Глава 5
10 июня 2026 г., 15:07
Страдальческие стоны вырвали Канцельпа из сна. Шорм лежал поодаль от него на спине, держа руки на груди. Он жмурился и ворочался от боли, не находя себе места. Сердце Канцельпа сжалось. Он подполз к нему.
— Шо, почему ты не будишь меня?
— Прости, спи дальше, — смутно пробормотал он, не открывая глаз.
— Сейчас принесу воды.
Он снова набрал ее в шлем, помог Шорму привстать, достал таблетку.
— Я больше не могу терпеть... Отрежьте их!.. Умоляю, убей меня, Кац! — заунывно протянул тот.
— Я не могу.
Крупная рослая фигура Шорма сжалась, истончилась в полутьме и содрогалась, пока он, сидя сгорбившись, ронял негромкие слезы на колени. На него было смотреть так странно: он словно уже не жив, теперь как призрак, не нашедший утешения. Его коснешься — рука пройдет насквозь, и ощутишь только ауру одинокого мучения, исходящую от него. Сейчас для Канцельпа больной друг стал роднее, чем кто-либо. Он желал избавить его от боли, разделить ее, и это тихое чувство сделало его ближе к нему.
— Всё пройдет, приятель, — шептал он ему, обняв за шею. — Ты справишься. Мы выберемся отсюда, обещаю. Мой бедный Шо.
Последнее Канцельп сказал с каким-то глубоким трепетом, почти коснувшись губами его уха. Шорм даже отреагировал: повернул к нему голову, взглянул удивленно. Канцельп сильно смутился, чуть отстранил свое лицо.
— Ну как? Стало легче?
— Да. Я же говорил — чудо-таблетка. С ней хоть под нож ложись.
— Мне случаем не морфий сунули? — Канцельп снова вытащил блистер, в подозрении уставился на него.
— Да нет, вряд ли. Это, знаешь, комплексная терапия — обезбол и ты.
У Канцельпа округлились глаза.
— Я шучу, просто шучу, — Шорм поднял руки ладонями вперед.
— Из меня неплохой такой медбрат выходит, — довольно закивал Канцельп.
— Идеальный.
Они улыбнулись друг другу.
— Может быть, пока тебе стало получше, ты попробуешь поспать? Сколько сейчас вообще времени? — Канцельп посмотрел на свои часы на руке. — Три часа.
— Да, я постараюсь. Только я так, на полу.
— Тебе неудобно?
— Нет-нет, просто у тебя рука, наверное, затекает.
— Всё нормально, приятель. Я отрубаюсь уже через минуту, так что не замечаю.
Показалось, что Шорм именно это и хотел услышать. Он лег на спину, сложив руки на животе.
— Буди меня, понял, тихушник? — сказал ему Канцельп, приблизив к нему свое лицо.
— Хорошо, — улыбнулся тот.
Канцельп не смог заставить себя отстраниться от него. Он почти касался губами его мягкой щеки.
Канцельп открыл глаза и обнаружил себя в странном положении: мирно спящий Шорм лежал боком от него, сам он уткнулся носом в его затылок, а его правая рука обнимала Шорма за талию. Канцельп оторопел, поскорее отлип от Шорма, взглянул на часы — шесть утра. Вот теперь он ощутил всю силу отека. Но, конечно, будить Шорма он не собирался. Он снова лег на бок, от безделья стал изучать его красивую широкую спину. Что-то в нем перевернулось, и он в ужасе поймал себя на чувстве, что она ему нравится. «Педик, что ли?» — уколол его голос внутреннего критика, и Канцельп, чуть сморщившись, опять откинулся на спину. Его охватил жар стыда и волнения. Сила непреодолимого желания вновь потянула его на бок. Пальцами свободной руки он, едва дотрагиваясь, провел линию талии Шорма. Затем он с забившимся в висках безумным сердцем запустил их под куртку и футболку и стал ими нежно поглаживать гладкую кожу твердой спины и упругого живота. Издали поднялось возбуждающее тепло. Он одернул руку от тела Шорма, как ошпарившись. «Придурок!» — разозлился на себя Канцельп и строго запретил себе впредь так касаться.
Он уставился в потолок и задумался, когда товарищи-радикалы догадаются спуститься сюда. «И где здесь спрятаться?» — обводил он глазами помещение. Скучные неопрятные стены, кошмарная эпилептическая лампа, напряженный механический шум, беспрестанное тошнотворное качание, гнетущее смертельное ожидание — всё это камнем лежало в мозгу. Уже подбирались мысли, что они в ловушке. Если машина остановится, будет неизвестно, действительно ли они прибыли в Новолибдий или это случайная остановка. Если же они и правда окажутся в Новолибдии, неясно, как им незаметно выбраться из отсека. Связь с внешним миром потеряна. «Мы застряли. Спрятаться негде», — равнодушно заключил Канцельп.
Шорм потянулся, что-то у него хрустнуло, он сморщился от боли, затем повернул голову к Канцельпу и слабым болезненным голосом обратился к нему:
— Привет.
— Привет. Как ты?
— Лучше бы я не просыпался. Руки горят, всё ноет.
— Ты хоть не подскакивал больше?
— Нет. Я как закрыл глаза, так вот только сейчас открыл.
— Это радует.
— Кац, мы же тут так и будем теперь сидеть?
— Ты что, мои мысли слышишь?
— Мы с тобой на одной волне, — довольно улыбнулся Шорм.
— Я не хочу быть на волне уныния...
— Если они сюда придут, где мы скроемся?
— Здесь негде, Шо.
Шорм огорченно понурил голову. Канцельп поднялся, прошелся, попытался отыскать какие-нибудь щели в стенах, чтобы, может быть, увидеть хотя бы мир снаружи. Ничего. Он развел руками, взял воды, напоил Шорма.
— Ты это... В туалет хочешь?
— Хочу, — покраснев, кивнул Шорм.
— Давай помогу?
— Я как ребенок, честное слово... Прости меня.
— Не парься, приятель, всё нормально.
Они поднялись, Канцельп обхватил сзади Шорма, расстегнул ему джинсы и помог помочиться.
— Боже, спасибо тебе! — с облегчением в голосе сказал Шорм, повернувшись к Канцельпу. Они сели рядом друг с другом.
— Всегда пожалуйста.
— Мне так жалко, что мы не познакомились раньше. Ты отличный друг. Кац, ты можешь мне еще кое в чем помочь?
— В чем?
— Если они начнут спускаться, дашь мне быстренько нож?
— Тебе? Зачем?
— Покончу с собой.
Канцельп напрягся, свел брови.
— Я тебе дам сейчас! Покончит он, ага.
— Ай!
Канцельп осторожно уронил его на свои колени, обнял одной рукой.
— Вам назначен постельный режим для профилактики стресса. Позвольте следовать рекомендации.
Шорм устало засмеялся, расположился поудобнее. Через несколько минут он встрепенулся, затаил дыхание. Несколько ног зашагали в складских помещениях, разгружались какие-то тяжелые ящики, судя по металлическим звукам, с оружием. «Слушай, а сюда заглядывали?» — спросил один у другого, когда закончили выгрузку. «Нет вроде», — последовал ответ.
— Кац, сейчас зайдут! — в панике прошептал Шорм.
«По-любому тут и сидят они! Я ж говорил, во все углы надо смотреть».
Канцельп подскочил с места, достал нож из кармана, быстро облачился в костюм.
— Кац, дай мне финку, прошу! Я быстро! — умоляюще попросил Шорм.
— Прячься! — шикнул на него Канцельп и скрылся за баками.
«Я пошел», — донесся сверху щелчок приготовившегося автомата.
Подняли крышку. Один из дэвтхов со второй ступени лесенки быстро спрыгнул, направил в подозрении грозный ствол оружия. Канцельп набросился на него сзади, но тот, ударив его под ребра, освободился из захвата. Он пнул Канцельпа и приставил автомат. Вдруг на ведэя кинулся Шорм и с рычанием укусил его шею. Канцельп всадил растерявшемуся террористу нож в живот, выхватил автомат и, неумело выпустив несколько пуль вразнобой, наконец подстрелил второго. Его убитое тело грохнулось на пол. Затем Канцельп добил первого.
— Шо! — он подбежал к нему. Шорм скрючился на полу, прижимал к себе загоревшиеся нестерпимой болью руки, слезы сами собой выступили из его зажмуренных глаз.
В стену машины неожиданно что-то с грохотом, со всей силы толкнулось, Канцельп свалился оземь. Сверху донеслись звуки перестрелки и выкрики. Движение остановилось. Канцельп подошел к лестнице, поднялся, осторожно выглянул. В дальних коридорах всё время топали, ругались и носили снаряды. Канцельп спустился.
— Шо, — он наклонился к нему, — там у них какой-то переполох, надо воспользоваться случаем и бежать отсюда. Я знаю, где выход. Давай, Шо, вставай.
Он насильно поднял изнуренного Шорма и повел к лестнице. Он выбрался, посмотрел вниз. Шорм, как потерянный беспомощный ребенок, остался стоять и в отчаянии хлопал на него глазами.
— Вылезай, Шо.
— Я не могу ими взяться — мне ужасно больно.
— Придется, Шо.
— Иди без меня.
— Ни за что.
Шорм посмотрел на коварную лестницу, взял некрепко перекладину, мгновенно убрал руки и заплакал.
— Шо, пожалуйста! — Канцельп беспокойно поглядывал в коридор.
Шорм, прикусив нижнюю губу, стал быстро подниматься. Достигнув последних перекладин, он, не в силах уже терпеть, чуть не упал, но Канцельп крепко схватил его и вытащил наружу. Он закинул автомат на плечо, взвалил на себя рыдающего от боли Шорма и побежал по коридорам в сторону уже известной открытой площадки.
Он опустил Шорма, отодвинул тяжелую дверь и пораженно увидел разворачивающуюся перед ними сцену боя. Террористы обменивались пулями и снарядами то ли с дэвтхами, то ли с рагз-андами и убивали летящих в воздухе оракоинов в военной экипировке и оружием в лапах. Среди многочисленных трупов гражданских оставались еще живые, которых террористы использовали в качестве своего щита. «Говорили, что в Новолибдий едут, а почему мы в итоге в Кмасовеце?» — с недоумением подумал Канцельп. Он спрыгнул на землю, повернулся к Шорму, направил к нему навстречу руки:
— Прыгай, Шо, я тебя поймаю.
Шорм послушно сел и соскочил вниз. Канцельп схватил его, попятился назад, кое-как удержав равновесие. «Не то же самое, что женщину ловить!» — усмехнулся про себя Канцельп.
— Отступаем, отступаем! — донеслась команда Пуша, стоящего наверху, на «палубе». Канцельп отбежал, скрылся за баррикадой, снял с плеча автомат и начал целиться в него.
— Брось, Кац, идем отсюда! Еще внимание привлечем, — обратился к нему взволнованный Шорм.
— Да погоди-погоди!
— Кац, они убьют заложников!
— Я должен прикончить эту мразь!
Канцельп всё никак не мог совладать с техникой прицеливания в движущуюся фигуру, но в конце концов Пуш у него оказался на мушке, и он выстрелил ему в висок. Тот мгновенно рухнул замертво. Взбунтовалась новая волна перестрелок.
— Есть! Ты погляди, какие твари.
Уходящие обратно в свою машину террористы в наказание за убийство Пуша зарезали нескольких заложников, остальных поволокли за собой. Канцельп успел ранить одного и напугать второго, и освобожденные мальчик и девушка побежали прочь. Транспорт с подбитым боком завелся, загудел и поехал назад вместе с непонятно откуда взявшимся конвоем мотоциклистов, но пушки еще продолжали отстреливаться.
Канцельп бросил оружие. Он распознал суетящихся вокруг раненых санитаров по их блестящим на руках повязкам и на груди значком с медицинским символом.
— Идем, Шо, — повел он его к ним. Он подошел к одному из медиков, обратился к нему: — Пожалуйста, помогите моему другу, у него глубокие ожоги на запястьях.
Санитар повернулся к ним, осмотрел зорким взглядом Шорма, что-то прикинул у себя в голове, отвернулся, положил вместе со своим коллегой гражданского с пулевым ранением на носилки.
— Следуйте за нами, — сказал он бегло Канцельпу, предварительно приклеив на плечо Шорма зеленый круг.
Они привели их к развозным грузовым автомобилям скорой помощи. Некоторые были гигантскими, мощными — для транспортировки оракоинов. Погружали в первую очередь тяжелораненых.
— Возьмите воды, — санитар дал Канцельпу стакан.
— Благодарю.
— Извините, но вам придется немного подождать.
— Ничего, — ответил Шорм, устало опустился на покосившуюся скамью и пригубил протянутый Канцельпом стакан.
Канцельп поднял глаза и заметил направляющуюся к ним девушку, успевшую спастись, когда он выстрелил в одного из террористов. Она была невысокого роста, мускулистого телосложения, с длинными, закрученными в крутые локоны, ниспадающими каскадом русыми волосами, в которых мелькали крашенные в розовый цвет пряди.
— Либриан, — чуть хрипловатым голосом поприветствовала она его.
— Либриан, — удивившись, ответил Канцельп. В соответствии с местным этикетом он поклонился ей, она — кивнула ему.
— Я узнала вас — это вы стреляли сбоку в рагзистов. Вы спасли меня. Я в долгу перед вами.
— Не стоит. Скажите, мы в Кмасовеце?
— Нет, — недоуменно посмотрела она на него.
— Тогда что это за рагзский город?
— Вы в Новолибдии.
— В Новолибдии? Почему здесь так много рагзов?
— Мы не рагзы. Мы полукровки.
— Прошу прощения, — немного смутился Канцельп.
— Ничего страшного. Вы в районе полукровок. Дэвтхи любезно выделили его для нас, — с тенью горькой иронии сказала она.
— С каких пор дэвтхи и полукровки сосуществуют друг с другом? Во времена моего детства полукровки всегда подвергались гонениям.
— Мы и сейчас живем несладко. Но да, когда я тоже была маленькой, мы были совсем бесправными. В последние лет пять стало заметно лучше. Дайте угадаю: вы неместный?
— Да, я покинул эту реальность восемнадцать лет назад. Только вчера вернулся.
— Ого! Вы много пропустили.
— Уже заметил.
— Разрешите мне узнать ваше имя?
— Конечно. Канцельп.
— Фалеста.
Он снова слегка поклонился ей.
— Светлейшая, не подадите мне воды? Тут такой переполох, санитаров не дождешься, — попросил ее незнакомец, раненный в ногу.
— Сейчас. Извините, скоро вернусь, — сказала она Канцельпу и отлучилась.
— Канц! — услышал он позади себя голос отца, обернулся. Нуктиб поспешил к нему. — Канц, я так рад тебя видеть! Никак не мог успокоиться, какие только мысли в голову не лезли! Я попробовал убедить их, что ты наверняка сбежал, и они впрямь поверили.
— Что ж, спасибо, в этом ты мне очень помог. Нам помог.
Нуктиб тут же нахмурился, когда увидел Шорма.
— Ради него ты убил ведэя! — понизив голос, недовольно сказал отец.
— Я убил урода, не заслуживающего жизни. Если бы они его не пленили, я бы ни за что не сел в их машину. Я бы лучше пешком пошел, чем с ними поехал, — с упреком ответил Канцельп.
— Ему нельзя тут быть. Здесь кругом одни дэвтхи. Он наверняка уже голоден.
— И я помогу ему его утолить, если понадобится.
— Ты что такое говоришь?..
— Кроме него и тебя, у меня больше никакого нет. Я потерял свои родные измерения, а эти для меня чужие, плевать я на них хотел, — холодно сказал Канцельп.
Нуктиб пораженно уставился на него. К ним подошла Фалеста.
— Фалеста, это мой отец Нуктиб Далецивин, отец, это Фалеста.
Они поприветствовали друг друга.
— Ваш сын спас мне жизнь, поэтому я также в долгу перед вами. Канцельп сказал, что он неместный, прибыл сюда вчера, вы тоже?
— Да, это так.
— Наверное, вам негде остановиться. На социальное жилье вам в ближайшее время рассчитывать не придется, вы не представляете, как его трудно здесь получить. Я могу предложить вам пожить у меня, пока вы не освоитесь. Конечно, у меня небогатые хоромы, впрочем, как и у всех тут...
— Нет, что вы, нам хотя бы крышу над головой иметь, и на том бы мы сказали спасибо. Мы очень признательны вам за помощь, Фалеста, — улыбнулся ей Нуктиб.
— Что ж, тогда пойдем? Меня уже подлатали.
— Спасибо, Фалеста, но сначала я должен помочь своему другу, он сильно пострадал. Не затруднит ли вас отметить местоположение вашего дома на нашей карте? Я потом сам дойду.
— Без проблем.
Нуктиб вручил ей карту, и Фалеста непринужденными движениями, без кропотливых изучений, мигом поставила точку, Канцельп даже не успел проследить и сообразить, как она это осуществила. Канцельп принял серьезный вид, будто ему всё совершенно понятно, но на деле карта по-прежнему оставалась для него технологией высшего порядка. Фалеста и не подозревала, какое на него нахлынуло отчаяние, когда он, взглянув поближе, осознал, что совсем не понимает представленные ориентиры. Он тихо вздохнул и положился на находчивость будущего себя.
Они расстались, и Канцельп вернулся к Шорму. Тот так и сидел на прежнем месте, низко опустив голову, кажется, дремал. В их сторону стали подходить санитары и вести к машинам раненых с зелеными наплечными кругами. Канцельп поймал санитарку, обратился к ней:
— Скажите, в какую больницу их отправляют?
— Всех в военный госпиталь — больше некуда.
— Можно я с ним поеду? Я его друг.
— Если будет место, то конечно.
— Товарищ, поднимаемся, — слегка потряс Шорма медик. Тот вздрогнул, вылупил на него осовелые глаза. Санитарка помогла ему встать и направила к автомобилю.
— Кац... — вяло позвал Шорм, потерянно крутя головой по сторонам.
— Я здесь, — отозвался Канцельп и сел подле него. Ему пришлось потесниться, когда в фургон залезла пострадавшая женщина с тремя напуганными детьми. Она не плакала и пыталась подбодрить их.
— Бедные ребятки, — грустно сказал Шорм.
— М-да, — ответил Канцельп.
Чтобы скоротать время с пользой, он раскрыл карту и взялся за ее изучение. Его впечатлило, что она тут же показала, что они едут и где они едут. Площадь Новолибдия, казалось, растянулась во всю даль и ширь, но это не ввиду высокой плотности населения. Улицы в районе полукровок были расширенными до таких значительных пределов, а дома — исполинскими для удобства оракоинов, как в рагзских городах. Если бы случайный землянин прилетел сюда, он бы точно подумал, что здесь живут одни великаны, и его глазам было бы непривычно наблюдать такие масштабы. Канцельп сначала очень растерялся. А вот район дэвтхов по размерам обычный, то есть как у людей. Канцельп нажал на изображение какого-то бронзового памятника в самом его центре. Это оказалась могучая скульптурная группа, состоящая из Либдия и двух его наиболее близких соратников. Канцельп с сожалением отметил трансформацию городского пространства не в лучшую сторону. Либдий в его детстве был подобен пригороду Лондона: маленький, простой, озелененный, без ярко выраженных контрастов. Не было в нем непривлекательного смешения высоток и низких домиков, уродливых в архитектурном плане зданий, узких улочек с трущобами. Новолибдий же стал, как этот памятник: темный, брутальный, многоступенчатый. Массивные, стремящиеся в небо дома с мелкими квартирами, неопрятные хаотичные пристройки громоздились вплотную друг к другу, как бы твердо заявляя, что оракоинам здесь не место.
До палаты в госпитале их проводила всё та же санитарка. В палате лежало еще пять полукровок. Дурно пахло мужским потом и гнилью, возможно, у кого-то гангрена, само помещение напоминало скорее тюремную камеру. Шорма оперативно уложили на скрипящую кровать, наложили на ожоги повязки со специальным гелем, поставили ему капельницу, обработали раны на голове.
— А вы ничего, медсестрички, бойкие, спасибо вам, — вяло улыбнулся им Шорм.
— Всегда пожалуйста, — слегка похлопала его по плечу одна из них и убежала.
— На них одних эта дыра держится. Они тебя с любовью зашьют, будешь, как новенький, — отозвался сосед.
— Я в надежных руках, — Шорм с улыбкой взглянул на Канцельпа.
— Ты быстро поправишься, приятель.
— Ты будешь меня навещать?
— Разумеется. Отдыхай, я приду к тебе завтра.
— До встречи.
Канцельп узнал время для посетителей и отправился на выход. Он вынул карту, разобрался с маршрутом. Идти было недалеко. Он завороженно брел по улицам незнакомого города. У него складывалось впечатление, что он на другой планете из-за идущих по размашистым дорогам и летающих над головой строго по правилам летного движения оракоинов и некоторой футуристичности в архитектуре зданий, до боли напоминающих ему дома в Либдии его детства, только увеличенных в два раза. Что особенно радовало Канцельпа, так это отсутствие навязчивых рекламных вывесок, которыми грешат многие современные земные города. Культура рекламы и капитализма у дэвтхов не развита в силу особенностей мировоззрения и тяжелого исторического прошлого. Блеск самобытной фантастичности затуманивался тотальной нищетой. Тут и там можно было увидеть бродяг, шарящихся в помойках, приклеенные на стенды многочисленные объявления, на которых написаны одни и те же обещания для бедных: «РАБОТА. ЖИЛЬЕ. ПИТАНИЕ. СИГАРЕТЫ». Канцельп пока не встретил никого, кто выглядел бы относительно богато.
Он добрался до бетонного массивного дома Фалесты с высокими тонкими окнами. Рядом стояли такие же. Поодаль хулиганили дети. Канцельп позвонил в двойную дверь, ему открыли маленькую.
— Вы быстро, не заблудились? — поинтересовалась Фалеста.
— Да нет, оказалось близко...
— Эй, Марло! — перебила она его, недовольно обратившись к одному из мальчиков. Тот повернулся к ней. — А ну выкини дурь, мамке всё расскажу!
— Только попробуй! — грубо ответил он ей и шепнул друзьям бежать. Канцельп с удивлением заметил, что дети приливали неизвестную жидкость в какие-то компактные устройства в форме аудиокассет с масками, похожими на кислородные.
— Извините, — Фалеста снова перевела на него взгляд, когда их след простыл. — Пообещала соседке проконтролировать ее сына, пока ее нет, но за этим пакостником не уследишь.
— Что это у них такое?
— Да наркоту вдыхают. Входите.
Само помещение внутри было огромным, до потолка даже стоя на двух стремянках рукой не дотянуться, но при этом вся мебель была размером, учитывающим человеческие параметры. Канцельп знал, что, если нажать на определенные кнопки, она увеличится. Поэтому еще полукровкам труднее, чем дэвтхам, — им приходится покупать такую дорогостоящую рагзскую мебель.
Канцельп подумал, что он бы тоже эту большую свободную жилплощадь определил бы для занятия какой-нибудь деятельностью. Фалеста превратила часть своего дома в мастерскую. Судя по расставленным рядком у стены металлическим рукам и ногам, она чинит протезы. Хотя на тех столах у нее лежит разобранное оружие. А там висят маскировочные сети, которые она плетет для фронта. А тут у нее детали от автомобилей. А вот здесь... В общем, глаза разбегаются, полный хаос. Ее не слишком заботит эстетичность. Удобство тоже. Канцельп вздрогнул, когда чуть не наступил на гвоздь. Пахнет смазкой, и никаких тебе женских духов.
— Ваш отец лег спать, — Фалеста с невозмутимым выражением на лице подняла гвоздь и бросила его в ящик с инструментами.
— Обращайтесь ко мне на «ты».
— Отлично. Так даже лучше. Я тоже «ты». Можешь спать вон там, — она указала на стандартную постель, отделенную перегородкой от кровати, на которой спит Нуктиб. — В холодосе у меня мышь повесилась, можем сходить в магазин.
— Спасибо, я не голоден.
— Ладно. Я сейчас собираюсь на работу. Мой сменщик недавно погиб, так что висит вакансия. Я могу тебя сводить показать, что там надо делать, может, заинтересует. Заработок нормальный, ничего особо сложного, на первое время самое то. Ты же наверняка хотел бы подзаработать, да?
По правде сказать, Канцельп до сих пор не отошел от массы новых, по большей части неприятных впечатлений, так что подумать, как следует, он об этом еще не успел.
— Да... Да, конечно, мне же нужно с чего-то начать. Почему бы и нет, было бы хорошо, — кивнув, слегка неуверенно выпалил Канцельп.
— Что ж, тогда погнали, — улыбнулась Фалеста.
«Дурак!» — разозлился на себя Канцельп за поспешное решение, когда они вышли. Он с разочарованием понял, что упустил прекрасную возможность умыться и снять этот устрашающий из-за пятен крови на груди костюм.
Фалеста привела его к запыленному коричневому внедорожнику-кабриолету, спереди у которого прикреплена металлическая пластина с выгравированным на ней изображением одного из элементов герба дэвтхов — шлем, наполовину современный, наполовину старинный, и скрещенные под ним автомат и булава.
— Запрыгивай, — сказала она ему и села, Канцельп следом за ней.
Правилами дорожного движения она моментами пренебрегала и ехала со всей скоростью. Она метнула взгляд на Канцельпа, внимательно осматривающего округу.
— Убогое местечко, да?
— Ну, я ожидал больше современности. Будто всё тот же Либдий, только крупнее.
— Откуда ей взяться? Денег нет — война их выкачивает. На весь район только три мелкие больницы: детская, взрослая и военный госпиталь, — этим всё сказано. Ты же видел госпиталь?
— Очень плачевно...
— Вот-вот.
— А как там у дэвтхов?
— Получше. Все-таки их район в первую очередь строился еще в докризисные времена. У них даже клумбочки, парки есть — вся эта дребедень.
— Не любишь цветочки? — усмехнулся Канцельп.
— Мы не садоводы, как рагзы, и не надо ими становиться. Пусть всё само растет — нечего лезть. Я вообще их не понимаю. Начали рисовашками и стихоплетством заниматься, будто насущных проблем нет. Нужно конкретное делать, а не ударяться в бесплодный мир символических фантазий. Мы в первую очередь воины, во вторую — инженеры-конструкторы. Если мы будем придерживаться наших представлений и принципов, мы выиграем войну, как это было всегда.
Фалеста совершенно права в своих словах о том, что дэвтхи склонны к практичности и конкретности. На протяжении всей истории у них словно не было времени на развитие искусства, религии и философии. Их цивилизация как бы пропустила эти сферы. В первобытный период они, подобно зебрам или антилопам на Земле, постоянно становились пищей для рагзов-охотников, и им почти никогда не удавалось скрыться. Только отдельные племена процветали, живя в отдаленных местностях, но и их в конце концов обнаруживали. Кочевничество было лишь временным спасением. Дэвтхи не поклонялись никаким богам; они верили в своих вождей, приметы, полагались на помощь животных и природы. Из этого складывалось их мифологическое мышление. Когда рагзы ступили в свое «Новое время», они начали производить технологичные скотобойни и впервые в истории возникло массовое закрепощение дэвтхов. На этом этапе настал темный век для дэвтхов, развитие их самобытной культуры застопорилось. С появлением же Либдия и запуска масштабного освободительного движения дэвтхи, собирая наработанное у современных рагзов, совершили резкий скачок с мифологии к практической науке.
Дэвтхи в большинстве своем, таким образом, предпочитают комфорт изысканности, отсутствие украшательств. Они не носят ожерелий, серег, амулетов и прочего, одежда у них простая и напоминающая военную форму, даже женщины в юбках только в знаменательные даты. Фалеста, например, сейчас в ботинках с высоким голенищем, мешковатых черных штанах и короткой объемной бордовой куртке с глубокими карманами — для удобства, разумеется. Вообще-то дэвтхи не красят себе волосы, считая это рагзским «гейством» и нелепой мишурой, но Фалеста, судя по всему, не удержалась. Татуировку же наносить себе — почти безумие. У рагзов есть специальные знаки-татуировки для определения принадлежности к конкретным меньшинствам, которых дэвтхи презирают. Другая причина нелюбви к татуировкам — в скотобойнях дэвтхам на лбу оставляли маркировку с датой убоя.
Канцельп удивился, когда они выехали из города. Фалеста свернула с главной трассы в густой лес. Дорога была уже не асфальтированной, но заезженной. Фалеста преодолела крутой подъем, а затем спуск и припарковалась у наблюдательной вышки. Дальше вышку отделяла высокая стена из металла.
— На месте, — объявила Фалеста. Она вытащила устройство размером с ладонь, такое же плоское и сенсорное, как карта. Она поднесла его к уху и заговорила: — Уб, я приехала, выходи.
Через несколько минут на лифте спустился низкий и худой молодой ведэй.
— Либриан, Фалька, — он поклонился ей.
— Либриан. Ну как там?
— Сегодня спокойно, я даже заскучал. А ты что, со своими парнями теперь на работу ходишь? — глумливо хохотнул Уб, заметив Канцельпа.
— Скоро буду, раз такая скука. Этот почтенный — потенциальный работник тут. Предложила ему осмотреться.
— Либриан! — Уб кивнул Канцельпу. — Меня Уб зовут.
— Либриан. Меня Кац.
— Работка бывает ужасно унылой, неделями напролет может ничего не происходить, а иногда такой переполох, точно пожар. Ну, ладно, я пошел.
— Бывай, — сказала ему на прощание Фалеста.
Она и Канцельп зашли в дребезжащий лифт и поднялись. Они оказались в комнате смотрителя. Стояли кровать, мягкое кресло, обеденный столик, оборудована маленькая кухня. Установлена какая-то панель управления под большими окнами. Канцельп приблизился к ним и увидел простирающуюся в даль тайгу, за изгородью — огромную субстанцию.
— Работа состоит в контроле за тем, чтобы никто не пробрался в Глёню. А то она уже вымахала до неприличия.
— За что отвечают все эти кнопки?
— Окна являются увеличительными, регулируются вот этими кнопками, — Фалеста нажала на них, и панорама за стеклом приблизилась, как при микроскопировании. — Также ты можешь просматривать камеры наблюдения, прикрепленные к забору и вышке. Одна есть еще в лифте. Вот теми ты активируешь электрошоковые сети, которыми ловишь цель. Если сюда нажать, то выскочит захват, им ты забираешь нелегала обратно. Когда поймаешь, ты должен открыть изолятор — вон там он — и поместить его туда. После вызываешь сотрудников инспекционного подразделения — кнопка вызова — и они разбираются с ним, это уже не твоя забота.
— Пока довольно сложно сориентироваться.
— Привыкнешь. Потом будешь знать эти кнопки, как свои пять пальцев, с закрытыми глазами всё сделаешь. Самое главное не терять бдительность, даже когда кажется, что всё в норме. Если ты согласишься, можешь приходить ко мне, типа на стажировку. Я когда устраивалась, всем было на меня плевать, приходилось самостоятельно тыкать по портянке.
— Какой график?
— Смена длиться одну неделю. Можно спать, датчики все срабатывают, хотя часто ложно. Душ и туалет внизу. Еду регулярно доставляет курьер. Зарплата — три тысячи туленов в месяц. Пока у тебя совсем туго с деньгами, могут сразу за смену заплатить.
— Неплохо.
— Если согласен, я могу прямо сейчас позвонить работодателю и порекомендовать тебя. Мы с ним на короткой ноге, можешь не переживать.
— Было бы отлично.
Фалеста снова достала телефон и, не отрывая взгляда от окна, стала дожидаться ответа.
— Либриан, Мало́м. Я познакомилась с ведэем, который согласен устроиться на вышку. Он умеет стрелять из автомата, так что кнопочки для него будут детским садом, — в эту секунду Канцельп ужасно смутился. — Да и он такой, что без сетей голыми руками нелегала возьмет. Советую тебе его рассмотреть. Когда ему подойти к тебе? Поняла. Блага тебе, — она повернулась к Канцельпу. — Можешь к нему хоть сейчас идти, я отмечу на карте. И да, возьми-ка ключ от моего дома. Делала его, когда посеяла первый.
— Откуда такое доверие?
— Это не доверие. Я просто ничего не боюсь и мне нечего терять. Хоть пол дома ограбь, мне всё равно. Если что, я тебя достану, — спокойно ответила Фалеста.
Канцельп улыбнулся и принял ключ.
— И что ты мне сделаешь? Убьешь меня?
— Необязательно. Но в кабалу точно влезешь. Весь район контролируется мафией, с тобой быстро разберутся.
— Так ты мафиози? Не прячешь за пазухой ствол? — ухмыльнулся Канцельп.
— Еще как прячу, — подняла уголок губ Фалеста.
— Вы и полицию под себя прогнули?
— Да. Даже полиция дэвтхов на нас закрывает глаза.
— Зачем вы рушите порядок в тылу, пока идет война?
— Ничего мы не рушим. Наша полиция — это пустая формальность. Она беспомощна. Пока мы не стали организованнее, здесь такое мародерство творилось... Мы вычистили всех трусов и предателей ведэйского народа. Настоящие патриоты идут на фронт, а не грабят у себя дома. Мы бы тоже пошли, но дэвтхи сами не пускают нас — они нам не доверяют. Как же меня это бесит! Среди полукровок были только единичные случаи перебежчиков к рагзам, а дэвтхи уже раздули из этого катастрофу и обрубили нам права почти во всем. Я хотела идти на войну, но вместо этого торчу здесь.
Фалеста вздохнула.
— Ну... Это тоже работа, полезная по-своему, — пожал плечами Канцельп. Она ухмыльнулась.
— Отличная поддержка, Эл.
— Эл?
— Ну, не Кац же. Это так банально. И я люблю более сокращенные формы. Ац и Ан мне не особо нравятся, а вот Эл — самое то.
— А как тебе Лип? — улыбнулся Канцельп.
— Не понимаю, какой идиот придумал называть Канцельпов Липами, — засмеялась Фалеста. Ее блеклое квадратное лицо с синяками под глазами стало миловиднее.
— Нечасто лезут в субстанцию? — Канцельп бросил взгляд в сторону окна.
— Часто. В последнее время особенно. Все устали и хотят другой жизни. В какой-то степени я понимаю тех, кто бежит туда с этой целью. Иногда мне тоже хочется всё бросить и уйти, чтобы начать всё сначала. Твой отец мне немного рассказал про ту реальность, в которой вы жили. Это очень круто. Ты отплатил тем мудакам, которые вас сюда затащили?
— Нет.
— Ну и зря.
— Почему ты правда не попробуешь переместиться? Здесь, мне кажется, такая трясина.
— Тут мои папа и брат, я не могу без них.
— Они не хотят?
— Не знаю. Они в тюрьме, в Онтосе, может, слышал о такой.
— Да, там моя мама.
— Так ты тоже полукровка?
— Типа того. За что их посадили?
— Брат убил рагза, а отец пропагандировал права и свободы дэвтхам. И он до сих пор сидит, несмотря на то, что среди рагзов уже есть официальная партия с такой программой.
— У рагзов? Официальная? — недоуменно переспросил Канцельп.
— Да. Мир сильно изменился, рагзы подобрели. Но лучше от этого как-то всё равно не стало.
Они секунду помолчали.
— Ладно, я пойду, переговорю с работодателем.
— Давай карту.
Забрав ее обратно, Канцельп попрощался с Фалестой, спустился и отправился пешком в город. Некий Малом находился в большом спортивном комплексе. У дверей толпились мужчины, распивающие спиртное и эмоционально о чем-то разговаривающие между собой. Канцельп стал подходить к входу, но один из них с полностью лысой головой вдруг остановил его, сурово сказал в лицо:
— Педиков не пускаем.
— Какого хрена? Я не педик, — возмутился Канцельп.
— А что это ты себе на лбу нарисовал? — парировал другой. — Или ты этот, как их там называют... Транс?
— Это не я ее себе набил, а мой батя-рагз, когда я был мелким, я не знаю ее значение, ясно? Дайте пройти.
Те еще мгновение пробежались по нему подозрительными взглядами.
— Ну ты смотри, пацан, если ты все-таки гомик и мы тебя застукаем где с любовничком, на хер с ним из города пойдешь, понял? Нам тут гомосеки не нужны.
Канцельп посверлил лысого озлобленным взглядом, но всё же придержал язык и молча пошел внутрь. Здесь народа было тьма. В середине установлен огромный ринг, на котором бились друг с другом врукопашную могучая оракоинша и оракоин. Делались ставки, с трибун неистово гомонили, перебивая ведущую. Канцельп направился к барной стойке, намереваясь задать вопрос бармену, однако задержался, заметив Уба, одиноко сидящего за столиком. Он приблизился к нему.
— Либриан еще раз, Уб.
— О, Кац, чего тебе? Я думал, ты на вышке с Фалькой мутишь. Из окна довольно романтичный видок, и такое уединение, — хмыкнул он.
— Я ее почти не знаю.
— И не советую сближаться. Она стерва.
— Думаю, она не сравнится с той стервой, которую я знал.
— А кто она, кто? Я ужасно падкий на таких баб, потом вот сижу с разбитым сердцем.
— Ее здесь нет. И она рагзианка.
— Рагзианка... — многозначительно произнес Уб. — С ними я еще, кстати, не пробовал.
— Ты не в курсе, где Малом? Мне сказали, что он тут.
— Он в той ложе сидит, в самом верху, — Уб показал пальцем. — Предупреждаю: если ты к нему пойдешь, он тебя быстро загребет, уже не выберешься.
— А кто он?
— Самый главный на районе.
— Ладно, я пошел.
— Бывай.
Канцельп стал подниматься по трибунам. Он ничуть не удивился, когда ему снова преградили путь.
— Кто такой? — сухо обратился к нему ведэй в черно-зеленой форме и скрытым лицом. Походил он на спецназовца.
— Неместный. Пришел поговорить насчет устройства на работу.
Канцельп заметил на груди сотрудника охраны жучок. Спецназовец приложил к уху палец, на секунду застыл, будто прослушивал чью-то речь.
— Проходите, — отступил он, дав дорогу.
Ложа была обставлена двумя массивными черными кожаными креслами, прошитыми каретной строчкой, и лакированным столиком, на котором стояли бутылка и стаканы с каким-то алкоголем на дне. Сидели двое. У одного висела окладистая темная борода, торчал острый нос крючком, мигали с ухмылками хитрые глаза. Второй, плечистый здоровяк, был с задумчивым и невозмутимым лицом, испещренным рубцами и шрамами, с гладко выбритой крупной квадратной челюстью. Оба устремили на Канцельпа изучающие взгляды.
— Ну, товарищ, ты на вышку собрался? — спросил у него тот, что со шрамами.
— Да.
— Кнопки давить только щуплым девкам и дрищам, — отозвался бородач. — Тебе заняться больше нечем, молодчик?
— Не лезь, Гурич, дай поговорить. Сказал же он, что неместный, значит, еще не разобрался. Да ведь?
— Есть такое.
— Когда в город пришел?
— Сегодня только.
— Ну вот, — повернувшись, сказал Малом Гуричу тоном, как бы подтверждающим его ранее сказанные слова. — То-то я вижу: лицо незнакомое. Товарищ, спешу уведомить тебя, что у нас здесь идет тяжелая война. Рагзы продолжают финансировать лаборатории и скотобойни, производящие живых дэвтхов, хотя у них есть все ресурсы для создания пригодного для питания искусственного мяса. Им доставляет особое удовольствие порабощать нас и забивать, как простой скот. Они упорно отказываются оставить нас в покое и принять наши права и свободы по утвержденной между нами конвенции. В Новолибдии военное положение. Это значит, что любой ведэй, солдат он или нет, делает всё, чтобы помочь фронту. Пригодным к службе полукровкам дэвтхи не дают возможности пойти на поле боя. К сожалению, среди нас были предатели, которые перешли на сторону рагзов ради личной выгоды. Тем не менее мы не сидим сложа руки: изготавливаем на заводах боеприпасы или приобретаем их у инопланетян, осуществляем рейды на подпольные скотобойни. Мы стараемся мобилизовать и использовать максимально эффективно ведэйские ресурсы для успешного окончания войны.
Наверное, ты понимаешь, к чему я клоню: ты на вид довольно крепкий, тебе явно следует направить свою силу в нужное русло.
— Вы хотите мне дать какую-то другую работу? — скептически посмотрел на него Канцельп.
— Схватываешь на лету, — одобрительно кивнул Малом. — Моя задача как руководителя — правильно распределять роли. Ты представитель ведэйского народа, твой долг — помочь в преодолении нашего коллективного страдания и внести вклад в дело войны. Я не имею права упускать такого, как ты, здорового и сильного. Я позволю тебе первое время поработать на вышке, дам деньги авансом, чтобы ты немного освоился и покрыл часть базовых нужд. Но потом ты будешь обязан выполнять работу, достойную бойца. Не переживай: тебе не придется самостоятельно искать ее, мы тебя устроим, куда надо.
Канцельп пораженно хлопал на него глазами и на мгновение потерял дар речи. «Почему меня уже второй раз пытаются завербовать? — изумлялся он. — Какой боец? Я диспетчер, черт возьми!»
— Предположим, что я уже отработал предоставленный вами срок. Куда бы вы меня затем устроили?
— Это надо будет подумать, товарищ, оценить положение дел. Но чаще всего таких, как ты, я отправляю на заводы либо в армию. Наша хотя и состоит из профессиональных солдат, но довольно малочисленная, иногда необходимо пополнение.
Канцельп содрогнулся, когда услышал последнее. «Замечательно! Спасибо за прямолинейность», — ухмыльнулся он про себя.
— Но я же смогу выбирать?
— Ну началось! — с негодованием сказал Гурич, звонко стукнув стаканом по столу. — Что за позорное торгашество? Эти сопляки всё время себе пытаются найти местечко поуютнее, готовы опять присосаться к мамашкиной груди. Не стыдно, товарищ? Ты думаешь, мы тут сидим, похлебываем алкашку, пока мальчишки и девчонки горбатятся у станков или гибнут под пулями? Как бы не так! Мы сами ходим, всегда вперед, чтобы мы, старики, схватили пули первыми, хоть бы эти дети остались в живых. Ты пойдешь, куда будет велено, без обсуждений. Так испокон веков было, так вожди отправляли.
У Канцельпа появилось стойкое желание заткнуть чем-нибудь рот этому заместителю. Малом достал планшет, стал что-то набирать, а затем, протянув его Канцельпу вместе со стилусом, сказал ему:
— Трудовой договор. Напиши свое имя и поставь подпись.
В документе было подробно раскрыто всё то, что ему уже показывала и объясняла Фалеста, а также изъяснены права и обязанности, условия получения зарплаты и прочие формальности. Канцельп задержал ручку в поле ввода. Он в напряжении попытался быстро привести в порядок свои разрозненные мысли, но так и не смог до конца понять, зачем ему ввязываться в это. В голове у него всё перемешалось и не давало сделать взвешенное решение. Рука перестала ему подчиняться и своевольно начеркала полное имя и импровизированную подпись. Он вернул планшет.
— Первую неделю можешь стажироваться у Фалесты, хотя дело это элементарное. Потом поработаешь самостоятельно две смены, а там уже решим, как дальше с тобой быть. Вопросы?
— Нет.
— Тогда иди, — кивнул ему на прощание Малом.
В голове были бардак и усталость. В дом Фалесты, к отцу, не хотелось, поэтому Канцельп бесцельно побрел по улицам. Он почувствовал себя бродягой без смысла существования. На карте он отыскал какой-то рынок зонеров и направился туда.
Торговали они в подземном переходе. Покупатели толкались у раскрытых кузовов автомобилей, где лежало и свешивалось множество диковинного добра. Никто не шумел, тихо переговаривались с зонерами, которые тоже негромко рекомендовали свои товары. Канцельп подошел к машине поменьше, где не толпилось много люда. Внутри багажника были какие-то неясные устройства и аппараты, различные детали, склянки, странные игрушки.
— А вот это что? — Канцельп указал на неизвестный элемент.
— Это аккумуляторная батарея для космического корабля АН-47 класса «Ц-1» третьего поколения, — отчеканил зонер.
— Сколько стоит?
— Сорок тысяч туленов.
На душе стало совсем тоскливо. Вдруг в начале подземного перехода возникла фигурка мальчика, громко выкрикивающего:
— Инспекция! Инспекция!
Поднялся переполох. Покупатели мигом побежали врассыпную, зонеры позакрывали багажники и кузова и сели в свои автомобили.
— Стоять! — рявкнул, надо полагать, инспектор с оружием в руках. Вместе с ним вдогонку уезжающим зонерам мчалась оракоинша с пронзительной сигнализацией на спине, будто она полицейская машина. Канцельп туманно посмотрел на это, словно на дурной сон, и поскорее пошел обратно.
В доме Фалесты он застал отца, сидящим на кровати и читающим книгу. Тот сразу поднялся, чуть улыбнулся и всматривался в его лицо, пытаясь по нему определить, что могло случиться.
— Снова ты куда-то пропал, весь день тебя жду. Хотел сходить погулять, да только как без карты и ключа? Ну, расскажи, где ты был, чем занимался? Познакомился уже с ней? Ее дом очень напоминает мне мой, ей-богу! Куда ни наступишь — везде какая-нибудь обязательно деталька валяется. Откопал у нее единственную книгу — учебник по анатомии, а то уж совсем скучно стало.
— Ну, она ничего, своеобразная. Свозила меня к своему месту работы. Она на вышке сидит, следит, чтобы никто не проник в субстанцию у Новолибдия. Ну и я, чтобы зря время не терять и хоть какие-то деньги начать получать, сразу устроился туда же.
— Молодец, сынок! — с искренней гордостью ответил отец. — Да, я тоже голову ломал, с чего жизнь теперь строить. Всё так непривычно. Ладно, вижу по твоему лицу, что ты очень устал. Не буду тебя больше напрягать разговорами, завтра побеседуем. Пойду, разомнусь, пока не стемнело.
Канцельп отдал ему карту, сообщил о новом памятнике Либдию, и Нуктиб оставил его одного.
Тишина. Уединение. Тело наконец-то освободилось от несколько килограммового скафандра, ощутило кожей легкую рябь обволакивающей теплотой воды. Желтый свет приглушен и горел таинственно. Он не достигал далекого дна бассейна, тревожно чернеющего внизу. Монументальные колонны крепко держали обширный потолок. Терма была огромной, и в ней веяло архаичностью, казалось, вот-вот здесь возродится древнеримская жизнь.
Канцельп ни о чем не думал и плыл на самую глубину, которая соответствовала росту оракоинши — шесть метров. Становилось всё темнее и темнее. Наконец коснулся ногами теплого пола. Он посмотрел в пустую бездну. Внутренний покой разом подкосили с новой силой чувство скорби, одиночества и бытийной растерянности. Он оттолкнулся от дна и отправился наверх, преодолевая тяжелую воду. Когда выбрался, поплыл к бортику, где на краю лежал телефон. Канцельп знал, что горе заставит взять его с собой. Оставаясь по пояс в воде, он сел на ступеньку лестницы и включил его. Он открыл виртуальную галерею. У Канцельпа было много фотографий приемных родителей и сводной сестры. Он улыбнулся сквозь слезы, увидев в маленьком экране четырехлетнюю Джесси в объятиях приемного отца. Сейчас бы он всё отдал, чтобы вернуть свою прежнюю земную жизнь. Но она похоронена. В течение дня у Канцельпа мелькали отчаянные мысли о том, чтобы снова переместиться, однако теперь он осознавал, что уже никогда не сможет оказаться в своем оригинальном мире в том времени. Если он прибудет в его копию, удастся ли ему так же обустроиться и встретит ли он своих близких? А если встретит — узнают ли они его? Вероятно, там будет его двойник, которого он не сможет заменить для двойников своей приемной семьи. Он будет чужим. Он всё потерял.
Он надел не до конца высохшую отстиранную одежду и покинул терму. Канцельп ощутил облегчение, когда увидел, что Нуктиб еще не пришел. Он не хотел с ним быть. Двойники подобны миражам.
Мягкая постель лелеяла утомленную спину и ноги. Тем не менее Канцельп не мог уснуть и, обиженный на горькую судьбу, уныло глядел в недосягаемый потолок. Он вспомнил слова Шорма о том, что в его телефоне есть музыка. Канцельп встал, вытащил из костюма серую «раскладушку», стряхнул комки земли. В нем загорелось любопытство. Он открыл электронный альбом. Фотографий было мало. Канцельп не удержался от тихого смеха, когда увидел Шорма-подростка с высоким зеленым ирокезом. Что ж, миссис Палмер все-таки учуяла в нем кровь рокера. На прочих фотографиях присутствовали с ним незнакомые юноши лет двадцати, судя по всему, какая-то его постоянная бывшая компания. На одной они вместе сидели на крыше с бутылками спиртного и сигаретами в пальцах, на второй — завалились в обнимку на длинном диване, на третьей — стояли на маленькой сцене с музыкальными инструментами. Канцельп с любопытством стал рассматривать Шорма у микрофона. На следующих двух были простые городские пейзажи с закатным солнцем.
Канцельп задержал долгий взгляд на последней фотографии — новой, двухмесячной давности. Квартира миссис Палмер, гостиная. Шорм сидел в кресле в меру расслабленной позе с джойстиком в руках и смотрел прямо в кадр с легкой полуулыбкой. Кто отвлек его от игры — неясно, но Канцельп был благодарен этому человеку за получившееся таким простым и естественным фото. Он приблизил лицо Шорма и не мог отвести от него глаз. Он впервые, скрепя сердце, честно признался себе, что оно ему нравится.
Канцельп вышел из раздела фотографий и выбрал раздел видео, и его любопытство ужасно обрадовалось, когда он увидел одно. Он включил его. На экране показалась та же музыкальная сцена и те же молодые люди — гитарист, клавишник и ударник. Стоя в центре у микрофонной стойки и мерно покачиваясь в такт мелодии, Шорм смотрел в объектив удивительно серьезно. Когда он начал петь, Канцельп узнал песню Боба Дилана «Достучаться до небес». Его баритон звучал густо и темно, с легким надрывом, словно Шорм в самом деле уже был на краю. Канцельпа восхитила выразительность его выступления, притягивающая почти гипнотически. Содержание песни и голос Шорма стучали в самое сердце, поднимали со дна глубинные болезненные чувства.
Шорм продолжал петь в его голове и по окончании видео, а такой его образ врезался ему в память. Канцельпу стало так жаль, что Шорм не развил свой потенциал до конца. Он теперь хотел поговорить с ним, больше узнать о нем. Он отвернулся к стене, снова открыл последнюю фотографию и с горечью понял окончательно, что влюблен в Шорма. Канцельп жаждал сейчас услышать вживую его полюбившийся голос, взять в свои руки его тело. Для него Шорм был единственным, с кем он мог вспомнить о Земле, о матери, о Джесси...
С отцом Канцельп разговаривал мало и коротко. Все его мысли занимал Шорм и желание встречи с ним. Он сильно стыдился своей противоестественной влюбленности и в то же время был беспредельно благодарен той окрыленности, которую она дарила. Жгучие переживания об утрате близких и об отсутствии почвы под ногами замучили его, и он остро нуждался хоть в чем-то светлом.
Пошел он в госпиталь намного раньше установленного времени в надежде, что это не имеет значения.
— Сейчас сон-час, почтенный, подойдите через два часа, — сказала ему администратор.
— Уверяю вас, он не спит.
— Стационар пока закрыт.
— Ну пожалуйста, пусть он сюда подойдет. Вы не представляете, как он важен для меня, он мне как брат родной, честное слово! — с глуповатой улыбкой на лице выпалил Канцельп. Он заметил знакомую медсестру, подбежал к ней. — Либриан, светлейшая!
— Либриан, — улыбнулась та, узнав его.
— Прошу вас, пригласите ко мне Шорма. Вы же знаете товарища того, лечили его.
— А вдруг он спит?
— Да не спит он. Ну, проверьте, пожалуйста, скажите, если вас не затруднит... Если спит, ну, я позже приду тогда...
— Хорошо, — мигнула глазком медсестра и направилась в стационар с кипой планшетов.
Через несколько минут открылась дверь, и на пороге появился Шорм. Канцельп тут же подскочил со скамьи, с ним подскочило и его взволнованное от сладкого томления сердце. Тем не менее он постарался быть сдержаннее.
— Привет, Шо, — спокойно поприветствовал он его по-английски, даже голос не дрогнул, чему он очень удивился. Диспетчерская закалка, как-никак.
— Привет, Кац! — Шорм растянул губы в широкой добродушной улыбке, и Канцельпа так и тянуло расцеловать его приятное лицо.
— Подойди ко мне, — Шорм послушно приблизился, и Канцельп, приобняв его за плечи, посадил рядом с собой. — Как ты себя чувствуешь, приятель?
— Мне намного лучше. Пилюли и гели у них просто невероятные. Еще мне вчера сделали небольшую операцию...
— Бедняга.
— ...По пересадке кожи. Врач сказал, что без рубцов не обойдусь. Ну и ладно, главное, чтобы не болело.
— Совершенно верно.
— Еще я влюбился.
— Кто она?
— Та медсестричка, которая позвала меня к тебе. Такая скромница, просто прелесть. Жаль, что она уже замужем. Муж — ведэй, на фронте сейчас. Здесь постоянно говорят о войне, все уши прожужжали.
— Да уж. У меня тоже новость: я устроился на работу.
— Ого! Вот это ты шустрый. А куда?
— Оказывается, у них с субстанциями всё строго: в них заходить запрещено. Рядом с Новолибдием образовалась огромнейшая — боятся, что она поглотит город. Я буду сидеть на вышке, наблюдать, чтобы никто не лез в нее, и несложными механизмами отлавливать желающих переместиться.
— Ничего звучит, работка вроде непыльная.
— Так-то оно так. Но у джентльменов, устроивших меня на нее, планы на мой счет совсем другие.
— Что это значит?
— Как я понял, здесь твоего мнения никто не спрашивает. Они какие-то тут важные шишки. Они намерились воспользоваться мной и отправить потом туда, куда посчитают нужным. Сказали, мол, пойдешь на завод или солдатом в военные походы.
— Солдатом?!
— Уж не знаю, стоит ли их так бояться, но есть у меня подозрение, что у них здесь всё довольно серьезно, и, если что, отыщут и достанут. Теперь жалею, что связался с ними.
— Надо уходить из этого района.
— Была у меня мысль. Но кажется мне, если я уйду в ведэйский район, дэвтхи меня вообще на фронт отправят. Я понимаю важность войны для них. Если бы я прожил здесь всю сознательную жизнь, я бы тоже пошел. Но я больше не чувствую с этим миром той связи, какую испытывал, когда был ребенком. Будучи на Земле, я мечтал вернуться, даже один раз пробовал (меня чуть не поймали). Я по-прежнему люблю своих родных родителей и тоскую по ним. Но они уже давно мертвы для меня. И я привязался к Земле, — Канцельп, вздохнув, опустил голову. — Не знаю, что мне делать. Это точно не то место, где бы я хотел оказаться.
Шорм с виноватым видом отвел глаза.
— Я очень сожалею... Боже, это одна из самых тупых и отвратительных вещей, которые я сделал. Если бы можно было отмотать время назад!.. Кац, я тут долго сидеть не буду, обещаю, я придумаю, как тебе вернуться.
— Не надо, Шо. Их всё равно уже нет.
— Да, это так... Но на Земле тебе в любом случае будет лучше.
— Ты не полетишь со мной, — Канцельп посмотрел прямо ему в глаза. Шорм не мог угадать в его равнодушном, как маска, лице какую-либо отчетливую эмоцию.
— Конечно. Это же хорошо. Ну, если ты вдруг захочешь предать меня земному суду, то отправлюсь с тобой, — с искренним простодушием улыбнулся Шорм.
— Не знаю, — Канцельп развел руками. — Постараюсь начать жизнь с чистого листа. Почему бы и нет? Здесь специфично, как будто на другой планете, не верится, что это был мой дом когда-то.
— Зачем тебе это? — удивился Шорм. Канцельп замялся.
— Возможно, у меня не выйдет оказаться в адекватном измерении. Прилечу, а там Третья мировая в самом разгаре, бог его знает. И... — в голове Канцельпа за доли секунды завязалась перепалка: «Скажи ему!» — «Только попробуй, гомик!» — «Да что сразу гомик? Так скажи, что друзья, мол». — «Ну-ну, и будешь звучать, как сентиментальный дурак. О мой Шо, я не могу без тебя! Мой Шо, я буду скучать по тебе, о мой милый Шо! Голубые сопли. Мерзость». Канцельп от язвительных мыслей и одновременно постыдных любовных чувств слабо стиснул зубы. — Я задумался о твоих тогда словах о том, чтобы попытаться освободить мою родную мать, в смысле ее двойника. Раз она здесь... Я бы хотел ее снова увидеть. Только, конечно, не представляю, как это можно сделать.
— Принято. Буду работать в этом направлении, — уверенно ответил Шорм.
— Потрепанный, но такой самоуверенный, — усмехнулся Канцельп. — Уже, поди, изголодался совсем. Тебя тут пичкают, да?
— Я шепнул своей медсестричке, что я рагз, выбрался из плена. Она отнеслась с пониманием и дает мне только фрукты. У нее бабушка рагзианка. Говорит, любит ее очень сильно и скучает. Ничего, продержусь. Боже, Кац, как я буду без нее? Она моя прекрасная дама!
— Ты ее едва знаешь.
— Это неважно. Одна из жизненных целей любого рагза — найти свою даму сердца и любить ее издалека до гроба.
— Ты из какого века, рыцарь?
— Рагзы — они такие. Как бы далеко не ушел прогресс, а Кодекс Чести и некоторые культы остаются неизменны. Каждый рагз должен быть в душе рыцарем. Но в идеале — рыцарем и ученым.
— Что ж, даму ты нашел, рядом тебе с ней быть, как я понял, необязательно, так что ты, считай, уже добился своей цели, — улыбнулся Канцельп.
— Я ей еще не поклялся в любви и верности, не положил свое сердце к ее ногам.
— Как вылечишься, тогда и положишь.
— Точно, — он встрепенулся. — Светлейшая Сарциния, куда же вы так спешите? Сядьте к нам, отдохните.
— Какое «отдохните», почтенный? Тут новые поступают. И вообще, идите-ка уже на процедуры, — медсестра заняла пост, стала щелкать по клавиатуре с демонстративным игнорированием.
— Не волнует меня боль, пока у меня есть возможность вот так любоваться вами, — в ответ Сарциния поджала губы, подавляя улыбку.
— Так, приятель, заканчиваем, — Канцельп похлопал его по плечу и поднялся. — Выполни скромную просьбу друга — сходи подлататься.
Шорм тоже встал, улыбнулся ему. Канцельп осторожно, чтобы не задеть его больные руки, приобнял его. От Шорма пахло лекарством и чистотой. Канцельпу хотелось крепче прижаться к нему, но он себе не позволил, потому быстро отстранился от него.
— Я рад, что тебе полегчало.
— Знаешь, я очень ценю, что у нас сохранились добрые отношения. После всего случившегося я был уверен, что ты ненавидишь меня. Ты странненький, дружище, — говорил Шорм негромко и по-английски.
— Все мы в какой-то степени виноваты в этой заварушке. Та моя жизнь была далеко не идеальной, так что я не сказать, что сильно скучаю по ней. Скучаю только по маме и сестре, но между нами тоже бывало не всё гладко. В любом случае стараюсь верить, что их будущее сложилось хорошо. Надо двигаться дальше.
— Я тоже в это верю. Я попробую сделать всё, чтобы помочь тебе, Кац, обещаю.
Канцельп не нашелся, что сказать ему, и просто кивнул. Шорм развернулся и направился к двери стационара. Канцельпу стало так жаль, что ему нельзя признаваться в своих взятых в собственные тиски чувствах и проявлять нежность, которую он грозно подавлял и которая с тоской тянулась к этому человеку. В госпитале поднимался раздражающий гулкий шум, устраиваемый многочисленными новоприбывшими и выписывающимися, поэтому Канцельп поскорее пошел к выходу.
Держал он путь на вышку. Стояла погода почти такая же, как на Земле, — ранняя теплая пасмурная осень. С деревьев обрывались пожелтевшие листья. Это сбивало с толку. Он размышлял над своими необдуманно сказанными словами об освобождении матери. Он знал, что, даже если он ее увидит, он не признает двойника. Не этого он хотел. У него всё было просто: свой дом, любимая жена, дети, собака... И уже начиная с жены, всё испортилось. Надо сблизиться с женщиной, и жизнь наладится, в отчаянии думал он.
Канцельп нажал на кнопку вызова, и через минуту лифт спустился, с треском открыл двери.
— Тук-тук, — постучал Канцельп костяшкой пальца по стене, когда вошел в комнату.
Фалеста сидела в кресле, закинув ноги на стол, и хрустела какими-то палочками. Она задрала голову, улыбнулась уголком губ, а затем протянула ему коробочку с этими снеками.
— Угощайся.
— Нет, спасибо.
— Учиться пришел или так, поболтать?
— Можно и то, и то.
— Отлично.
— Как дела? Поймала кого-нибудь?
— Одного идиота-зонера. Знаешь таких?
— Да, в курсе.
— Опытные зонеры сюда не лезут, а этот, видимо, новичок. Ну и всё на сегодня.
— Дай-ка мне пощелкать.
— Валяй.
Фалеста убрала ноги, когда он приблизился к панели. Он принялся с серьезным выражением на лице, постоянно задавая вопросы, нажимать на кнопки. Фалеста невольно улыбнулась от умиления, взглянув на раскрасневшиеся от напряжения щеки Канцельпа, пока он пыхтел и мучился с управлением захвата.
— Ты дурачок, Эл! Не так же сильно!
— Damn! Твою мать! Я случайно! Как ее вернуть? — восклицал в растерянности Канцельп, наблюдая, как электрошоковая сеть печально улетала далеко в лес.
— Да ладно уже, — хохотала Фалеста. — Просто расслабься. Ну и запомни, что у нас их не целый конвейер, Малом ведет отчетность.
— Теперь-то я точно буду спокоен...
— Что она тут делает? Выгони ее отсюда! Быстрее!
— Кого?
Канцельп сделал увеличение и увидел животное, похожее на лису, идущее, принюхиваясь, в сторону Глё. Он в ужасном напряжении стал давить на кнопки, отвечающие за захват, словно ему надлежало выполнить миссию мирового масштаба. Что-то с этим механизмом было не так, поскольку металлическая лапа с трудом поддавалась.
— Не спугни ее, а то еще забежит туда.
— Да не шепчи мне в ухо, пожалуйста!
Лиса поджала хвост, увидев это скрипящее чудовище, панически засуетилась на месте, бегая из одного угла решетки в другой.
— Не бойся, лапушка, сейчас мы тебя вызволим оттуда... — Канцельп свел брови и сощурил в сосредоточении глаза. Он, насколько мог, аккуратно взял ее, не сдавливая тело, высунул из клетки, окружающей субстанцию.
— Выкини ее туда, — равнодушно указала пальцем в сторону Фалеста.
Животное дрожало, пугливо хлопало глазами, и след его мгновенно простыл, когда Канцельп опустил его на землю и разомкнул захват.
— Сделано, — шумно выдохнул он.
— Твой первый нелегал! — залилась задорным смехом Фалеста.
— Как этой штуковиной сложно управлять на самом деле.
— Ее смазать надо, всё руки не доходят. Тебе повезло. Дотошная инспекция все наружные камеры просматривает и чуть ли не линейкой измеряет Глёню. Мой брат так по шапке получил. Птица залетела, понадеялся, что пронесет, но потом ему сделали выговор. Бред, конечно. Просто изолируйте ее нормально, и никакая муха тогда не сунется.
— Ты навещаешь его и отца?
— Уже забила. Там такая замута с получением разрешения на встречу... Малом несколько лет добивался его, но даже он опустил руки. А он свою дочку обожает. Полукровок никто не любит, поэтому так и норовят где-нибудь в очередной раз ущемить.
— Вы не думали о том, чтобы штурмовать тюрьму?
Сначала Фалеста посмотрела на него, как на глупца, но затем ее взгляд застыл в задумчивости.
— Было дело, кто-то заикался. Если бы всё было так просто, уже бы давно освободили своих близких. У нее строгая многоуровневая система охраны, ведь там, помимо не слишком виноватых заключенных, сидят опасные преступники. Это рискованно и бесполезно.
— Вы ни разу не пытались?
Фалеста отрицательно покачала головой.
— Не знаю, это надо серьезно обсуждать. Там даже нормально разведданные не собрать.
— Ясно, — Канцельп поднялся с кресла, направился в сторону двери.
— Уже уходишь?
— Да, я... Обещал отцу кое в чем помочь.
— Ладно, бывай. Ты это, молодец сегодня, отлично справился — нелегал не сгорел.
— Спасибо, — улыбнулся ей Канцельп и вошел в лифт.
Ходил он потом к ней редко, как и редко разговаривал с отцом. Нуктиб чувствовал в нем душевный разлад и подозревал, что сын все-таки не признал его. Ему было тягостно от этого. Чтобы развеяться, он часто покидал дом, отправляясь гулять в ведэйский район, где он уже обзавелся некоторыми знакомствами. Он советовал Канцельпу расширить круг общения, но тот не слушал его и продолжал навещать одного Шорма. Они днями напролет сидели на скамье во дворе госпиталя и говорили, вспоминая любимую музыку, спорт, видеоигры, книги, Лондон, Англию. Казалось, что беседа уже исчерпана, однако они вновь каким-то образом находили новые темы и возобновляли оживленный диалог или спор. Шорм сам рассказал Канцельпу о музыкальной группе, в которой он состоял. Это было во время, когда он справился с зависимостью и решил достичь своей мечты. Он инициировал ее формирование, восстановив старые связи и создав новые. Группа просуществовала полтора ярких продуктивных года. Она выступила с небольшими концертами в маленьких клубах, записала полноценный альбом, продала несколько копий, и после ее деятельность стремительно угасла, когда один участник умер от передозировки героином, а второй так и не смог побороть зависимость. Остальные мирно разошлись, попрощавшись навсегда: один ушел на фронт и погиб, другой уехал в родную Ирландию.
— Пытаюсь вспомнить, но будто сплошное черное пятно, — рассказывал Шорм. — Я был ужасно подавлен и чувствовал, что такого больше никогда не будет. Несмотря на все наши разногласия, это был лучший период в моей жизни.
Он, качая головой, снова улыбнулся, хотя видно по глазам, что душа у него не улыбалась. Канцельп положил руку на его плечо. Они замолчали, провожая взглядами шедших прогулочным шагом больных. Канцельпу нравилось, что молчание между ними никогда не становилось неловким.
— Слушай, — начал Шорм, — не принесешь мне завтра букет?
— Может, еще яблок? — усмехнулся Канцельп.
— Ну, это как-то не в тему будет.
— А мандарины?
— Перестань, Кац, — улыбнулся Шорм, ткнув его в плечо. — Цветы какие-нибудь... Ну такие, белые.
— Ах, белые?
— Или лучше розовые?
— Не знаю, какие ты любишь.
— Дурак! Ну вот ты смотришь на Сарцинию, и какие тебе в голову цветы приходят?
— Не знаю, мне приходят в голову шприцы, у них их здесь дефицит, она мне говорила.
— Букет из шприцов — мечта наркомана...
— Да я даже не знаю, белые вроде нормально. У нее волосы светлые.
— То есть сочетается?
— Ну да.
— Так что, добудешь цветочки? Я просто обязан ей что-нибудь подарить.
— Может, не цветы, где я их достану-то?..
— Кац, первым и нейтральным подарком могут быть только цветы.
— Ладно, я постараюсь.
Канцельп, не раскрывая мотивов, обратился за помощью к отцу, и тот показал ему в ведэйском районе небольшой сад, потому как в районе полукровок решительно невозможно сделать из местной растительности опрятный букет.
— Пап, покарауль меня.
— Канц, что ты вытворяешь? — возмутился Нуктиб, когда Канцельп подошел к одной из клумб и стал аккуратно срезать пышные белые с розоватым оттенком цветы.
— Влюбился, что же еще? — он вернулся к нему, протянул вперед свободную руку. — Дай, пожалуйста, карту.
— Ты скажи мне, куда хочешь идти, я тебе найду.
— Нет, я собираюсь вернуть ее владельцу.
Нуктиб насупился и дал ее ему.
— Он уже уходит?
— Да.
— Это хорошо.
Канцельп оставил его одного и пошел в госпиталь. Полукровки косились на него и его огромный букет — непринято у дэвтхов дарить цветы. Канцельп не обращал на это внимание, зарывался в них носом и с наслаждением вдыхал душистый медовый аромат. Если бы Шорм был женщиной, думал он, он бы каждый день осыпал его этими букетами.
Дверь стационара распахнулась, и Канцельп почему-то посчитал нужным спрятать цветы за спину. Шорм с забинтованными руками и налившимся здоровым румянцем лицом уверенно зашагал к Канцельпу, за ним семенила Сарциния.
— Почтенный, я не могу отпустить вас раньше срока, врач сказал вам лежать еще неделю!
— Я уже свое отлежал, светлейшая, не беспокойтесь за меня. А вот и мой курьер. Прошу не обращать внимание.
Канцельп ухмыльнулся, покачав головой, и вытащил цветы, когда Шорм приблизился к нему. Тот даже на секунду оторопел, не ожидая увидеть столь богатый букет.
— Друг мой, моя вечная опора, что бы я без тебя делал! — радостно прошептал ему Шорм. Он принял цветы, снова повернулся к медсестре, сел перед ней на одно колено и протянул их ей.
— Что это такое?! Прекратите немедленно! — изумленно воскликнула Сарциния, оглядываясь по сторонам. Она понизила голос: — Шорм, вы же выдаете себя!
— Светлейшая, моя любезнейшая, пусть меня хоть сейчас пронзят в грудь, не отнимут они уже моего счастья видеть в этот короткий миг ваше прекрасное лицо. Ничего из того, что я когда-либо сделал для вас, не будет стоить вашего божественного совершенства, никогда я не буду достоин вас. В эту минуту я не заслуживаю вашего взгляда в свою сторону, но умоляю, снизойдите до меня, примите этот скромный дар, в котором таится биение моего бесконечно влюбленного в вас сердца.
И Сарциния, и Канцельп, и администратор, и двое пациентов на мгновение застыли и не знали, то ли хлопать, то ли смеяться в ответ на эту восторженную тираду, которую наверняка услышал весь коридор.
— Да ладно вам, что вы, в самом деле? — неловко рассмеялась Сарциния. — Что это вы выкинули? Вставайте уже быстрее и говорите нормально, а то пойдете обратно в палату, — она взяла у него цветы, понюхала их. — Как сладко пахнут! Спасибо вам, Шорм, очень красивые. Больше не говорите такую чепуху!
— Позвольте мне поцеловать на прощание вашу руку?
— Ну, целуйте, целуйте, только идите уже потом скорее, все смотрят!
Шорм аккуратно взял ее кисть, слегка дотронулся до нее губами и только после поднялся с колена.
— Вы вылечили меня, и я вам безмерно благодарен.
— Это врача надо благодарить.
— Вы много ухаживали за мной, и я это очень ценю. Я никогда вас не забуду. Благоденствуйте, Сарциния!
— Будьте здоровы. Идите уже, — утирала она слезы смеха с уголков глаз.
Канцельп обнял его за плечи и повел к выходу.
— Долго ты это сочинял?
— Это текст из Кодекса Чести.
— Зачем ты его учил в семь лет?
— Такова обязанность: знать Кодекс с детства от корки до корки.
— Вы действительно вот так распаляетесь друг перед другом? — усмехнулся Канцельп.
— Не знаю, как сейчас, но во времена моего детства все говорили такие заученные церемониальные речи в определенные моменты, и это было для всех совершено естественно. Нас еще обучали рыцарским ритуалам и боевым искусствам. Для меня была бы большая честь сразиться с тобой. Не насмерть, конечно.
— Звучишь старомодно.
— А мне нравится.
— Что же ты ей не поклялся в любви и верности?
Шорм вдруг остановился, заглянул в его глаза и как-то неопределенно улыбнулся.
— Потому что она... Замужем.
— Придется тебе другую дамочку искать.
— Да, придется, — рассмеялся Шорм. Он глубоко втянул в себя воздух, расправил плечи. — Свобода! Столько времени в заточении! — затем он стал внимательным взглядом окидывать округу, навострил уши. Он поднял в довольной ухмылке уголок губ. — Попался.
— О чем ты?
— Идем, Кацик. Ты со мной?
— Не понял. Как ты меня назвал?
Шорм ничего не ответил и направился вперед с раскованной походкой. До этого он всё был таким тщедушным, чувствительным, вялым, но теперь он снова здоровый, уверенный и обаятельный, и Канцельпа он ужасно притягивал. Он вел его по переулку, Канцельп, повинуясь, следовал за ним.
— Куда мы?
— Советую тебе надеть шлем. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы.
Они остановились на открытой, посыпанной песком площадке для катания с рампами, перилами и другими препятствиями. Шорм, скрестив руки на груди, начал молча и пристально наблюдать издали за молодым ведэем, сидящим на мотоцикле без какой-либо защиты. Тот, кружа на нем, вставая на одно колесо, хвастался незамысловатыми трюками перед компанией девушек.
— У тебя еще осталась моя финка? — поинтересовался Шорм.
— Да пошел ты, Шо.
— Клянусь, никаких фонтанов крови.
Канцельп вперил в него недоверчивый взгляд, но всё же вынул нож и протянул его. Шорм выждал момент, когда юноша вдоволь потешит свое самолюбие, повертел головой, осмотревшись, и быстро вышел из угла дома с мерной поступью и хладнокровным выражением на лице. Одна из ведэянок устремила на него удивленный взор и побледнела, когда заметила блеснувшее на солнце лезвие.
— Эй! — беспокойно потрясла она плечо своего друга-мотоциклиста, но тот успел только повернуться в сторону Шорма.
Шорм мгновенно набросился на него с чудовищным рыком, все девушки без исключения взвизгнули в страшном испуге и разбежались кто куда.
— Рагз! На помощь! — восклицала одна. Надо полагать, они не полукровки, раз возникла такая бурная реакция.
Парень оказался не промах: тяжело дыша и вопя, он тем не менее крепко взялся за руки Шорма и пытался отстранить от себя подставленное к горлу лезвие ножа и высвободиться из хватки. Шорму пришлось приложить немало сил, чтобы оттащить его от мотоцикла. Он ударил его затем кулаком по лицу, и тот не удержался на ногах, свалился, столкнувшись затылком со стенкой рампы. Шорм мигом сел на мотоцикл, стал быстро вспоминать свои наблюдения и соображать, как им управлять. В целом он был весьма похож на земной, так что Шорм сразу приспособился и завел его. Юноша подскочил, схватил его за шею, пытаясь повалить, но Шорм дал газ и поехал.
— Мой мотик! Урод! Чтоб ты врезался и сдох! — кричал гневно ведэй, надрывая глотку.
Канцельп не успел проследить, куда делся пулей умчавшийся Шорм. Ему стало искренне жаль мальчишку — такой великолепный мотоцикл, так сверкает серебром... Стоило ему об этом подумать, как услышал он позади себя гордый гул двигателя. Он обернулся — явился не запылился.
— Запрыгивай, Кацик. Вон, копы уже едут по мою душу.
— Не называй меня так. Это было гнусно, — мрачно ответил Канцельп.
— Что же, прощаемся на такой ноте? — спокойно спросил Шорм, но тень разочарования в голосе все-таки промелькнула.
Канцельп ничего не сказал, с молчаливым недовольством сел сзади, обхватил его талию. Шорм стремительно поехал дальше, петляя по улицам и закоулкам. Ему повезло, что он не нарвался на полицию полукровок, иначе оракоины давно бы уже обнаружили его, пока разрезали крыльями воздух в вышине.
Они покинули Новолибдий и скрылись в роще. Было тихо, спокойно, в ветвях деревьев тревожил листья ветер и разносил трель птиц. Шорм стал разминать руки, морщась от боли. Канцельп слез с мотоцикла, снял шлем и небрежно надел его на голову Шорма.
— Кац, что ты делаешь? — рассмеялся тот и положил шлем на заднее сиденье. Он поднял на него робкий взгляд. — Прости меня... Я никогда не был законопослушным гражданином.
— Я заметил, — улыбнулся Канцельп.
— Пожалуйста, не злись на меня...
— Ну, всё, хватит, не распускай нюни. Дай посмотреть, — он взял его руку. Бинт ослаб и сместился, обнажив формирующиеся уродливые рубцы. Ему очень хотелось прижаться губами к пострадавшей коже, пройтись поцелуями по нетронутым шрамами белым костяшкам и аккуратным пальцам. Он с болью отбросил это желание, без какой-либо видимой эмоции на лице отпустил руку Шорма. — Я спрашивал у Сарцинии, какой они гель использовали, взял деньги в долг у одной своей знакомой, купил тебе его и бинты.
Уста Шорма тронула теплая, полная несказанной благодарности лучистая улыбка, которую Канцельп в это мгновение искренне возненавидел за то, что она разжигала в нем мучительную любовь.
— Кац, дружище, я так люблю тебя, — просто ответил Шорм.
Канцельп разозлился на него внутри. Лучше бы он ничего не говорил, слова и обыденный тон испортили его красноречивое выражение на лице. Канцельп хмыкнул и лишь слегка улыбнулся ему.
— Так, держи.
Он принялся доставать из карманов костюма и давать в руки Шорму гель, бинты, карту, телефон, крест.
— Моя мобила! — радостно воскликнул Шорм. — Как ты нашел ее и... — он смущенно посмотрел на крестик.
— Ублюдки неглубоко зарыли.
— Я понимаю, это странно... — Шорм стал нервно чуть теребить нитку с крестиком. — Преступник, а носит тут... Вообще-то не сказать, что я верующий, в смысле, не то чтобы я верю конкретно в земного Бога... Но всё же вера, что мне хоть кто-нибудь помогает, заботится обо мне и готов простить мне некоторые ошибки, буквально спасла меня в одно время...
— Приятель, почему ты оправдываешься передо мной? — мягко спросил Канцельп и невольно ласково улыбнулся, таким сейчас умилительным был его славный малый Шо.
— Не знаю... Просто я не заслуживаю... Вообще всего этого не заслуживаю...
— Чушь какую-то несешь, дурачок. Ты точно многого заслуживаешь.
Шорм прямо-таки засиял, и Канцельп поскорее отвернулся от него, чтобы окончательно не ослепнуть от любви. Он стал снимать костюм.
— А ты зачем?..
— Пригодится. Тебе долго ехать, мало ли, что случится. Не надо, оставь себе.
— Правда? — расплылся в довольной улыбке Шорм, снова натянув на себя куртку Канцельпа.
— Ее наверняка запомнили.
— Точно.
Шорм облачился в костюм, Канцельп пристально рассматривал его. В довершение к образу Шорм надел шлем.
— Космодесантник, — с удовлетворением заключил Канцельп.
Шорм вынул микрочип, задумчиво повертел его в пальцах.
— Кац, у нас с тобой нет никаких средств связи, а я бы хотел знать, где ты, и снова увидеть тебя. Ты не будешь против, если я вставлю эту штучку в какой-нибудь предмет, который ты бы носил с собой? Я бы по карте тебя нашел, и мы бы встретились.
— Неплохая идея.
Канцельп протянул ему свои остановившиеся наручные часы, и Шорм прикрепил к стеклу микрочип, активировал его, попросил Канцельпа отойти с ним в сторону, чтобы по карте определить работу устройства.
— Порядок.
Канцельп вновь надел часы на запястье. Они стали нравиться ему намного больше, ведь теперь они напоминали какой-то футуристический прибор. Он почувствовал на себе внимательный взгляд Шорма. Он посмотрел на него. Тот вдруг опустился перед ним на одно колено, склонил вниз голову, серьезно заговорил:
— Клянусь быть тебе верным другом до конца своих дней. Клянусь думать о тебе хорошо и болеть за тебя. Клянусь служить тебе верой и правдой. Клянусь пожертвовать своей жизнью, если того потребуется для спасения тебя или твоих близких. Клянусь говорить тебе только правду. Прости меня, это не текст из Кодекса — я забыл все клятвы дословно.
— Да тебе вообще не нужно ни в чем мне клясться, — удивился Канцельп.
Шорм поднялся, подошел к нему. Он вдруг положил свою ладонь на его лоб. Сердце Канцельпа учащенно забилось, когда Шорм приблизил к нему свое лицо и коснулся губами своей ладони. Канцельп нервно сглотнул и подумал, не чувствует ли тот его жар и волнение. Затем Шорм приложил эту же ладонь на его грудь и так же губами дотронулся до ее тыльной стороны. После он отошел от него на несколько шагов, встал по стойке смирно, серьезно смотря в глаза Канцельпу, приставил вытянутые пальцы к виску, как при отдании чести; потом положил свою распрямленную ладонь на свою грудь, подержал так ее несколько секунд и только затем расслабил позу.
— Что это было? — недоумевал Канцельп.
— Клятва вступила в силу.
Канцельп улыбнулся, покачал головой, не зная, как правильнее реагировать и что сказать. Шорм протянул ему руку для рукопожатия.
— Спасибо тебе за всё, Кац. Ты не представляешь, как я счастлив, что мы стали друзьями.
— Взаимно. Удачно тебе добраться.
Канцельп осторожно пожал его руку. Шорм сел на мотоцикл, надел шлем, завел двигатель, салютовал двумя пальцами от виска и отправился в путь. Канцельп пожалел, что из-за своей сдержанности даже не обнял его.
