караг взял его за руку. Пальцы были холодными, но не дрожали. — Я поеду с тобой. — Знаю. — Куда угодно. — Знаю. Они сидели на камнях, глядя на воду, пока солнце не начало клониться к закату. Потом вернулись в школу — вместе, плечом к плечу, не прячась. Вечером, в комнате, Джеффри долго ворочался, не мог уснуть. Караг гладил его по спине, слушал, как бьётся сердце. — Караг, — прошептал он. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю. — Скажи и ты. — Я люблю тебя, Джеффри. Даже когда мы далеко. Даже когда близко. Когда всё хорошо и когда всё плохо. — Ещё. — Я люблю тебя. — И ещё. — Я люблю тебя. Джеффри выдохнул, закрыл глаза. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Караг смотрел в потолок и думал о том, что первый мирный день оказался лучшим. Не потому, что ничего не случилось, а потому, что случилось главное: они были вместе. И это не кончится.