Запах твоей ненависти

Понедельник. Караг проснулся оттого, что Джеффри сидел на кровати и разглядывал собственные руки. Не татуировку — ладони, пальцы, побелевшие рубцы от вчерашних когтей, которые ещё не затянулись до конца. Он водил по ним большим пальцем, медленно, почти заворожённо, будто пробовал на ощупь каждую царапину и хотел запомнить её очертания. — Ты чего не спишь? — спросил Караг. — Думаю. — О чём? — О том, как быстро заживает кожа. Вчера кровь текла, сегодня — только корочки. Послезавтра останутся розовые полоски. Через месяц — белые рубцы. И никто не вспомнит, откуда они. — Ты вспомнишь. — Да. И ты. И те, кто стоял у барьера. Джеффри поднял голову, посмотрел на Карага. Глаза спокойные — ни янтаря, ни вчерашней пустоты, просто серые, как утреннее небо перед восходом. — Я хочу сегодня поговорить с Рори, — сказал он. — Зачем? — Он проиграл. По закону должен признать меня альфой. При всех. — А если не признает? — Тогда уйдёт из стаи. Добровольно или нет — решать ему. Но я хочу дать шанс. Караг кивнул, встал и подошёл к окну. За стеклом набухали тучи — собирался дождь, но воздух был тёплым, почти весенним. — Я пойду с тобой. — Знаю. В медпункте пахло лекарствами, хлоркой и чем-то сладковатым — наверное, Шерри Плеск опять пекла свои булочки в перерыве между перевязками. Рори сидел на кушетке, прижимая к лицу холодный компресс. Челюсть его была замотана бинтами так, что наружу торчали только глаза, под одним из которых расплылся фиолетовый синяк, и распухшие губы. — Рори, — сказал Джеффри, останавливаясь напротив. Рори поднял голову. В его глазах не было злости — только усталость. Он знал, зачем пришёл альфа. — Я не буду просить тебя остаться. Ты сам решишь. Можешь признать меня и вернуться в стаю. Или уйти. Но если остаёшься, ты признаёшь не только меня. Ты признаёшь его. — Джеффри кивнул на Карага, стоявшего в дверях. — Мою пару. Как часть стаи. Рори перевёл взгляд на Карага. Смотрел долго, тяжело, будто взвешивал что-то внутри себя. Потом посмотрел на Джеффри. — Я не согласен, — выговорил он еле ворочающимся языком. — Но я признаю твою власть. Ты победил. По закону. — Этого хватит. — Нет. Но большего я дать не могу. Джеффри кивнул. — Тогда оставайся. Но если когда-нибудь поднимешь руку на него — я тебя убью. Не покалечу, не изгоню. Убью. Рори отвёл глаза. Ничего не ответил. Караг взял Джеффри за руку и вывел в коридор. — Ты бы не убил его, — сказал он негромко. — Убил бы. — Нет. Ты не такой. — Ты меня не знаешь. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Джеффри остановился, развернулся к нему. — Если бы он тронул тебя — я бы убил. Не задумываясь. — Тогда давай не проверять. Джеффри усмехнулся — криво, но искренне. — Договорились. После уроков Караг отправился в музыкальный класс. Джеффри остался с волками: нужно было выстроить иерархию заново, поговорить с теми, кто колебался, успокоить тех, кто боялся. Караг не мешал. У каждого своя ноша. В музыкальном классе пахло деревом, старым лаком и струнами, которые не меняли, кажется, со дня основания школы. Караг сел за пианино, поднял крышку, положил пальцы на клавиши — белые и чёрные, холодные, гладкие. Не играл, просто держал. — Можно? — раздался голос от двери. Он обернулся. Тикаани стояла на пороге, скрестив руки на груди. — Заходи. Она села на стул рядом, посмотрела на его пальцы, застывшие над клавишами. — Ты играешь? — Немного. — Почему не играешь при всех? — Не люблю внимание. — А Джеффри любит. — Джеффри — альфа. — Джеффри — просто парень, который боится показаться слабым. А ты делаешь его сильным. Не потому, что защищаешь. А потому, что с тобой он может быть собой. Караг посмотрел на неё. Волчица глядела прямо, не отводя глаз. — Ты его любишь? — спросил он. — Как друга. Как брата. Как вожака. Но не так, как ты. Ты — его пара. Это другое. — Ты ревнуешь? — Нет. Я рада. Он заслужил счастье. Мы все заслужили. Тикаани встала, подошла к двери и, уже взявшись за ручку, бросила через плечо: — Ты не так плох для пумы. И вышла. Караг остался один. Положил пальцы на клавиши, заиграл — тихую, грустную мелодию, которая говорила: всё хорошее когда-нибудь кончается, но после него всегда наступает что-то новое. Вечером, в комнате, Джеффри сидел на кровати и перебирал старые фотографии. Караг подошёл, сел рядом. — Кто это? — спросил он, показывая на снимок, где маленький мальчик со светлыми волосами стоял на фоне гор. — Я. До школы. До того, как отец стал… таким. — Ты был милым. — Был. — А теперь? — Теперь — красивый. Ты сам говорил. Караг усмехнулся и взял другую фотографию. Джеффри лет тринадцать, в окружении волчат — крошечных, пушистых, с ещё не открывшимися глазами. — Это Бо? — Да. Он был таким крохотным. — А сейчас боится собственной тени. — Боится. Но он с нами. Это главное. Джеффри сложил фотографии в коробку, убрал в шкаф. — Караг, — сказал он. — М? — Ты когда-нибудь думал о детях? — О детях? — О щенках. Оборотнях. О нашей семье. — Не думал, — признался Караг. — А ты? — Думал. Не сейчас. Потом. Когда мы устроимся. Когда будет дом. Когда мы будем уверены, что нас никто не тронет. — Это будет не скоро. — Я подожду. Ты умеешь ждать? — Научился. У тебя. Джеффри придвинулся, уткнулся носом в его плечо. — Ты пахнешь пианино, — сказал он. — Клавишами, лаком, чем-то старым, как будто играл сотни раз. — Я играл. Для тебя. — Когда? — Всегда. Каждый раз, когда ты на меня смотрел. Джеффри поднял голову. Глаза его блестели. — Сыграй мне. Сейчас. Караг взял гитару, заиграл — ту же мелодию, что и всегда: о доме, о свободе, о них. Джеффри закрыл глаза и слушал, и лицо его было спокойным, как у человека, который наконец перестал бежать. Ночью Караг проснулся оттого, что Джеффри прижимался к нему крепче обычного. Не спал — просто лежал, слушал, как бьётся его сердце. — Ты чего не спишь? — Думаю. — Опять? — Да. О том, что завтра будет легче. И послезавтра. И через месяц. Что однажды мы проснёмся, и никто уже не вспомнит, что мы были врагами. — Забудут. Будут помнить только то, что мы вместе. — Ты оптимист. — А ты — нет? — Я реалист. Но с тобой становлюсь оптимистом. Караг погладил его по спине — медленно, успокаивающе. — Спи. Завтра новый день. — А послезавтра? — Тоже новый. — И через неделю? — Тоже. Джеффри вздохнул, прикрыл глаза. — Спокойной ночи, Караг. — Спокойной ночи, Джеффри. Караг лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и думал о том, что будущее пахнет по-разному. Страхом — когда не знаешь, что будет. Надеждой — когда знаешь, кто рядом. Рядом был Джеффри. И этого хватало.