Мир в степени 33

       Над головой разносилась жестокая пальба, комки земли налипли на щеки. Ранение в живот. Промах. Прямое попадание в аорту. Промах. В укрытие. Перезарядка. Кожа на пальцах уже содрана до крови. На выход. Прицеливание. Удар в плечо.        — Эл, ты его опять не заметил! — возмутилась стоящая вдалеке за изгородью Фалеста.        Канцельп нахмурился, прижал ладонь к занывшему плечу, выбрался из оврага, обвел глазами истоптанное собственными сапогами боевое поле полигона, насчитал десять подстреленных манекенов, семь убитых, восемь выживших, предательски высовывающихся из окопов, редутов, домов, автомобилей и кустов. Уб со своим помощником ловко ими манипулировал — хитрые инженеришки. Он обессиленно сел на траву, отбросил в сторону автомат, снял каску с двумя вмятинами от холостых пуль, тупо уставился на лесной бурелом впереди, прожигаемый солнцем. Стали доноситься строгие, с хромотой, шаги. Булькнула вода. Канцельп поднял глаза на протянутую бутылку.        — Нет, спасибо, — равнодушно сказал он.        — Ты почему такой упертый баран, а, Кац? — ухмыльнулся Гурич.        — Не хочу, и всё, — буркнул Канцельп и сразу же получил легкий подзатыльник.        — Но-но, ты так со мной не разговаривай, щенок, — сурово ответил Гурич, сел рядом на бугор и закурил. Он предложил Канцельпу сигарету, но тот отрицательно покачал головой.        — А можно мне? — подошла Фалеста.        — Чего?        — Воды. Жара мерзкая, — она приняла бутылку и сделала несколько жадных глотков. — Не дуйся, Эл, у тебя уже намного лучше получается.        — Не, пока не то. Ему надо еще кружок побегать, — Фалеста поймала отчаянный взгляд Канцельпа. Гурич затянулся. — Помню, раньше там был большой ров с водой, всегда такая отвратная грязища. Заставляли туда нырять, когда выходили — и смех и грех. Потом я потребовал избавиться от этой лужи, когда мой сынишка подцепил там кишечную инфекцию. А он вообще не жаловался. Всегда всё беспрекословно и точно выполнял. Что велено, то сделано. Такой был сильный и ровный. Но тоже упрямый.        Гурич горько улыбнулся, потушил в песке сигарету. Канцельп украдкой посмотрел на него. Тот в последнее время больно часто стал вспоминать какого-то своего сына в его присутствии и постоянно ставил его в пример.        Раздался грохот, как если бы это летел вертолет. Канцельп задрал голову к небу и увидел неясный аппарат. Прибежал Уб.        — Посмотрел в трубу, — запыхался он, — ЮГ-3 летит.        — Рагзы... — процедил сквозь зубы Гурич.        — Что это? — спросил Канцельп.        — Беспилотник. Такие летают страху наводить, чуток бомбят ведэйский район, — объяснил ему Гурич. Он поднял глаза на Фалесту. — Есть новости про тварей этих?        — Уже в деревнях у Яво́ля попадаются.        — Ну, значит, скоро в городе встречать будут. Что-то Малом долго собирается.        — Вы меня с собой потащите? — насупился Канцельп.        — А как же? — захохотал Гурич и потрепал его по плечу. — Ты для этого тут и кувыркаешься, курсант. Ну-ка, вставай, хорош уже штаны просиживать, побежал по новой.        Канцельп с недовольным видом нахлобучил каску набекрень, со вспыльчивым жестом взял автомат, быстро поднялся и направился к начальной разметке. Гурич всё это время следил за ним смеющимися глазами, как бы говорившими: «Надо же, какие мы злые!»        Поход запланировали на сегодня, поэтому Канцельпу пришлось по возвращении домой после солдатских разминок сразу собирать вещи. Ему было очень страшно. Он так хотел вернуть то время, когда он, закончив легкую работу на вышке, приходил в эту мелкую скромную квартирку, которой Нуктиб кое-как добился от местных властей, и ничего не делал или гулял с Фалестой, или трудился с ней в ее мастерской. Даже когда начались эти изнурительные, бессмысленные для него учения, назначенные Маломом, в целом жизнь не изменилась, казалось, что всё так и останется. Ему была противна мысль куда-то сейчас идти и потом стрелять из автомата.        Отец, несмотря на подскочившее давление после пережитых звуков бомбардировки, суетился, помогая ему со сборами, всё волновался, места себе не находил, много-много говорил о всяких отвлеченных мелочах, пытаясь себя успокоить, и Канцельпу так жалко его стало. Нуктиб робко поглядывал на него, словно уверенный, что сын по собственной непоколебимой прихоти это делает.        — Канц, — остановил он его у порога. Глаза у отца были несчастными, лицо казалось еще более постаревшим, — не иди ты никуда.        — Они мне и тебе покоя не дадут, если я откажусь.        — Давай уйдем отсюда?        — Но ты же...        — Не хочу я уже здесь быть. Всё это так давит на нас, в этом мире происходит так много плохого. Ты правильно тогда сказал, что твой дом — это Земля. Теперь я думаю, что это верно и для меня. Тут достаточно неохраняемых субстанций, почему бы нам не попробовать вернуться в копию той нашей реальности? Зачем мы терпим, что ждем? Когда война постучится в наши двери и Новолибдий сотрут в порошок, как Либдий? Я хочу, чтобы ты был счастлив, сынок. А я вижу по твоим глазам, что ты глубоко несчастен.        — А как же мама? Я бы хотел попытаться освободить ее.        — Сынок, это нереально, и ты прекрасно это знаешь. Моя жена, твоя мама давно мертва для нас. Там, в заключении, незнакомка. Я не хочу, чтобы ты ходил в эти бессмысленные военные походы, которые никак нас с тобой не касаются. Можешь считать меня трусом, предателем ведэйского народа. Да, пусть так. Для меня важнее жизнь моего единственного сына, а не жизни тысячи незнакомцев. Пожалуйста, давай сбежим из Новолибдия. Сегодня же. Спрячемся в другом городе, попытаемся раздобыть скафандры и перенесемся.        «Но я буду еще более несчастным, если навсегда потеряю Шорма», — непроизвольно ответил Нуктибу внутренний голос. Канцельп стиснул зубы, на лбу запульсировала жилка. Ему было горько и стыдно перед отцом за свою, как он считал, глупую мальчишескую влюбленность. Если бы не «этот» Шорм, он бы без раздумий согласился на предложенный план.        — Я... Я не могу, — пробормотал он.        — Почему? — удивился отец. Он никак не ожидал такого ответа. — Канц, у тебя что-то случилось? Тебе кто-то угрожает?        — Нет-нет, — торопливо ответил его покрасневший сын. — Я не могу тебе сказать. Прости, не могу. Давай поговорим потом. Обещаю, я скоро вернусь.        Канцельп резко развернулся и, нервно дрожа, твердыми и быстрыми шагами направился на улицу.        — Канц! — звал его обеспокоенный Нуктиб, но тот уже стремительно отдалялся.        Транспортная процессия представляла собой два «корабля» на колесах или, вернее, оракохода — большой и малый, какой Канцельп уже видел у рагзистов, только без лап оракоинш — и конвой, состоящий из трех проворных внедорожников, оснащенных различными видами орудия. Жители района вылились на улицы и радостно провожали мимо проезжающие автомобили. Даже власти Новолибдия поощрили инициативу полукровок истребить терроризирующих ведэйские поселения чудовищ и выделили для них некоторую часть боеприпасов.        Малом в простой солдатской форме серо-зеленого цвета, держась одной рукой за «леер», чуть улыбался спокойной улыбкой и плавно махал толпе, на мгновение увидевшей в нем спасителя. Лишь маленький орден на груди выдавал в нем главнокомандующего. Его пост в районе временно заняла его младшая двоюродная сестра. Так у дэвтхов заведено: генерал должен идти вместе с рядовыми наравне и быть им примером.        Какой-то тягучий, непролазный сон бередил его вязкими, многомерными, часто отвратительными образами. Словно что-то резко ударило, Канцельп мгновенно разомкнул веки. Это хлопнула дверь — сосед по комнате вышел. Еще двое негромко переговаривались на верхних кроватях. Канцельп опустил ноги на пол, обул их в массивные армейские ботинки. Становится частью какой-либо силовой структуры — это последнее, на что бы он согласился в своей жизни. Он устало вздохнул, провел рукой по лицу, будто пытаясь избавиться от налипшего остатка сна, перевел взгляд в круглое окно. Погода изменилась — тусклый солнечный свет пробивался редкой рябью из-за темно-синих туч. Канцельп поднялся и вышел в коридор.        Все струнки внутри натянулись. Лысый Бэл со своими дружками. Первый раз они столкнулись еще у входа в спортивный клуб и потом не раз виделись на полигоне во время первых учебных занятий Канцельпа. Его окрестили мелким (он был самым младшим в пехотном войске, даже Фалеста, как выяснилось, старше его на два года), лохом и деткой, ведь гомосексуала невозможно считать настоящим мужчиной. Он что-то промежуточное между ним и женщиной. Канцельп ума ни приложил, как его довольно безобидная неизвестная татуировка смогла настолько разыграть фантазию у данных индивидов.        — Эй, детка, комфортно тебе в мужской форме? А то давай у Фальки сорочку попрошу.        — Конечно, давай, Бэл, оденусь в нее и буду ждать тебя в своей постели, — сухо ответил Канцельп, смотря неотрывно в глумливые глаза.        — Расслабься, детка. Будешь сосать мне, пока не подавишься и сдохнешь, ладно?        — Иди на хер, Бэл.        — Что сказал? — мгновенно покраснел тот в негодовании, как вишня.        — Что слышал, мудила.        Последнее слово окончательно выбило из Бэла самообладание, и он резко и грубо вцепился в Канцельпа. Канцельп приготовил кулаки для ответа.        — Безмозглые засранцы!        Бэл мгновенно оторвался от Канцельпа и вместе со своими товарищами встал по стойке смирно, как только услышал остервенелый голос Гурича. Тот подошел к ним, переводя внимательный холодный взгляд с одного лица на другое.        — Вам сколько лет, черти тупорылые? В драку лезете, как малолетние неотесанные сопляки. Еще раз такое увижу, и вместо выговора получите штраф и плеть по спине и роже. Уяснили?        — Да, ваше превосходительство, — ответили все хором.        — Вы — марш по комнатам, нечего в кухне толпиться, — те послушно разбежались, как мыши по углам. Канцельп остался стоять спиной к стене, серьезно смотря прямо перед собой. Гурич приблизился к нему, строго спросил: — Не дрожишь, щенок?        — Никак нет, — твердо ответил тот.        — Славно. А теперь иди, куда шел.        И Канцельп скорым шагом отправился дальше по коридору. Отложился осадочек, на душе стало гадко. Он поднялся по лестнице наверх, вдохнул знойный воздух, предвещающий дождь. Поодаль, ближе к носу, оперевшись о перила, стояла Фалеста. Она провожала задумчивым взором стремительно пролетающие мимо равнины, лежащие на них скалы и холмы, изгибы туч, солнечную вышивку на небе. Он на секунду задержал взгляд на Фалесте. Сейчас он находил очень красивыми ее профиль с грубоватыми, как выступы медной горы, линиями, ее пышные волосы, вздымающиеся и струящиеся, как бушующие морские волны. Он гневался на себя, отчаянно не понимал, почему больше не мог быть с женщиной, и ощутил горький привкус своей изматывающей любви. Она повернула голову, заметила его, улыбнулась и позвала:        — Иди сюда, — Канцельп подошел к ней, встал подле. Она стала всматриваться в его лицо. — Всё нормально?        — Ну да.        — Бэл со своими придурками не лез?        — Ты откуда такая проницательная?        — Ну так, он теперь маячит тут рядом с тобой, грех ему не выкинуть очередную тупость. Это ожидаемо. Ну и лицо у тебя угрюмое. Не грусти, Эл.        — Не буду, — поднял уголки губ Канцельп. Она глотнула, протянула ему бутылку воды. — Не хочу.        — Не хочешь меня поцеловать через горлышко этой бутылки? — игриво усмехнулась она.        — Как это не хочу? — он улыбнулся и сделал крошечный глоток.        — Фаль, а можно я тебя без бутылки так расцелую? — бесшумно подкрался Уб.        — Напугал, придурок! Нет, нельзя, целуй Эла, — и с этими словами она поднесла к его носу бутылку. Уб сморщился и ретировался. — Я вот вообще ни разу не видела, чтобы ты ел и пил. Такой атлет, но одним святым духом питаешься?        — Ну почему же? Просто ты меня не заставала за трапезой.        Фалеста сузила глаза в подозрении.        — Я тебе сколько раз предлагала, ты всё время отказывался.        — Потому что я мог уже поесть или попить. Я это делаю тихо и незаметно.        — Как мышка?        — Да.        — Ты просто очаровательный, Эл, — рассмеялась Фалеста. Канцельп, слегка улыбаясь, покачал головой.        — Долго еще ехать?        — Нет, скоро уже.        — А те твари — это инопланетяне?        — Не похоже. Они как изуродованные рагз-анды и оракоины. Скорее всего, их понаделали одни пришельцы. Эти товарищи уже давно начинают вызывать опасения. Больно они по-хозяйски здесь стали обживаться. Тут им дайте полезные ископаемые добывать, там — космическую базу основать. И самое-то настораживающее, что они не занимают ничью сторону: когда им удобно, обратятся к рагзам, в иной раз — к нам. Они, конечно, очень хорошо нам могут подсобить с техникой и оружием, но то, что они такие скользкие типы... Лишний раз к ним не ходим за помощью. Наверное, ты слышал новости о массовых исчезновениях полукровок. Мы недавно узнали от наших разведчиков одну кошмарную новость: некоторые из пришельцев сотрудничают с рагзистами. Рагзисты отдают им пойманных полукровок в рабство.        — Жесть.        — Да-да. Я более чем уверена, что это они подкинули их. Остается только надеяться, что те ничем не заражены. Из Хофеска пока ничего о таком не сообщалось. Там многие уже оправились, заводы продолжили работу. Если это рагзы договорились с пришельцами подорвать наш боевой дух, то их план провалился.        — Но трагедию всё равно не забыть.        — Конечно, — хмуро кивнула Фалеста. Она взглянула на него. — Не волнуйся, Эл.        — Я не волнуюсь.        — Ну, я же вижу. Это нормально. Мне когда было четырнадцать, я тоже волновалась.        Канцельп рассмеялся, слегка ткнул ее в плечо.        — Пушка, поди, больше тебя была, а?        — Ага, — улыбнулась она.        — Гурич тебя тоже муштровал?        — А как же? Конечно. Он еще тогда был моложе и яростнее, сейчас постарел и смягчился. Так что тебе повезло, что ты его таким рьяным не застал.        — Что случилось с его сыном?        — Был убит во время покушения на одну из рагзских королев. Она Верховный Главнокомандующий. Всех инициаторов, а их было много, в Онтос посадили. Дочь Малома тоже, кстати, участвовала. И мой брат. Я тебе вроде не говорила об этом. Это было наивно и безрассудно. Думали так остановить войну. Но в результате разожгли ее еще больше.        — Одну из королев?        — Они лесбиянки. Рагзы на полном серьезе считают, что однополые браки — это нормально. Они там все давно двинулись.        — Да уж, — с какой-то неопределенностью в голосе ответил Канцельп.        Через приблизительно тридцать минут приказали прийти в боевую готовность. Каждому раздали по автомату, двум ручным гранатам, ножу с длинным лезвием, аптечке, маленькому прибору с кнопкой и набору маячков. Канцельп натянул бронежилет, перчатки и нарукавники, опустил стекло шлема и почувствовал себя снова каким-то Робокопом. Он вошел в состав взвода, которым руководил Малом.        — Мы должны не допустить того, чтобы они добрались до города, — говорил он. — Несколько уже появляется на границах, взвод Гурича и артиллерия отправляются на его защиту. Кажется, среди этих мразей были беременные, иначе невозможно объяснить, почему их стало так много. Деревня кишит ими. Но наша задача не только убить их всех, но и спасти оставшихся жителей. Проверяйте каждый дом, если видите живых, посылайте сигнал санитарам и не забывайте оставлять флажок. Мы с вами и не такие операции проворачивали, так что охота на зверей будет нам раз плюнуть, главное — внимательность. Удачи, товарищи!        Солдаты издали победоносный клич и последовали за генералом на выход из оракохода. Над их головами пролетели оракоины и оракоинши с оружием в лапах.        — Давай держаться вместе, Эл.        — Хорошо, — Канцельп попытался скрыть ужасную тревогу и подошел ближе к Фалесте.        Накрапывал мелкий дождь, накрыл землю туман, небо было бледно-серым, безжизненным. Чем дальше они продвигались, тем чаще им начали встречаться маленькие дома. Канцельп, как и остальные, заглядывал в них. Во всех прятались еще живые перепуганные дэвтхи. Маячки пока берегли, поскольку целая группа спасателей занялась организованной эвакуацией жителей, находящихся в приграничных деревенских домах.        «Боже, боже...» — зашептал в смертельном страхе Канцельп, когда услышал вдали редкие звуки пальбы и неистовый зверский рев. Он испуганно завертел головой, осознав, что оторвался от Фалесты. Он еще более задрожал, когда заметил, что все будто в один миг исчезли в сгустившемся тумане или это он потерялся.        Он замер, затем, не помня себя, резко дернулся и побежал за стену дома. Послышались мрачное и хриплое рычание, чавканье густыми слюнями, тяжелые шаги. Канцельп затрясся, почему-то подумал, вдруг он забыл патроны и у него на самом деле нет ничего. Он направил вперед ствол автомата, который не дарил ему никакой уверенности. Перед ним возникла фигура огромного двухметрового рагз-анда со взбухшей шеей и толстой, точно панцирь, кожей. Изо рта у него обильно текла слюна, как при бешенстве. Крохи здравого смысла подсказали Канцельпу не стоять истуканом и таращиться во все глаза, а стрелять, пока тот не напал на него. Он быстро прицелился, но выстрелил неудачно, разорвав в мясо только одно ухо. Мутант мгновенно повернулся к нему, взревел и побежал на него на четвереньках. Канцельп чуть не завопил, стал отходить назад, но оружие не опускал и бесчисленное множество раз принялся выпускать пули до тех пор, пока чудовище не завыло и не свалилось замертво.        Канцельп на несколько секунд застыл, не веря, что лежащее на земле уродливое существо, отдаленно напоминающее человека, реально. «Давай, Кац, идем, надо помочь людям», — пытался он говорить с самим собой, чтобы не утратить чувство действительности. Он зарядил автомат, зашел в дом через порог без двери. «О нет!» — невольно, с надломом, воскликнул он, увидев лужи крови и трупы какой-то семьи.        Канцельп поскорее вышел и отправился дальше. Он услышал где-то звуки стрельбы и успокоился, что он все-таки не один. Он осматривался. Всё вмиг стало мрачным и заброшенным. На улицах начали появляться растерзанные человеческие тела. Канцельп разбил окно другого дома, пролез внутрь.        — Есть тут кто?        — Помогите! — донесся болезненно испуганный, смешанный со слезами, женский голос.        — Где вы?        — В ванной.        — Вы не ранены?        — Нет. Умоляю, не уходите!        — Не беспокойтесь, я вызываю спасателей.        Он нажал на кнопку, отпер входную дверь, закрепил на нее снаружи маячок.        — Прошу вас... В соседнем доме напротив должна быть моя сестра с дочкой... Умоляю, скажите, что они живы! Они живы?!        — Простите, я не знаю, светлейшая. Я пойду проверю. Не выходите из комнаты, спасатели скоро придут к вам.        — Спасибо...        Канцельп быстро направился к тому дому. Он всё время оборачивался, боясь и представляя, что сейчас вот-вот к этой женщине нагрянут чудовища. Он почему-то начал испытывать вину за то, что оставил ее.        Сломанная дверь была нараспашку. Канцельп замедлил шаг, приготовил автомат и как можно тише вошел внутрь. Под ногами чуть захрустели осколки. Он остановился в нерешительности, дрожа от страха. В нос ударил сильный мясной запах. В дальней комнате слышалась возня, как несколько пастей рвали и жевали плоть. Канцельп осторожно выглянул из-за стены и в ужасе увидел четырех мутантов, обгладывающих пять трупов. Он снова скрылся. Слезы растерянности и отчаяния навернулись на глаза. Канцельп не понял, откуда у него взялись силы заставить себя вновь выглянуть и прицелиться. Он быстро выстрелил поочередно в каждого, но, как и в случае с первым, одной пули им мало. Те моментально с безумным рыком помчались на него по коридору. Канцельп, напряженно сосредоточившись, повалил двух монстров до того, как они успели приблизиться к нему, третьего серьезно ранил. Он вскрикнул и подставил руку, когда четвертый набросился на него, обнажив клыки. Мутант впился ими в стальной нарукавник, Канцельп лихорадочно вытащил нож и ударил им в его шею. Чудовище взвизгнуло, Канцельп быстро поднял автомат и застрелил его. Он испуганно вздрогнул, когда третий, раненный, неожиданно приблизился к нему и попытался кинуться на него, но Канцельп успел среагировать и убил его. «Боже мой, боже...» — тяжело дыша, бормотал он. Странная мысль заставила его пойти в комнату, где лежали мертвые дэвтхи. Он осмотрел их и не различил труп девочки. В нем мелькнула слабая надежда.        — Эй, тут кто-нибудь жив? — крикнул он.        «Может быть, сбежала?» — подумал он. Канцельп отправился по лестнице на второй этаж. Он прислушался. Из-под детской кровати донесся сдавленный тихий плач. Канцельп поднял стекло шлема, опустился на колени.        — Выходи, малыш, их здесь больше нет, — ласково позвал он. У него защемило сердце, когда высунулось мертвенно бледное от страха и мокрое от непрекращающихся слез детское личико. — Давай, иди ко мне на руки.        — Где мама? Где папа? — кусая ногти, жалобно пролепетала девочка.        — Не знаю, малыш. Нам нужно уходить отсюда. Как тебя зовут?        — Ния.        — Очень красивое имя. Давай, Ния, пойдем, — она протянула к нему тонкие слабые руки, и он поднял ее. — Так, Ния, закрой, пожалуйста, глаза, никуда не смотри, хорошо?        — Хорошо...        Он спешно спустился, прижимая к себе детскую голову, чтобы ребенок ненароком не повернул ее и не увидел уродливые трупы, брызги крови и размазанные по полу и стенам органы.        Канцельп вышел, разочарованно вздохнул — спасатели до сих пор не прибыли, но дверь с прикрепленным на ней маячком осталась нетронутой, значит, ничего не случилось. Он подумал оставить девочку вместе с ее тетей.        Ния вдруг испуганно и громко завопила. «Черт!» — воскликнул Канцельп. Из тумана выдвинулась целая толпа мутантов, среди них были даже бескрылые оракоины. Канцельп опустил девочку на землю, собираясь приготовить оружие.        — Ния, стой! — крикнул он ей, но та уже побежала со всех ног.        Несколько мутантов зарычали и помчались за ней. Канцельп достал гранату, выдернул чеку и бросил гранату в них. Их всех одним мощным взрывом мгновенно разнесло на куски. Канцельп вытащил вторую и кинул ее в приближающихся к нему чудовищ. Он перезарядил автомат, добил оставшихся. Затем он устремился в ту сторону, в какую побежала девочка.        — Ния! — звал он ее, плутая по улицам, полных трупов.        Он обреченно опустил руки и почувствовал тяжелую вину, что не смог в полной мере помочь. Вдруг он услышал издали детский визг. Канцельп похолодел, до того прозвучал он жутко. Он побежал в лощину, скрытую белесым туманом. Стал проглядываться знакомый отвратительный силуэт. Канцельп свистнул, и мутант, дернувшись, с диким ревом пополз к нему. Канцельп остановился и начал хладнокровно стрелять. Монстр упал замертво, не успев достигнуть него.        — Ния, где ты? — кричал Канцельп и направился вперед.        Перешагнув через труп чудовища, он заглянул в обрыв и с огромным облегчением увидел сжавшуюся в комочек девочку. Он спрыгнул вниз.        — Котенок, всё нормально, ничего не болит? — пригнулся он к ней. Та лишь покачала головой. Она вся тряслась в мелкой судороге и, казалось, едва слышала его. — Давай, Ния, пойдем.        — Я не хочу туда! — в слезах запищала она.        — Там твоя тетя, Ния.        На нее эти слова почти мгновенно подействовали. Она вяло, на дрожащих ногах, поднялась, взяла Канцельпа за руку. Они повернулись. Оба оцепенели в смертельном отчаянии и ужасе, только дергано вдохнули, точно им не хватило сил крикнуть, инстинктивно и беспомощно закрыли рукой свои побелевшие лица, когда увидели внезапно прыгнувшего на них оракоина, приблизившуюся к ним почти в упор его изуродованную морду. Неожиданно в мутанта будто что-то впилось, его резко дернуло назад. Затем последовали выстрелы, жалобный вой и сотрясающий звук рухнувшего массивного тела.       Тишина. Канцельп перевел дух, хотя всё еще дрожал, как осиновый лист, взял на руки скованного страхом ребенка и стал выбираться из оврага. «Наконец-то свои», — с усталым облегчением подумал он.        Он поднялся и остановился в недоумении. Тех своих не было. Впереди, вытирая кровь с пальцев захвата, стоял Шорм. Он пристегнул к поясу пистолет, поднял голову и улыбнулся Канцельпу.        — Шо, что ты здесь делаешь?..        — Я увидел на карте, что ты движешься в сторону Хофеска, и заволновался о тебе.        — Откуда ты знаешь, что здесь происходит?        Шорм замолчал, стал вдруг хмурым.        — Она не ранена? — он указал на девочку.        — Нет. Но у нее сильный шок.        — Ясно.        Он опустил, отвел в сторону нерешительный взгляд, от внутреннего напряжения на его скулах заиграли желваки. Сглотнул, вновь посмотрел в лицо Канцельпу.        — Я поклялся быть честным с тобой. Я хочу быть честным, — с твердостью в голосе начал он. — Я и моя сестра... Мы выполнили одно анонимное задание ради денег, — он сделал короткую паузу, опустил глаза, но заставил себя их снова поднять. — Нужно было доставить мутантов до Хофеска.        Канцельп застыл. На его лице отразились выражения растерянности и отрицания, сменившиеся затем холодным сдержанным гневом. Он смотрел строго, с крайним, беспощадным осуждением. Он заговорил с расстановками, стараясь сохранять самообладание, чтобы не тревожить ребенка:        — Помню, ты говорил, что никогда не трогал женщин и детей. А теперь сходи туда. Там гора их трупов. Я всё время забываю, что ты убийца.        — Прости меня... Мне искренне жаль, — виновато пробормотал Шорм.        — Ты не у меня проси. Проси у нее, у ее выпотрошенных родителей, у каждого пострадавшего и жестоко съеденного. Это геноцид! — у него дрогнул голос, чуть не сорвавшись. Глаза Шорма начала застилать пелена. Лицо Канцельпа исказило выражение душевного страдания. — Какого черта, Шо? Ты вроде хороший человек. Но почему ты постоянно творишь какую-то херню? Я искренне не хочу тебя ненавидеть, но твои действия заставляют делать обратное. Сейчас я тебя ненавижу, и мне от этого больно. Может быть, я когда-нибудь смирюсь, и мы снова начнем общаться, как раньше. Но всё это, — он показал в сторону деревни, — я никогда не забуду. Ты и твоя сестра — вы уроды.        — Да, Кац... — Шорм опустил голову. По его щеке покатилась слеза.        «Прочеши там местность». — «Я вижу кого-то. Не похожи на жителей», — послышались голоса приближающихся солдат. По очертаниям силуэта и по походке Канцельп узнал Фалесту. Она подошла, направила ствол автомата на Шорма.        — Здесь рагзский инспектор! — крикнула она. — Шпион, а? Эл, ты тут что делаешь? — перевела она на него подозрительный взгляд.        — Хотел помочь девочке. Ее преследовали твари.        — Понятно. А он что тут? Ты его задержал?        — Нет. Я случайно с ним только что столкнулся.        — Где-то я тебя видела... — вглядывалась в лицо Шорма Фалеста.        — Заломите руки этой шпионской дряни! — выкрикнул Бэл.        — Стойте! — побледнел Шорм. — Пожалуйста, выслушайте меня.        — Выслушаем в камере заключения, — ответил Малом.        — Нет! — испуганно воскликнул Шорм. — Я не инспектор. Я украл форму и документы у своего двойника, чтобы выйти из Кмасовеца...        — И шпионить, — сухо перебила Фалеста.        — Нет!        — Да что мы его слушаем? — возмутился Бэл. — Давайте уже свяжем его!        — Пусть договорит, — остановил рядового Малом. — Давай, быстро.        — Мы с Кацем, — все удивленно и сурово посмотрели в лицо Канцельпу. Тот со злостью взглянул на Шорма, — оказавшись один раз в неудачных обстоятельствах, вынужденно скооперировались, чтобы спастись. Мы не друзья, по крайней мере, он не считает меня другом. Мы уже давно не общаемся. Я узнал, что его мать заключена в тюрьму Онтос. Я захотел помочь ему, потому что для меня он друг. С помощью микророботов я полностью исследовал тюрьму снаружи и изнутри, сделал много фотографий и видеозаписей. Я захотел просто поделиться ими с ним.        — Как ты узнал, что он именно здесь? Вы договорились о встрече? — спросил Малом, недовольно посмотрев на взволнованного Канцельпа.        — Нет-нет! — воскликнул Шорм, неосознанно протянув руку в сторону Канцельпа, будто отгораживая его. — Я тайно нацепил на него маячок под кожу, чтобы по карте отследить его местоположение.        — Ну точно шпион! — побагровел Бэл.        — Умоляю, поверьте мне! Я могу показать вам все свои материалы. Я узнал, что в тюрьме сидят много полукровок, возможно, среди них есть ваши родственники. Я могу вам всё отдать просто так, только, пожалуйста, не заключайте меня.        — Ты знаешь его? — обратился Малом к Канцельпу, указав автоматом на Шорма.        — Да, — сухо ответил тот.        — Точно, вспомнила. Я видела их вместе в Новолибдии, когда к нам заехали рагзисты, — сказала Фалеста.        — Нас обоих пленили. Он же полукровка. Послушайте. С такими материалами и должной подготовкой можно спокойно штурмовать эту тюрьму. Я бывший солдат, я могу помочь.        — Откуда такое рвение? Всё ради него, который тебя за друга не считает? Мутно всё, инспектор, — ответил Малом.        — Не только ради него. В ней был мой отец. Он умер там из-за непосильного труда, жестоких условий, полной антисанитарии. Мне не давали возможности с ним увидеться, и я понятия не имел, что там с ним творят. Я хочу, чтобы этой чертовой тюряги больше не было.        Канцельп пораженно уставился на него. Говорил Шорм настолько уверенно и правдоподобно, а лицо совершенно не выдавало лжи, что он всерьез засомневался, действительно ли хорошо его знает. Малом пристально, задумавшись, изучал взглядом Шорма.        — Где твое добро? Где материалы?        — Остались там с мотоциклом.        — Ваше благородие, только не говорите, что мы воспользуемся помощью этого рагзского отродья! — возмутился Бэл.        — Между прочим, моя бабушка тоже полукровка.        — Молчать! — рявкнул на Шорма Малом. — Товарищ Фалеста, Юлис, Оданна, приведите его ко мне в кабинет.        — Есть, ваше благородие.        — Вы — в деревню к товарищу Цольву, начинайте собирать трупы.        — Так точно, ваше благородие, — хором ответили Бэл и еще один солдат, развернулись и отправились обратно.        — Ты, — Малом подошел к Канцельпу, — отдаешь санитарам ребенка и тоже собираешь трупы.        — Слушаюсь, ваше благородие.        — И еще, — Малом снова приблизился к нему. — Придешь ко мне в кабинет, выпишу тебе штраф.        — За что, ваше благородие?        — Как за что? За то, что тогда объединился с рагзом. Предательство и позор.        — Но вы же сами планируйте с ним сотрудничать.        — Хитрюга, — улыбнулся Малом. — Иди, девочка уже устала.        Здесь будто протоптала землю война, загрызла по пути дома гранатами. Легкие дымились от жженого воздуха, пропитанного кровью. Темная ночь с единственным глазом была молчаливым свидетелем похоронной дроби завернутых в мешки тел. Автомобиль забит ими до отказа, но еще кладут. Канцельп, не отрываясь, смотрел. Сидел на скамье, ни о чем не думал, только пристально наблюдал и слушал звук смерти. Его перебил мотор. Канцельп свел брови, захотел встать и уйти, но не успел. Напротив него остановился на мотоцикле Шорм.        — Я думал, ты в плену, — равнодушно сказал ему Канцельп, почти не смотря на него.        — Нет, они не стали.        — Жаль.        — Они обдумывали план штурма. Я им всё показал и рассказал.        — Погладили по головке?        — Нет. Один упорно настаивал на том, чтобы меня убить. Он уверен, что у меня есть какой-то умысел. Я, вообще-то, не собирался к тебе ехать, если бы не то обстоятельство. Я не хочу тебя во всё это втягивать, намеревался в одиночку всё сделать. Я согласился присоединиться к ним. Завтра встретимся у тюрьмы. Думаю, это будет по желанию, так что, пожалуйста, откажись, не езди.        — Без тебя разберусь.        — Это опасно.        — Ты слышал, что я сказал?        — Слышал. Прости. Я переживаю за тебя, — он тут же робко опустил глаза, когда Канцельп озлобленно взглянул на него. — Да, теперь я всё вижу. Я бесконечно виноват. За это я тоже переживаю не меньше.        — Убивать у тебя в крови. Ты и на войну ходил, оказывается. Или ты соврал? Я уже потом перестал понимать, где правда, а где — ложь.        — Я говорил правду, когда сказал, что считаю тебя другом, хочу помочь тебе и, да, что я бывший солдат. Я не хотел тебе говорить, потому что знаю, как ты к этому относишься. Та война и правда не имела никакого смысла. Тем не менее я пробыл на фронте три года. Моя мысль, что там добывать пропитание проще, чем в тылу, оказалась верна. Но это моя очередная ошибка. То я наркоманю, то херней занимаюсь, имею в виду мою неудавшуюся музыкальную карьеру, то потом на войну ухожу, бросая сестру. За это она меня еще ненавидит. Да, я всё делаю не так, — у Шорма заслезились глаза, он закусил губу. — Мне так жаль, что я испортил наши отношения.        — Вали уже. Не хочу тебя больше видеть и слышать.        — Прости. Пока, Кац.        Канцельп проводил его горьким взглядом. Он выругался, низко опустил опустошенную голову и почувствовал искреннюю ненависть к своей любви к нему.               Утром следующего дня после завтрака Малом, собрав всех рядовых, поставил их в известность о грядущей атаке на тюрьму. О Шорме не упоминалось; вся же информация, по его словам, была собрана специальным разведывательным подразделением. Все поверили, никто не возражал против кампании, даже как будто вдохновились: наконец-то масштабная миссия, давненько не было! Канцельп заметил, что у Малома коллектив сплоченный. Если у одного в тюрьме никто сидит, но у друга сидит, то первый в любом случае пойдет помогать — это товарищеский долг. К тому же борьба с главным противником — рагзом — колоссальное всеобщее дело.        — А что это за микроботы такие? — поинтересовался Канцельп у Уба.        — Это такие ребята размером с клетку.        — Клетку? В смысле животную, растительную клетку?        — Ну да, тормоз.        Шорм оставил своих микророботов и устройство управления ими. Уб вместе с другими инженерами докупили у зонеров в Яволе микрозапчасти и микроинструменты, чтобы расширить функциональные возможности у этих роботов, умеющих только снимать.        Канцельп стоял, оперевшись руками о леер, и наблюдал проносящийся мимо пейзаж, на который то и дело наслаивались воображением вчерашние страшные сцены. Он дорисовывал в голове потенциальную последующую жизнь Нии, представляя, как она теперь будет мучиться от последствий травмирующего опыта. Он надеялся, что она обретет новый дом и новую благополучную семью. Ния невольно напомнила ему о Джесси, и он вновь начал думать о ней, о приемных родителях и скучать...        — Эл, — оборвала его нить размышлений неожиданно появившаяся Фалеста, — тебя Гурич зовет.        Канцельп неохотно оторвался от леера и последовал за ней. К нему ему сейчас хотелось меньше всего. «Штраф», — подозревал он. Если от Малома еще можно ожидать послабления, то от того — нет.        Он вошел в кабинет. Более всего в этом скудном на интерьер помещении привлекал внимание широкий стол, заваленный картами, планшетами и какими-то приборчиками.        — Садись, — спокойно сказал Гурич, указав кивком головы на диван. Канцельп опустился, внимательно следя за каждым движением полковника, что-то неспешно ищущего в шкафу. Тот обернулся, взял со стола планшет, глухо стуча сапогами, приблизился к нему. Он вдруг улыбнулся. — Чего сердитый?        — Не сердитый.        Гурич слабо похлопал его по щеке. Канцельп неожиданно для самого себя, не сдержавшись, поднял уголки губ, а затем в сердце стрельнуло, когда в ужасе осознал, что ему понравилось, что его так коснулась мужская рука. Гурич сел рядом.        — Ты, Кац, у нас камикадзе будешь.        — Что?.. — побледнел и оторопел он.        — Ты им будешь, если всё сделаешь, как олух. Тогда да, взорвешься ко всем чертям собачьим. Но если ты будешь меня внимательно слушать и если тебе хватит мозгов хорошо и быстро освоить то, что я тебе стану показывать, то всё обойдется и жизнь твоя зашагает дальше.        — В чем дело?        — В чем дело? Твой рыжий дружок...        — Он не мой «дружок», — залившись краской, разозлился Канцельп. Гурич хмыкнул.        — Зря Малом дает тебе поблажки — распоясался. Не перебивай. Если я сказал «дружок», значит, так оно и есть. Ты с этим рагзом едешь на мотоцикле к первой стене, окружающей всю территорию тюрьмы. На ней установлены зенитки, из-за которых у оракоинов нет шансов подлететь, не пробив себе насквозь брюхо. Твоя задача пробраться к ним наверх и установить взрывчатку с таймером. Если всё сделаешь быстро, успеешь скрыться. Твоего дружка, вероятнее всего, завалит обломками взорванной стены, пока он будет тянуть время, отвлекая внимание охраны. Или не завалит, если арестуют и поведут в тюрьму. Кто знает.        — Я не хочу, — напряженно ответил Канцельп.        — Чего не хочешь?        — Участвовать.        Гурич сжал рот, вперился в него строгим взглядом.        — Да плевать вообще, Кац. Ты часть команды, где все рядовые подчиняются приказам, и ты среди них не исключение. Ты трус, Кац?        — Нет.        — Тебе плевать на своих товарищей и товарищеский долг?        — Нет, — секунду замявшись, ответил Канцельп.        — Ты не хочешь вытащить свою мать?        — Хочу.        — Тогда в чем дело? Ты забыл, что ты предатель ведэйского народа? Только попробуй что-то еще пикнуть против, понял? Ты должен заткнуться и только молча кивать на все приказания и выполнять их. Да ты сейчас счастлив должен быть, что тут сидишь со мной, а не в изоляторе, где я тебя порю плетью, как последнюю дрянь. Ты думаешь, тебе самое тяжелое и жестокое дело досталось? Все твои товарищи, в отличие от тебя, пойдут в самое пекло с оружием в руках против рагзских солдат.        «Да что, на хрен, происходит с моей жизнью?» — горько вздохнул Канцельп.        — Покажите, что, как делать, — сухо сказал он.        — Вот так и надо было с самого начала. Не разочаровывай меня, Кац, — в голосе прозвучала грустная нотка.        Канцельп смотрел несколько раз сделанные микророботами видеозаписи и снимки стены, орудий, ощущая, как с каждой секундой подступало чувство обреченности и неуверенности в своей памяти. Конец трансляции.        — Ясно?        Он взглянул на Гурича, и по его лицу расплылась глуповатая улыбка, какая бывает при состоянии крайнего нервного напряжения.        — Да вообще всё супер, ваше превосходительство, отправляйте хоть сейчас, — весело ответил он.        — Ирония и бодрость — это, конечно, хорошо, но я же вижу, что ты ни черта не запомнил. Не выпендривайся, щенок, и будь серьезен.        — Да куда уже серьезнее?! — простонал Канцельп.        — Эх ты, мальчишка, — по-отечески произнес Гурич, потрепал его по волосам, слегка толкнул ладонью его голову в сторону. Канцельп снова не удержался от улыбки, остановил на нем пристальный взгляд, понимая, что в его в глазах теперь, если присмотреться, можно было угадать искры флирта. Тот, казалось, совсем ничего не замечал, видимо, по причине того, что на него почти не смотрел. Он отложил планшет. — Ладно, изучишь записи позже. Сейчас покажу тебе принцип работы бомбы и как ее устанавливать. Если сейчас ты, безмозглый щенок, будешь витать в облаках, а не внимательно следить, сдохнешь и заруинишь нам всю операцию.        — Я весь внимание, — подался к нему ближе Канцельп.        Он совершенно не понимал, что вдруг затмило ему рассудок, почему перестал бояться, почему на него словно были наложены какие-то чары. Он впервые решил поддаться этой запретной стихии, диктуемой его иррациональным и его телесной природой. Лицо старого Гурича он не находил привлекательным, но ему безумно нравилось, как, впрочем, многие другие похожие, его здоровое, красиво сложенное, физически подтянутое тело. Он неотрывно любовался крепкими, жилистыми руками полковника и стал мечтать, чтобы его трогали, гладили, сжимали в сильных объятиях подобные руки. У Шорма были такие же руки, пальцы, правда, аккуратнее, но такие же твердые, сухие, потому что часто брали винтовку. Воспоминания о Шорме окончательно вскружили ему голову, теперь он едва мог сосредоточиться на какой-то там бомбе, фантазия навязчиво подсовывала ему Шорма в той черной форме, в которой он выглядел еще более мужественным. Неужели он больше не полюбит хрупкую милую женщину, ее нежные касания, несравнимые с грубоватыми мужскими? Зачем ему мужчины, если есть женщины? Женщина создана для мужчины, мужчина создан для женщины. Другой мужчина — это, прежде всего, соперник и друг — но никак не любовник.        Теперь он испытывал жар. Он ненавязчиво, как бы случайно, прикасался своим коленом колена Гурича, своими пальцами — его пальцев, когда брал из его рук взрывчатку, чтобы проделать с ней заданные манипуляции. Они сидели почти вплотную, тот только пару раз отодвигался. Канцельп чувствовал на себе мягкий отеческий взгляд и злился, что он именно отеческий. Он знал, что напоминает Гуричу его погибшего сына, и видимо, очень сильно, раз тот так привязался к нему, да так, что тщательно следил за тем, чтобы Канцельпа не оскорбляли и не били, позволял ему иногда не стоять в его присутствии по стойке смирно и не говорить одними формальными фразами.        — А ты не безмозглый, оказывается, — с удовлетворением заметил Гурич, когда тот снова сделал всё правильно за считанные секунды.        — Учусь у лучших, — улыбнувшись, гордо ответил Канцельп.        — Но-но, льстец.        — Не льщу я. Вы отличный боец, знающий свое дело.        — Ну а как иначе? За столько лет-то конечно, — он задумчиво посмотрел ему в глаза — Канцельп с трудом совладал со смущением. — Хороший ты парень. Рагз только этот — прямо ложка дегтя.        — Я с ним давно не общаюсь.        — Не знаю, не знаю. Интуиция мне подсказывает, что врешь ты.        — Она часто обманчива.        — Моя редко меня подводила. Ладно, — Гурич поднялся, положил замученную взрывчатку на стол, протянул Канцельпу планшет. — На, держи. Как поймешь, что запомнил, вернешь.        — Есть, ваше превосходительство.        — Ступай.               Они прибыли вечером. Все засуетились, зазвенело оружие, начались активные приготовления. Канцельп отстраненно наблюдал за кипящей работой солдат, чувствуя себя лишним, потому как ему делать ничего не наказали. Он скрылся в своей комнате, мучимый ожиданием и неопределенностью. Через несколько минут распахнулась дверь, на пороге появился Малом.        — Собирайся, Кац, жду минуту.        — Есть, ваше благородие, — встрепенулся от неожиданности Канцельп и начал спешно снаряжаться. Вышел.        — Бэл тебя проводит. Гурич всё объяснит, и ты отправишься на задание. Удачи.        Канцельп салютовал ему, резко кивнув и щелкнув каблуками, и последовал за стоявшим рядом с генералом Бэлом. Оба миновали коридоры, по которым то и дело проносили ящики с боеприпасами, покинули транспорт и направились куда-то в чащу.        — Наконец-то увидишься со своим парнем, — донесся глумливый смешок впереди.        — Как же ты заколебал, Бэл, — вздохнул Канцельп.        Из-за плотно прижатых друг к другу елей послышался знакомый голос: «Он имеет право! Зачем вы его заставляете?» Канцельп и Бэл пробрались через орешник и увидели Гурича и Шорма. Последний взглянул на Канцельпа печальными от безысходности глазами.        — Потому что этот товарищ, — Гурич повернул голову, строго посмотрел на Канцельпа, — солдат, обязанный исполнять долг без «хочу», «не хочу». Конечно, ты рагз, привык, что твое до хрена важное мнение все выслушают и учтут. Ваша демократичная армия превратилась в настоящий детский сад, где всякому сброду подтирают зад и потакают его капризам. Жду с нетерпением, когда она сама этим выстрелит себе в ногу и потерпит справедливое поражение. Ты будешь у меня на мушке. Предупреждаю, если решишь свернуть с пути. Подойди, Кац.        Канцельп послушно приблизился к нему. Тот дал ему наушник, прикрепил на его грудь маленькую рацию, протянул поясную сумку. Затем к нему подошел Шорм. Он походил на ходячий инвентарь: его торс с наплечной кобурой на нем пересекали две ленты с маленькими гранатами, на поясе в карманах находились отомкнутые магазины с патронами, на спине висел усовершенствованный фиксирующими ремнями пистолет с захватом, на правом запястье был надет маленький сенсорный экран с какой-то нарисованной схемой, во всех других кармашках костюма тоже что-то пряталось. Шорм направил на Канцельпа прибор и, удерживая кнопку, стал обходить его вокруг.        — Ты что делаешь?        — Чтобы сработала невидимая маскировка, ей надо знать, кого скрывать. Так как ты будешь всё время перемещаться, нужно, чтобы твои изображения были с разных ракурсов. Тебе придется держать при себе это устройство, чтобы встроенный там искусственный интеллект считывал пространство вокруг и одновременно генерировал маскировку.        — Ни хрена себе... — поразился Канцельп.        Шорм достал пленку, приблизился, стал натягивать ее ему на голову. Канцельп поднял на него смущенные глаза, когда тот приобнял его, начав надевать пленку на его плечи и грудь. Шорм поймал его взгляд. Он чуть замедлился, пока проводил своими пальцами по его рукам. Канцельп взволнованно вздохнул, когда Шорм опустился перед ним на одно колено и стал натягивать пленку, обхватывая сзади, на его живот и ниже. Канцельп покраснел и чаще задышал, почувствовав намеренные поглаживания. Он опустил глаза и встретился с глазами Шорма, убедившись, что тот делает это специально.        — Согни ногу в колене, — спокойно сказал Шорм.        Канцельп закусил губу, когда тот погладил пальцами его ягодицу и заскользил ими дальше по задней и внутренней стороне бедра, обхватывая его. Он был благодарен небесам, что Гурич и Бэл всё это время разговаривали между собой, отвернувшись и изучая карту.        — Прекрати, — возбужденно прошептал Канцельп.        — Что прекратить? Хочешь привлечь внимание своими ногами, растущими из воздуха? — всё так же невозмутимо отозвался Шорм. Канцельп уже начал задумываться, что на самом деле ему только показалось, и Шорм действительно просто натягивал пленку.        — Ну конечно. Я же чувствую, как ты меня лапаешь, — Шорм серьезно взглянул ему в лицо.        — Извини, что я не могу просто накинуть ее на тебя.        Канцельпу было теперь вдвойне стыдно, когда понял, что, кажется, тот все-таки не намеренно гладил и не ставил цель возбудить его, и страшно досадно от осознания, что Шорм, очевидно, заметил его возбуждение. Он пытался угадать его чувства и мысли, но тот держался неопределенно ровно. Шорм поднялся.        — Вот здесь я оставил щель, чтобы ты мог просунуть руку за бомбой, — их взгляды снова встретились. Шорм горестно смотрел на него. Он прошептал: — Прости меня, Кац. Мне очень жаль. Я не хотел, чтобы так вышло.        Канцельп уловил, что тот за напускной невозмутимостью пытался скрыть боль и подавить слезы.        — Ну что? — появился Гурич, равнодушно уставившийся на Канцельпа.        — Сейчас проверим, — ответил Шорм и нажал на кнопку.        — Отлично, — прокомментировал полковник, проследивший за плавным исчезновением Канцельпа.        Шорм снова выключил маскировку, объяснив это необходимостью экономии заряда. Канцельп открыл сумку, вынул бомбу. Он оцепенел.        — Что?.. — быстро задышал он, будто ему не хватало кислорода. — Почему здесь идет время?! — он почти вскрикнул. Шорм стал мертвенно бледным.        — Чтобы ты не тратил время на установку таймера и двигался шустрее. Но главная, конечно, причина — ты предатель, Кац, и заслуживаешь быть взорванным, — подобно взмаху холодного лезвия, прозвучал голос полковника.        — Малом знает? — мрачно спросил Канцельп.        — Добряк Малом меньше знает — крепче спит, — усмехнулся Гурич.        — Выкини их все, Кац! — необдуманно, в порыве сильных чувств, воскликнул Шорм.        Гурич достал пистолет и приставил его ко лбу Канцельпа. Шорм направил автомат на Гурича, Бэл — на Шорма.        — Да не надо, ваше превосходительство. Всё я сделаю. Идем, Шо, — устало сказал Канцельп. Гурич удивился его покорности, сразу же опустил оружие.        — Но... — собрался было возразить Шорм.        — Идем! — рявкнул Канцельп.        Оба сели на мотоцикл и поехали. Полковник проводил их взглядом, подумал: «Еще бы инициативности, и тогда был бы настоящим бойцом». Он хотел верить, что молодое поколение дэвтхов наконец совершит масштабную революцию и окончательно уничтожит рагзов.        Канцельп чувствовал невыносимое утомление и предсмертное смирение. Он невидимыми руками обнял Шорма за талию, положил голову на его плечо, прикрыл веки. Он различил в гуле ветра и двигателя его голос:        — Мне так жаль, Кац, — ему эти слова уже порядком надоели.        — Если я хочу освободить свою мать, мне же тоже нужно что-то сделать.        — Это слишком жестоко.        — Перестань сыпать соль на рану. Нытик. Всё будет нормально.        — Прости меня за всё.        — Ты со мной уже прощаешься?        — Нет. Ты справишься, я уверен. Просто не было момента сказать тебе это.        — Для меня твои постоянные извинения больше ничего не значат. Ты обязательно опять сделаешь какую-нибудь херню. Ты меня так бесишь уже. Страшно замотал, ты не представляешь.        — Спасибо, что ты честен со мной, — без тени злости или обиды ответил Шорм расстроенным голосом.        Канцельп отпустил его, когда они миновали высокую арку с детекторами. Шорм вытащил паспорт инспектора, поднес его к маленькому окошку, отсканировал его.        — Ты уверен, что тебя пустят? — беспокойно спросил Канцельп.        — Я их должен заинтересовать.        Через несколько секунд отодвинулась в сторону стальная тяжелая дверь, Шорм подъехал к контрольно-пропускному пункту, где сидел охранник и стоял вооруженный оракоин. Дверь позади вновь закрылась. Сердце Канцельпа так и скакало.        — Здравия желаю. Инспекционная проверка, — уверенным тоном сообщил Шорм.        — Здравия желаю. Документ, пожалуйста. Хотя нам ни о какой проверке не сообщали, — ответил охранник, смотревший на Шорма крайне подозрительным взглядом. Его очень смущало обилие оружия на нем.        — Внеплановая и срочная, — Шорм принялся что-то доставать из ящика, прикрепленного к мотоциклу.        «Ну и лгун!» — улыбнулся Канцельп, слезая с заднего сиденья. Он на мгновение застыл, поражаясь масштабу мрачного здания тюрьмы. Он как можно тише проскользнул мимо Шорма и отправился, идя вдоль невероятно высокой стальной стены, на поиски входа на лестницу, ведущей наверх к зенитным орудиям. Он всеми силами пытался сосредоточиться и не впадать в панику от мысли, что он не может сориентироваться и что часы у бомб беспощадно тикают. «Давай, Кац, вспоминай», — с дрожащим дыханием шептал он себе.        Наконец он нашел дверь, сливающейся со стеной, он даже чуть не прошел мимо нее. Он вынул из сумки маленькое круглое плоское устройство, прикрепил его на замок, покрутил. Отошел в сторону. Что-то негромко стрельнуло, немного тише петарды. На месте прикрепления устройства появилась дыра. Канцельп толкнул дверь, вошел внутрь, увидел длинную лестницу, поднялся по ней, прикрепил такое же устройство на крышку люка.       Замок взорвался, и Канцельп выбрался наружу. Ему стало немного дурно, когда он опустил голову и увидел бесконечно далекую землю. «Успокойся!» — отругал он себя, отошел от края, завертел головой. Вот она, зенитка. Похожа на танковую башню. В ней наверняка сидит рагз. «Придется грохнуть», — с некоторым сожалением подумал Канцельп и быстро побежал к орудию. А сколько уже времени? «Твою мать!» — двадцать минут. Он лихорадочными руками поднес бомбу в форме полусферы, покрутил ее, снял предохранитель, заднюю крышку, и она потянулась к стенке, как магнит, и издала грубый металлический звук. Теперь уже в таком состоянии открепить, остановить таймер и деактивировать эту инопланетную взрывчатку было невозможно никакими способами, существующими у дэвтхов и рагзов на данный момент.        Он стремительно помчался дальше к следующим орудиям. Двое зенитчиков все-таки выбрались наружу, чтобы проверить, что это за был подозрительный звук. Стали паниковать. Не вовремя.        Начали взрываться первые зенитки, куски стены разносились в стороны. Канцельп вздрагивал каждый раз и нервничал еще больше. Он вытащил последнюю бомбу. «Нет-нет-нет!» — отчаянно прошептал он, когда перед ним засветились цифры: 2:00. По спине прошел холодок. Он обернулся, увидел подлетевшего к нему робота, выполняющего функцию слежки. «Добрый вечер...» — тихо пробормотал дрогнувшими губами не помнивший себя от страха Канцельп. Внимательный робот облетел его вокруг. Вдруг он звякнул, лампочка погасла, и он сокрушенно стал падать вниз. «Отключаю ботов», — донесся через наушник голос Уба. 0:20... Канцельп методично, с напряженными до предела нервами, с обостренной сосредоточенностью, покрутил до щелчка, несколькими рычажками снял предохранитель, вынул заднюю крышку и прижал бомбу к поверхности. 0:10... Он поднялся и побежал.       Громовой взрыв. Он не успел ни о чем подумать. Ноги подкосились, он моментально рухнул вниз вместе с водоворотом обломков. По голове прилетел кусок стали. В глазах потемнело.               Он раскрыл с трудом веки, увидел мутно сквозь узкую щель военных, как через вату, услышал крики, перестрелки, грохот, жужжание мотоцикла, почувствовал сквозь боль спину Шорма. Снова отключился.        Голоса как под толщей воды: «Да он уже не жилец». — «Надо двигаться дальше». — «Нет-нет, он не мог погибнуть!» — «Ты видел высоту?» — «Кац, просыпайся! Нет!» — «Юлис, унеси тело туда, потом вернемся за ним, если удастся». — «Слушаюсь, ваше благородие». — «Нет, он сейчас очнется, не надо!..»        «Не надо меня никуда уносить», — протянула недовольно расплывчатая мысль.        — Да не... — пробормотал, едва шевеля языком, Канцельп, когда почувствовал, как две руки взяли его за подмышки.        — Вы слышали?! — воскликнул Шорм с мокрыми глазами. — Он жив! Положи его!        — Ну и ну... — изумился Малом. — Прямо-таки воскрес из мертвых.        — Мать родная! Какого хрена?! Там же такая высота! — почти в испуге сказал Бэл.        — Кац, honey, ты слышишь меня? — Шорм взял в ладони его голову, поднял забрызганное кровью треснувшее стекло шлема.        — Что?.. Да... Да, слышу, — хрипло ответил Канцельп, приоткрыл глаза, непонимающе уставился ими в заплаканное лицо Шорма. — Где мы?        — У женского корпуса, — отозвался Малом, периодически оборачиваясь на Оданну и двух других солдат из его отряда, караулящих на посту.        — Уже встаю... Ай! — приподнявшись, сморщился он от резко стрельнувшей боли в голове, заставив Шорма взволнованно вздрогнуть и снова с пылким состраданием припасть к нему.        — Как?.. — пораженно лепетал Бэл. — У него же там все кости переломаны и органы разорваны! Должны быть...        — Не дождешься, — сев, ответил ему Канцельп.        — Стой, куда ты собрался? Дай мне тебя перевязать, — Шорм остановил его, взял у Малома аптечку, осторожно снял шлем, принялся бинтовать ему голову. — Сейчас дам обезболивающее.        — Не надо.        — Как не надо?        — Не надо, и всё.        — Вон там стоит мой мотоцикл. Иди туда и жди.        — Еще чего.        — Кац, ты серьезно травмирован.        — Я в порядке, ваше благородие, — Канцельп надел шлем.        Он только теперь осознал, каким безумием для всех было видеть его живым в почти ничуть не изменившемся виде. Несколько пар глаз завороженно наблюдали за тем, как он в потертой, пыльной и окровавленной форме медленно вставал и распрямлял свою спину. Даже не хрустнуло ничего.        — Странновато, — протянул с деланной невозмутимостью Малом. — Хочешь сказать, что ты готов двигаться дальше?        — Готов, — твердо ответил Канцельп.        Малом кивком головы указал Юлису на него. Юлис боязливо подошел к Канцельпу, протянул ему автомат и патроны.        — А тебе аптечка нужна? Так, спрашиваю на всякий случай.        — Можете оставить себе, — поднял уголок губ Канцельп.        — Are you a devil, Katz? — тихо и беспокойно спросил Шорм.        — Maybe, — его улыбающиеся глаза коварно сверкнули.        — Ладно, — несколько неуверенно произнес Малом, всё еще поглядывая на Канцельпа. Он поднес рацию ко рту. — Уб, отключил видеонаблюдение на третьем этаже?        — Да, ваше благородие, только что.        — Я пошел, — отозвался Шорм, утерев подсыхающие слезы с глаз.        Здание имело форму вытянутого цилиндра; его окружала искусственно вырытая глубокая темная яма. Камеры внешнего видеонаблюдения были давно успешно отключены Убом с помощью микророботов, которыми он и другие инженеры и программисты манипулируют в системе в помещениях охраны. Шорм застегнул на себе ремни, нацелил захват выше окна с решеткой и пустил его в стену. Он проверил, крепко ли вцепились металлические пальцы, и, убедившись в этом, отправился по тросу наверх. Он достал из кармана бомбу, прикрепил ее на решетку, поднялся выше, нажал на детонатор, и, когда ее выбило взрывом, спустился вниз и проник внутрь комнаты. Затем Шорм отцепил захват, отстегнул ремни, направил стальную руку в толстое дерево. Малом приблизился к захвату, вытащил его. Шорм нажал на кнопку, отпустил пистолет, и трос стал сворачиваться.        — Давай, Бэл, пошел, — обратился к нему Малом.        Бэл, а затем остальные солдаты так же проникли внутрь здания. Остались Канцельп и генерал. Канцельп застегнул ремни, посмотрел на бесчисленное множество кнопок на пистолете.        — А как? — беспомощно обратился он к Малому.        — Вот так, — Малом взял его руку, держащую пистолет, прицелился, запустил захват, проверил, прочно ли тот держится. — Теперь нажимай сюда. Чего стоим?        — Не бойся, Кац, я тебя поймаю! — подбадривающе крикнул ему Шорм.        Канцельп сглотнул, нажал. Его тело резко дернуло наверх, он испуганно вскрикнул. Он случайно ткнул не на ту кнопку, в результате чего остановился, немного не долетев до окна.        — Oh God! — пролепетал и уцепился за трос Канцельп, когда заглянул в бездну под собой.        — Давай руку! — смеялся Шорм.        Канцельп схватил его руку, тот приобнял его, потянул за собой, и Канцельп залез через окно внутрь. Шорм сам стал отстегивать на нем ремни.        — В штаны наложил, детка? — хохоча, спросил Бэл.        — Я чуть не сдох от страха... — шумно выдохнул Канцельп.        Шорм отправил захват Малому, а затем обнял Канцельпа, похлопал его по спине. Через минуту в проеме окна появился генерал. Он спрыгнул на пол, отдал Шорму пистолет.        — Ну ты даешь, Кац, — усмехнулся Малом.        — А вы кто такие, солдатики? — удивленно улыбаясь, обратилась к ним заключенная.        — Столпились тут, места теперь нет, — заворчала другая.        — Сейчас у вас будет много места, — ответил им Малом, закрепил устройство, отошел в сторону, дождался, когда замок взорвется. Он щелкнул автоматом. — Идем, товарищи.        Они вышли, слыша за собой торжествующие возгласы: «Свобода!»        — Из блока «Б» идут к вам. Дверь в блок «В» разблокировали.        — Понял, Уб, — сказал по рации генерал. — Всем приготовиться.        Каждый в отряде Малома достал из кармана небольшую пластину, которая, быстро раскрывшись, становилась щитом.        — А почему мне не дали? — обиделся Канцельп.        — Юлис? — обратился к рядовому Малом.        — У меня не было, — ответил тот.        — Как не было?        — На, — недовольно отозвался Бэл и бросил в руки Канцельпу пластину.        — Это как понимать, Бэл? — возмутился генерал.        В конце коридора с рядом тюремных камер угрожающе распахнулась дверь, и влетел вооруженный автоматом оракоин, следом за ним появились рагз-анды. Воспаленному сознанию оракоин мерещился сатаной, вылезшим из ада. Всплески огневого вала, вой хладнокровных пуль сотрясали, доставали до самых нервных окончаний и разрывали их, мутили беспомощный рассудок, отправляя его куда-то на задворки, и вытягивали со дна первородное бездумное чутье, заставляющее действовать быстрее, увереннее до того, как созреет мысль. Оружие, казалось, существовало само по себе, живые руки здесь ни при чем — настолько они двигались галопом впереди сознания. Хотелось представлять, что это всё те же манекены, но это было невозможно из-за холодящих душу вскриков, естественных падений мягких тел, разлетающихся во все стороны ошметков мяса. Бездумная стрельба, смертельный страх, отсчитывание: одна секунда жизни, вторая секунда жизни, третья — еще жив... Иногда уже не поспевал за всеми, иногда становилось совсем невыносимо, и он втягивал голову в плечи, сворачивался, как бы пытаясь куда-нибудь зарыться, жался к ближайшему теплому живому телу — к Шорму, а тот ничего не говорил, не говорил продолжать стрельбу, всё понимал и принимал, молча делал свое дело и был в своей тарелке. Пуля со свистом пролетела мимо шеи, едва не коснувшись ее, кровь застыла в жилах, он крепко вцепился перепуганными пальцами в плечо Шорма. Тот содрогнулся, беспокойно взглянул на него и, увидев, что обошлось без ранения, мгновенно переменился в лице, вновь вышел из укрытия, чуть заслонив собой Канцельпа. Выдающееся самообладание, спокойствие и забота Шорма передавались сильным обнадеживающим током, и пробудившаяся им уверенность встряхивала мышцы и вдыхала окрепшую жизнь.        — Пошли, — послышался мягкий полушепот Шорма.        Неужели выжил, неужели всё еще здесь? На сердце легла безмолвная радость. Канцельп глубоко вздохнул, последовал за остальными, обходя мертвые тела. Они покинули этот коридор, свернули налево, миновали металлический мостик, соединяющий блок «Б» и блок «В». Малом и Шорм взялись за тяжелую дверь и, тужась от напряжения, стали двигать ее в сторону, Бэл помог им открыть ее до конца.        — Вам туда? — поинтересовался генерал, увидев, что Шорм оторвался от отряда, пойдя налево.        — Да.        — Что ж, удачи.        — И вам, — кивнул Шорм.        Канцельп обреченно смотрел вслед уходящим направо солдатам Малома. В толпе как-то спокойнее и не так одиноко. Теперь надо быть ответственнее, чтобы не одному Шорму тянуть их обоих. Тот метнул взгляд в свой экранчик на руке и молча повел его. Он двигался, как бдительная черная пантера, поджидающая добычу.        — Остановись-ка, — в один момент сказал он, и Канцельп поставил щит. Канцельп пока никого не слышал, но знал, что чуткий слух Шорма улавливает за несколько метров.        Канцельп собрался с духом, перестал жаться и начал уверенную очередь по возникшим в коридоре военным. «Черт!» — выругался он, выстрелив несколько раз пустотой. Шорм остановился, вытащил левой рукой узкую гранату размером с ладонь, откупорил ногтем большего пальца чеку, бросил гранату, затем так же быстро вынул левой же рукой из кобуры пистолет, выстрелил в выживших, убрал пистолет обратно, перезарядил свой автомат, не глядя, дал его Канцельпу, достал из правой кобуры второй пистолет и убил последних солдат. Складывалось впечатление, что его руки такие же механические, а оружие — их продолжение.        — Идем, — хладнокровно позвал он, ступив на образовавшееся на полу черное пятно и кровавое месиво. Канцельп остро хотел, чтобы это уже поскорее закончилось.        Они благополучно миновали несколько коридоров и вышли в большое пространство с несколькими этажами, лестницами и тюремными камерами. Шорм, сверяясь со своими заметками, стал искать определенную камеру. Они поднялись на второй этаж. Шорм остановился у одной двери, увидев нужный номер, вынул устройство, прикрепил его к замку. Канцельп оставался стоять настороже. Замок взорвался, Шорм толкнул дверь, вошел внутрь. Две женщины, прижавшись к одной стене, уставились на него в боязливом ожидании.        — Кто здесь Ахалия? — спросил Шорм, смотря в лицо той, которая очень походила на мать Канцельпа, только у двойника уже видны отчетливо морщины, а белокурые волосы покрылись пепельной сединой.        — Я, — испуганно отозвалась она. — Кто вы, что происходит?        — Идемте за мной. Мы вас освобождаем.        Снаружи послышались выстрелы, Ахалия вздрогнула. Энтузиазма выходить у нее явно не было.        — Зачем вам меня освобождать? — недоумевала она и не торопилась идти навстречу.        Раздался рык оракоина. Шорм вынул гранату, дернулся с места, подбежал к скрывающемуся за щитом Канцельпу и бросил ее в разгневанную морду. Та мгновенно разорвалась на куски.        — Тем же маршрутом пойдем? — спросил Канцельп.        — Да. Выходите, скорее! — крикнул он Ахалии и сердитыми шагами направился вниз, заворчав себе под нос: — Боже, как же я устал...        Из двери показалась бледная от страха Ахалия. Канцельп на мгновение замер, сердце сжалось до боли.        — Мама! — радостно позвал он ее. — Пойдем.        — Что? — пораженно пробормотала она.        Он протянул ей руку. Она неуверенно взяла ее, и они стали спускаться.        На обратном пути, расчищая дорогу от новой волны солдат, Шорм перестал жалеть гранаты и поэтому почти не использовал пистолет. Он беспощадно закидывал ими, чувствуя, что на большее сил уже почти не осталось. Собственно, для этого он и берег их.        Они подошли к камере, которая была их отправной точкой. Шорм бросил в нее гранату, так что теперь стена с окном полностью разрушилась. Он снял гранатные ленты, свой шлем, протянул его Ахалии. Та остановила на нем неуверенный взгляд.        — Берите-берите.        — Спасибо.        Шорм обнял бледную и дрожащую Ахалию, застегнул на ней и себе ремни.        — Шо, давай я? — заволновался Канцельп.        — Нет, жди, — он посмотрел на Ахалию. — Не беспокойтесь. Обнимите меня, держитесь крепко. Будем спускаться.        Шорм подошел к краю. По его телу пробежала мелкая нервная дрожь. Ахалия, поняв, что им предстоит сделать, тихо воскликнула, обхватила его шею и отвернула голову. Он выпустил захват, закрепив его на стене ниже, на уровне второго этажа, подергал трос. Он вздохнул и прыгнул, Ахалия вскрикнула. Они качнулись, слегка ударились головами о стену. Шорм каждой своей клеткой чувствовал, как пропасть под ними сжимает, грубо тянет за собой. Он ступил ногой на оконный отлив, схватился рукой за решетку. Стоял он на грани, почти не развернутся, страшно было отпускать захват. Ахалия старалась не издавать ни звука, чтобы не нагнетать без того напряженную нервную систему Шорма. Он решился и свернул трос. Вмиг пропала опора, он покраснел от тяжести одновременного удержания своего тела и тела матери Канцельпа. Он кое-как развернулся боком, пустил захват на этаж ниже. Его нога скользнула, он упал, оба вскрикнули.        — Простите... — пробормотал Шорм.        — Ничего...        Он снова так же ступил на оконный отлив, развернулся, отправил металлическую руку, и она вцепилась пальцами за край обрыва. Шорм прыгнул, нажал на кнопку, трос стал сворачиваться, и они преодолели пропасть. Шорм, сжав от напряжения челюсти, поднял себя и Ахалию наверх. Он отстегнул ремни и обессиленно распластался на земле.        — Спасибо вам... У меня нет слов, — проговорила Ахалия.        — Не стоит, — отдышавшись, ответил он.        Шорм встал, отцепил захват, выпустил его в сторону Канцельпа, а когда тот взял его, свернул трос.        — Помнишь, как пользоваться им, Кац?        — Вроде да... — неуверенно отозвался тот.        — Давай, дружище, ты справишься, я верю в тебя, — устало крикнул он ему.        — Спасибо.        Он внимательно следил за ним, подсказывал, на какие нажимать кнопки. Канцельп в точности повторил его действия, а когда он оказался на краю ямы, помог ему взобраться.        — Давайте, уходим отсюда, — бросил Шорм и быстро куда-то направился.        Канцельп взял мать за руку и покорно пошел за ним. В густых стриженных кустах оказался спрятан мотоцикл. Они покинули через образовавшуюся от взрыва дыру в стене территорию тюрьмы, которая всё еще сотрясалась от непрекращающейся пальбы.        Шорм остановился в мелком лесочке.        — Простите, у меня уже нет сил, можно мы немного передохнем? — спросил он.        — Да, конечно, — ответила Ахалия.        Они слезли с мотоцикла. У Канцельпа вдруг подкосились ноги, Шорм подбежал к нему, подхватил его и осторожно положил на траву.        — Он не ранен? Он весь в крови...        — Он просто испачкался ею в бою.        Шорм снял с Канцельпа шлем. Ахалия прижала руки к груди, застыла в состоянии сильнейшего потрясения и непередаваемой радости.        — Каня! Мой сын! — с нежным трепетом произнесла она, опустилась к нему на землю, взяла в руки его лицо, убрала со лба налипшие пряди волос, заплакала от счастья и светлой печали. — Мой мальчик, мой бедный мальчик...        Шорм тепло улыбнулся, затем отвернулся, поднял голову к звездному шатру и загрустил о своей матери.        — Как ваше имя?        — Шорм, — он встал, низко поклонился ей. — У вас чудесный сын. Он настоящий друг. Я его очень люблю. Он по вам тосковал.        Ахалия растянула красивые губы в лучезарной улыбке.        — Я вам безмерно благодарна, Шорм. Не могу поверить, что я снова его вижу... Он так возмужал, — она не переставала гладить его по щеке.        Неожиданно в ночном небе появился силуэт оракоинши. Она медленно подлетала к ним. Шорм напрягся, вынул пистолет. Рагзианка приземлилась рядом с ними. В ведэе, сидевшем на ее спине, Шорм узнал Малома, поэтому поспешно убрал оружие. Генерал спустился, подошел к ним.        — Либриан, — поприветствовал он Ахалию.        — Либриан, — она поднялась.        — Вы мать Канцельпа?        — Да.        — Что с ним? Он жив?        — Да. Потерял сознание.        — Ясно. Прекрасно, что вижу вас в добром здравии. Я Малом Пэрьивин, руководил штурмом тюрьмы. Я рад, что теперь вы на свободе и можете снова вернуться на родину.        — Я очень благодарна вам за то, что вы сделали. Если бы не вы, я, возможно, так бы никогда и не увидела своего сына.        — Ваш сын храбрый солдат и верный товарищ, можете гордиться им. Предлагаю вам отправиться со мной в наш лагерь полукровок. Канцельпа ждут его сослуживцы. Сегодня ранним утром мы едем домой.        — Конечно, спасибо вам огромное. Вы, Шорм, тоже едете с нами?        — Нет, меня ждет еще одно дело, — чуть смутился тот.        — Очень надеюсь, что мы с вами когда-нибудь снова увидимся, — она протянула к нему руки для объятия. Шорм улыбнулся и осторожно обнял ее. Она прошептала ему: — Спасибо. Готова говорить вам это бесчисленное множество раз. Не знаю, как мне вас отблагодарить.        — Не стоит.        Она отпустила его, продолжая мягко улыбаться. Малом повернулся к оракоинше, обратился к ней:        — Доченька, тебя не затруднит взять двух дэвтхов?        — Без проблем, папа, — прощелкала та.        Малом помог Ахалии взобраться на спину своей дочери. Оракоинша аккуратно взяла в лапы Канцельпа, постепенно приходящего в себя. Малом, прежде чем залезть самому, серьезно посмотрел на Шорма, сказал ему с уважением:        — Спасибо за помощь.        Шорм молча кивнул ему в ответ. Он долгим грустным взглядом провожал взмывшую вверх и постепенно исчезающую в темноте рагзианку.               Вся спина, руки и ноги были в обширных кровоподтеках, но Канцельп отказался от операционных вмешательств, согласился только на швы на затылок и темя, куда ударило обломком. Весть о том, как он, упав с огромной высоты, мигом очнулся и бодро пошел в бой, быстро разбрелась во все стороны. Теперь каждый из сослуживцев испытывал к нему недоверие, смешанное с удивлением.        Канцельп почувствовал, что он в центре внимания с самого начала, когда пришел в себя после операции, будучи на своей койке в комнате. Соседи думали, что он спит, поэтому не церемонились и активно обсуждали его случай в его же присутствии. «Это крайняя редкость, но такое бывает. Дело еще, видать, в том, что он свалился на землю, а не на камень». — «Да ерунда это. Я тебе говорю, рептилоид он, прикидывается ведэем». — «Хочешь сказать, пришелюги теперь так умеют?» —«Стопудово». Канцельп только хмыкнул на это, улыбнувшись. Он, направив руку к животу, чтобы положить ее на него, коснулся своего бокового кармана штанов и почувствовал: что-то лежит там, хотя раньше ничего не было. Он сунул руку и вытащил устройство — местный телефон. Обзавелся бесплатным телефоном! Но если без шуток, то подозрительно. Товарищи-создатели лишили бедолагу-телефона кнопок, что весьма ненормально. Но как же эти выпуклости, эти приятные щелчки? А на это инженерное чудо вообще можно не тыкать, пальцем в воздухе поводи, и проницательный искусственный интеллект сам догадается, что ты там хочешь выбрать или написать. Канцельп не знал, как точно пользоваться устройством, приходилось основываться на своих воспоминаниях, когда он искоса поглядывал, как Фалеста или кто-либо другой включали его и слегка нажимали на экран (почти ничего не было видно и понятно, с кнопками вышло бы яснее).        Канцельп с горем пополам разобрался в премудростях технологии и увидел сообщение, которое сразу дало понять, кто любезно подкинул телефон:        «Привет, Кац! Жаль, что тут нет английского. Ну ладно. Тебе пишет Шо. Как у тебя дела, как твоя мама? Волнуюсь за твое здоровье, даже если ты бессмертный супермен. Я понимаю, что после всех произошедших событий ты вряд ли захочешь теперь со мной общаться. Наверное, я прошу слишком много, но, пожалуйста, могли бы мы увидеться, чтобы хотя бы нормально попрощаться? Ну и чтобы ты мне смачно пожелал смерти за всю херню, что я сделал, я этого заслужил и готов услышать. Вообще всё, что у тебя наболело, можешь на меня вылить. Я поехал к Яволю, т. к. он недалеко от Онтоса — мне надо заправить мотик, а то до Кмасовеца мне пилить и пилить. После я могу подъехать к Новолибдию. Если ты не хочешь меня видеть, можешь проигнорировать это сообщение и удалить мой контакт или послать меня и удалить контакт. Пока, Кац!»        Канцельп расплылся в светлой улыбке, лицо его засияло. Он стал быстро и взволнованно набирать по клавиатуре ответ:        «Здорово, Шо. Ты почему опять какую-то чушь несешь? Я уже тебя отругал. Всё, я выдохся. Я знаю, что это несправедливо по отношению ко всем людям, погибшим и пострадавшим из-за твоего отвратительного поступка, но почему-то я всё равно не могу тебя оттолкнуть. Мне это не нравится, но я ничего не могу с этим поделать. Я сам тоже сомнительный человек.        У меня всё нормально, с мамой пока не разговаривал. Она тоже двойник, как и мой отец, но с ней всё иначе. Я безумно счастлив знать, что она теперь рядом, со мной. Я и не подозревал, как сильно ее люблю, так, что даже не обращаю внимание на то, что она моя ненастоящая мать. Без тебя бы у меня не хватило духа пойти туда и вытащить ее. Спасибо, Шо.        Как ты, приятель? Я хочу с тобой увидеться, и навсегда мы не прощаемся, понял?»        Уже через минуту Шорм ответил:        «Я рад!!!!!!!!!!»        Канцельп тихо рассмеялся над этим парадом восклицательных знаков.        «У меня всё хорошо!!! — продолжил сообщение Шорм. — Напиши мне, как будешь у Новолибдия. Давай встретимся там, где расстались последний раз?»        «Договорились».        «Я посмотрел на карте, там неподалеку есть речка. Я хочу на речку!!!»        «Хорошо, давай пойдем на речку, — Шорм отправил смайлик с мордой счастливого оракоина. — О, это ты».        «Ага! Интересно, а как ты выглядишь в облике оракоина? Не ожидал, что ты полукровка. Как ты справлялся на Земле?»        «Потом как-нибудь расскажу. Я писанный красавец».        «Не сомневаюсь, дружище».        «Ты мелочь, по сравнению со мной».        «Ты что, в оракоиншу обращаешься?»        «Нет, я просто крутой».        «Супер!»        «Ладно, Шо, я пойду к маме. До встречи».        «До встречи!»        И снова тот же смайлик.        Идя мимо столовой, Канцельп заметил в ней сидевшую за столиком Фалесту с неизвестным молодым человеком. Он был долговязым, лопоухим, с вытянутым острым подбородком, русыми волосами, стриженными коротким ершиком, казался ровесником Фалесты. Канцельп направился к ней и ощутил, как в него вперились косые взгляды, кое-где побежали шепотки.        — О, наш восставший из мертвых герой, — усмехнулась Фалеста, когда он приблизился. — Одной царапиной отделался.        — Зато смотри, какая серьезная, — он немного опустил голову.        — Ни хрена себе!        — Ну а ты как? Ты же круче меня, обошлась без ран?        — Левое плечо немного порвали, но так да — это я пугаю пули, а не они меня, — подняла она уголок губ с напускным самодовольным выражением.        — Необычная татуха, — отозвался незнакомец сипловатым голосом. — Что значит?        — Не знаю.        — Как не знаешь?        — Не приставай, Веж. Эл, это мой брат Я́веж. Веж, это Канцельп, — оба кивнули друг другу в знак приветствия. — Садись, поболтаем.        — Прости, но я хочу сходить попроведать мать.        — Ладно. Рада, что у тебя получилось освободить ее.        — Спасибо. А я рад за вас, что вы снова вместе.        — Да вообще крутяк, поверить не могу, — улыбнулся Явеж сухими бесцветными губами.        — А как ваш отец?        Безрадостные глаза Фалесты стали еще тусклее.        — Он умер год назад от инфекции. А я и не знала, — Явеж взял ее ладонь.        — Примите мои соболезнования, — сестра и брат молча кивнули ему.        — Если бы мы сделали это раньше...        — Фаля, не начинай, — сказал ей Явеж.        — Твой рыжий дружбан сильно помог нам. Если вдруг снова с ним пересечешься, скажи ему, что многие, кто про него знал, благодарны ему.        — Хорошо, — они на мгновение замолчали. — Когда там Новолибдий?        — Мы уже в Либдийской области, — ответила Фалеста.        — Отлично. Ладно, я пойду.        — Бывай, Эл.        — Давай, чувак, увидимся.        Канцельп отправился дальше. Он увидел идущего к нему навстречу по коридору Гурича.        — Либриан, ваше превосходительство, — с почтением чуть кивнул ему Канцельп, слегка улыбаясь.        — Либриан, — без какой-либо определенной эмоции отозвался полковник.        — Извините, что опять буду мозолить вам глаза своей физиономией.        Гурич задержался вровень с ним, повернулся к нему. Взгляд был точно ястребиный. «М-да, жаль», — предсказывал ответ Канцельп.        — Мозолить? — его лицо вдруг смягчилось. — Ты мне никогда их не мозолил, Кац.        Канцельп удивился, а после растянул губы в кокетливой улыбке. Пристальные глаза полковника тоже улыбнулись ему. Он отвернулся и застучал каблуками дальше. Канцельп на мгновение остановился. Его рассудок не любил эти заигрывания с полковником, но беспрекословно поддавался им, поскольку они дарили совершенно новые, опасные и запретные, но такие сладкие впечатления.        Малом выделил для Ахалии отдельную комнату без соседей. Канцельп приблизился к двери, постучал и вошел, услышав «входите!» Его мать сидела в кресле у окна и что-то читала с планшета. Дневные лучи мягко серебрили ее волосы, окутывали ее стройную, чуть напряженную фигуру. При виде ее Канцельп почувствовал теплый душевный трепет, стало больно и светло. Он хорошо помнил, как его родная мать часто сидела точно так же, тоже что-то читая. Она много читала, порой ему вслух, и он быстро засыпал под ее колыбельный голос. С ней он проводил больше времени, она была ему ближе, чем отец; отец много работал, иногда днями не бывал дома. У Канцельпа воспоминания далекого детства уже поблекли, но ему помнилось, что мать была к нему всегда добра, никогда не ругала его и понимала его более других, словно она что-то знала о нем, о чем он не мог никому сказать.        Она подняла голову и так нежно улыбнулась ему, что у него невольно подступили слезы. Она смотрела не как отец: тому при первой встрече было неловко, а она словно была с сыном уже долгое время и никогда не покидала его. Казалось, она не испытывала никакого стеснения, только безграничную радость долгожданной встречи. Ахалия отложила планшет, вспорхнула со стула бабочкой, подошла к Канцельпу и, встав на носки, обвила руками его шею.        — Мой сына... Поплачь, солнышко, не сдерживайся, — сказала она ласково.        Он так тосковал по ее голосу, так любил его, возраст нисколько не испортил его, но придал его тонким нотам большей глубины. Канцельп послушался и уронил пару тихих слез в плечо матери.        — Мама, я очень скучал по тебе.        — Я тоже, сыночек. Я очень сильно тебя люблю. Я думала, ты погиб, — ее голос дрогнул. Канцельп решил, что пока не будет говорить ей, что он двойник. Она посмотрела ему в глаза, затем подняла их выше, на ее лице появилось испуганное выражение. — У тебя такая большая рана! Я вчера в темноте не рассмотрела. Как топором ударили... О мой бедный! Голова сильно болит?        — Всё хорошо, мама, мне уже лучше, мне дали лекарство, — Ахалия вновь прижалась к нему. Канцельп вздохнул. — Будет шрам большой — перестану нравиться женщинам.        — Какой выдумщик! Ты такой красивый у меня. Между прочим, некоторые дамы находят шрамы довольно привлекательной деталью во внешности мужчин.        — Неужели? — рассмеялся сын.        — Да, — подмигнула ему Ахалия. — Не переживай, Каня, ты правда так хорошо выглядишь.        — Ты очень красивая, мама, всегда была красивой.        — Сейчас уже не то, — махнула рукой, улыбнувшись, мать. — Еще эта тюрьма испортила, отняла почти всю жизнь. Это было ужасно. Хочется забыть ее, как страшный сон.        — Тогда пока не будем говорить о ней.        — Спасибо за понимание, милый. Давай присядем, — они сели на небольшой диван. — Я так хочу о тебе всё узнать. Как твоя жизнь, чем ты занимаешься? Ты решил стать солдатом?        — Не совсем...        Канцельп рассказал ей о том, что сначала он работал на наблюдательной вышке, но затем его заставили ходить на военные учения и вскоре присоединиться к армии.        — Это жестоко... Ты не этого хотел?        — Да. Мне противна война и вообще любые военизированные действия. Я не трус...        — Нет-нет, я так не считаю. Я видела, как ты храбро боролся. Для меня это что-то за гранью.        — Если надо, я возьму себя в руки и сделаю, что требуется, но на самом деле я не хочу никого убивать.        — Я попробую поговорить с тем генералом. Он мне показался человеком внимательным и готовым идти на компромиссы. Необязательно же всем быть солдатами, почему бы тебе не дать другую работу.        — Спасибо, мама.        — А как твоя личная жизнь? У тебя есть жена, дети?        — Пока нет. Я еще не разобрался в себе, — он сжал рот. — Мам, у меня такое чувство, что ты что-то знаешь обо мне. Вот скажи, например, ты знаешь, что это за татуировка?        — Нет, Каня, — она пристально смотрела на него, задумалась. — В детстве и юности я жила среди рагзов. Когда я закончила университет, я никак не могла найти работу. Один раз я наткнулась на странную вакансию. Было так мутно написано, что я уже плохо помню. Это была работа в какой-то лаборатории. В мои обязанности входил присмотр за одним из результатов экспериментов. Я была твоей нянечкой, Каня.        Канцельп остановил на ней потрясенный взгляд. Ахалия грустно опустила голову.        — Ты был создан с помощью генной инженерии. Честно, больше я ничего не знаю, со мной из сотрудников лаборатории никто близко не общался, а единственные двери, которые я могла открыть, были дверями в уборную, в твою детскую комнату и на выход из лаборатории. Мне никуда не давали доступ. Я без понятия, зачем на твоем лбу оставили это изображение. Ты был с татуировкой с самого младенчества. И... У тебя никогда не было своих родителей. Мне очень жаль, Каня. Прости, что обманывала тебя столько лет. Я очень сильно к тебе привязалась и считаю тебя своим сыном. Пожалуйста, не думай, что ты какой-то неполноценный из-за того, что родился неестественным путем. Ты такой же настоящий, как и все остальные. Я люблю тебя всем сердцем, сына, — она взяла его руку. — Когда я была не на работе, я услышала новость, что у этой лаборатории возникли какие-то серьезные проблемы, некоторых сотрудников начали арестовывать. Я так испугалась за тебя, испугалась, что тебя отнимут у меня. Вне работы я познакомилась с одним из сотрудников — Ёртеном, коллегой твоего отца. Он тайно работал там, воруя различные материалы для дэвтхов. Он воспользовался случаем и помог мне забрать тебя и сбежать. Сначала у меня были отношения с ним, мы даже думали пожениться, поэтому я перебралась с тобой в Либдий. Но потом мы поняли, что не подходим друг другу, к тому же он всё выставлял так, будто я теперь постоянно обязана ему. Мне было тяжело это переносить, поэтому попросила его расстаться. Я познакомилась с твоим папой и почти сразу влюбилась в него. Ёртн страшно ревновал. К слову, больше по этой причине меня на самом деле посадили — за то, что украла результат научных экспериментов. И Ёртн смог меня навещать, потому что у него рагзское гражданство, — она помолчала. — Я часто думала о том, для чего ты был создан. Я знаю, что ты не нуждаешься в еде и питье. Сейчас я смотрю на твое тяжелое ранение и начинаю догадываться. Скорее всего, те эксперименты были связаны со стремлением как можно больше минимизировать физиологические потребности и повысить выносливость и резистентность организма.        Канцельп покачал головой, тяжело вздохнул.        — Всё равно неприятно осознавать, что ты немного не такой, как все.        — Я прекрасно тебя понимаю, милый.        — Папа знает обо мне?        — Нет, я никогда ему не рассказывала. Я понимала, что это когда-нибудь, возможно, придется сделать, но не хотела спешить. Я хотела, чтобы он видел тебя как обычного ребенка, а не как потенциальный объект его исследований.        Он обнял ее за плечи.        — Возможно, ты меня спасла. Кто знает, что они собирались со мной сделать. Люблю тебя, мам.        — Я тоже люблю тебя, Каня. Всегда буду любить, — она расплылась в мягкой улыбке, погрузившись в теплые воспоминания. — Я помню тебя таким прелестным малышом. Такие щечки пухленькие! Всегда спокойный, почти никогда не плакал и уже так рано научился улыбаться. Это была очень добрая, самая невинная улыбка. Первое время я смотрела на тебя и поражалась, как далеко зашли технологии. Но потом я старалась об этом не думать и думала только о том, какой у меня в объятиях хороший мальчик.        К сердцу Канцельпа подступила острая, уже ничем невосполнимая боль от мысли, что он безвозвратно упустил годы, которые мог бы прожить вместе с Ахалией.        Транспорт остановился. Канцельп поднялся, подошел к окну.        — Мы приехали, мам, — улыбнулся он ей.        Жители Новолибдия, как тогда, высыпали на улицу, поднимали вверх национальные флаги и плакаты с текстом благодарности за уничтожение «рагзских уродов» и «спасение ведэйского народа». Обеспокоенный Нуктиб спешно пролезал сквозь толпу, искал глазами среди выходивших солдат сына. Он остановился, замер ошеломленно, когда увидел держащую за руку Канцельпа свою жену. Его жена. Спустя столько лет... Его милое, не утратившее совершенной женственной и благородной красоты создание!        Она повернула голову, заметила его случайно. На ее лице мгновенно отразились неописуемые удивление и трепет. Ее грудь вздрогнула, лучистые глаза заблестели, она прикрыла рот рукой. Нуктиб расплылся в улыбке, исполненной глубочайшей трогательности и любви. Он направился к ней. Слезы стали покрывать ее щеки.        — Ахалия... — негромко произнес он, подойдя к ней. Лишь после долгой мучительной разлуки в голосе может быть столько непередаваемой нежности.        Нуктиб убрал ее выбившуюся прядь волос за ее ухо, погладив ладонью, заключил жену в крепкие объятия; скатилась по его лицу безмолвная радостная слеза. Весь окружающий шум слился в единый восторг и не казался неуместным. Они словно стояли на перроне, где он ждал ее приезда. Они немного отстранились друг от друга, он собрал осторожными губами ее слезы, и затем они слились в мягком поцелуе. Нуктиб и Канцельп встретились глазами, отец сказал ему взглядом: «Я тебе бесконечно благодарен, сынок». Канцельп улыбнулся ему, слегка кивнул. Нуктиб взял в руки лицо жены, поглаживая его пальцами.        — Моя любимая... Пойдем домой?        — Пойдем, — прошептала она ему еще полным слез хриплым голосом.        Но они еще несколько мгновений молчали и никуда не шли, стояли и прижимались друг к другу. Нуктиб поднял на Канцельпа глаза.        — О, Канц, какой ужас! Бедный мой страдалец! Опусти-ка голову. Кошмар! Как же я волновался за тебя.        — Всё нормально, пап. Голова на месте, и то хорошо.        — Я поражаюсь им, честное слово, — сказал он ей.        — Он у нас сильный мальчик, — улыбнулась Ахалия.        — Ну ладно, пойдемте, — бодро засуетился Нуктиб, взяв за руку жену.        — Я хочу кое с кем встретиться.        — С кем?        — С Шормом.        Нуктиб нахмурил брови в негодовании.        — Шормом? — удивилась Ахалия. — Пусть он зайдет к нам в гости.        — Никакого Шорма в нашем доме! — возмутился Нуктиб.        — Почему? Это прекрасный молодой мужчина, он мне так понравился.        — Он рагз, дорогая.        — Ну и что?        — Милая, это совершенно невозможно и непозволительно.        — Мам, он должен уехать, я просто схожу с ним попрощаться.        — Ах да, он говорил. Ну, хорошо вам провести время. Передай ему от меня пожелание всего наилучшего, — лучезарно улыбнулась мать.        — И больше не общайся с ним, — заворчал Нуктиб.        — Перестань, дорогой.        Канцельп попрощался с ними и отправился на выход из Новолибдия. Бэл, всё это время куривший поодаль, проводил его подозрительным взглядом. Он бросил сигарету и пошел обратно в оракоход. Он постучал в кабинет Гурича и после разрешения вошел. Бэл салютовал, щелкнул каблуками.        — Слушаю, — посмотрел на него равнодушно полковник.        — Ваше превосходительство, я узнал, что Канцельп идет увидеться с тем рагзом, — Гурич помрачнел. — Могу быть не прав, но выскажу свое подозрение: я думаю, они оба шпионы.        — Возможно, — недовольно протянул Гурич. Он достал из шкафа робота-видеокамеру, размером с насекомое, и рацию, выдал их Бэлу. — Проследи за ним, сделай запись. Если начнут передавать какие-то материалы, вызови меня и останови их. Если начнется нечто отвратительное, тоже вызывай.        — Что отвратительное, ваше превосходительство?        — Ты поймешь. Иди.        Бэл салютовал и вышел.               Канцельп решил стать «сюрпризом», то есть явиться неожиданно, поэтому принялся самостоятельно искать эту речку. Она оказалась совсем недалеко. Он тихо приблизился к густым кустам. Доносилось ласкающее слух журчание. Он осторожно выглянул и взволнованно задышал. Шорм стоял к нему спиной обнаженным по пояс. Бесчисленные капли воды стекали по его торсу, подставленному под согревающие лучи солнца. Канцельп не решался выйти — предчувствовал, что он захочет сделать. Поэтому продолжал с тоской созерцать его сияющее тело. Шорм взял свою положенную на траву высохшую верхнюю одежду и стал одеваться. «Да ты не надевай», — пошутил про себя Канцельп и вышел. Шорм вздрогнул, повернул к нему блестящую от воды голову, улыбнулся. Канцельп растаял от его улыбки.        — А я всё думал, кажется мне, что кто-то подходит, или нет.        — Тебя не удивить.        — Ты меня уже удивил, когда сказал, что хочешь со мной увидеться.        Шорм протянул ему руку для рукопожатия. Эта рука — прямо-таки преграда сейчас. Он проигнорировал ее и сжал Шорма в крепких объятиях. Он втянул носом исходивший от него свежий лесной запах.        — Пахнешь сыростью.        — Ну спасибо, — зазвенел смех.        «Шо, не своди меня с ума».        — Моя мама передает тебе пожелание всего наилучшего.        — Очень приятно. Передай ей то же самое. Как она?        — Всё хорошо. Еще многие знавшие тебя полукровки признательны тебе за помощь.        — Рад быть полезным.        Они отпустили друг друга. Шорм внимательно уставился на ранение Канцельпа.        — Мне еще на затылке швы наложили, — он показал ему.        — Я тогда не придал значения тому, как это странно, — серьезно заговорил Шорм. — Кругом груда обломков, под тобой на земле — огромная лужа крови. Твои конечности должны были быть раскиданы в разные стороны, а от головы — ничего не остаться, — его хмурое лицо вмиг посветлело. — Это просто чудо! Бог услышал меня!        — Ты что, молился за меня?        — Ага! Я так счастлив, что ты выжил.        Канцельп хмыкнул и улыбнулся, смотря на простодушное выражение друга.        — Шрам будет уродливый на всю голову, — вздохнул он. — Пошутил, сказал маме, что, мол, девчонкам перестану нравиться. Хотя, может, и не шутка — любую такая херня оттолкнет.        — Ну, у тебя всегда есть я, — ляпнул Шорм.        Канцельп оторопел, впился в него недоуменным взглядом. Тот от неловкости залился румянцем и отвел глаза. Канцельп напрягся, стиснул зубы, борясь с собой.        — Ты педик? — грозно спросил он у него и толкнул в грудь.        — Нет! — возмутился Шорм. — Я просто пошутил.        — Ну-ну, вижу, как ты пялишься на мои губы.        — Да на хер мне сдались твои губы! — побагровевший Шорм толкнул его в ответ.        Канцельпу стало больно от осознания, что Шорм и правда просто пошутил. Он сдался, решил окончательно всё признать и смириться, потому что перед Шормом ему было не так стыдно. Ему казалось и он надеялся, что тот не отвергнет его совсем. Он неуверенно посмотрел на него, негромко спросил:        — Точно не нужны?        — Нет, конечно! Какого черта, Кац?! — негодовал Шорм.        — Жаль, — Канцельп огорченно опустил голову.        Шорм уставился на него в изумлении и подозрении.        — Так, я, похоже, чего-то не понимаю, — Канцельп не решался ему отвечать, продолжая глядеть себе под ноги, как провинившийся ребенок. — Я что, тебе нравлюсь?        — Отвали, — буркнул тот.        — Кац, что за цирк ты только что устроил? — засмеялся Шорм. — Ты тоже мне нравишься.        — Да ну тебя.        — Что «да ну»?        — Ты мне не просто нравишься, дурак.        — Сам дурак. Я тоже тебя люблю.        — Не как друга! — покраснев, в безысходности воскликнул Канцельп.        — Так я тоже.        Канцельп остановил на нем взгляд и засиял, не веря своим ушам. Он расплылся в счастливой улыбке.        — Гей, — слегка ткнул он в плечо Шорма.        — Сам такой, — улыбнулся тот и ткнул его в ответ.        — Ты давно мужиков любишь? — таинственным тоном спросил Канцельп, будто он подросток, впервые открывающий для себя до этого запретную и неизведанную сторону мира взрослых.        — Сдались они мне, я только тебя люблю. Ладно, немного вру: в юности я пробовал пару раз, но мне не понравилось, и я убедился, что люблю женщин. Ты всё испортил. А ты?        — Мне только некоторые актеры нравились, да и то не сказать, что они мне как-то сильно намекали. Позже, когда мне было лет шестнадцать, у меня появился друг, в которого я втюрился. Мы попробовали поцеловаться в моей комнате, и нас застукал мой брат. Он всё рассказал моему приемному отцу, и тот жестко меня отругал и выгнал из дома. Я охренел и пошел ложиться под поезд. Отец меня догнал, успел вытащить, начал у меня просить прощения. Помню эту сцену, мне стало его так жаль — он чуть не плакал. Но потом он такой: «Но ты только, пожалуйста, всё равно гомосеком не становись, я не переживу, Робби». Я пообещал ему, что никогда им не буду.        Канцельп нахмурился, будто отец в эту минуту следит за ним. Он взволнованно вздрогнул, когда Шорм неожиданно приблизил к нему свое лицо и сладко прошептал ему:        — Один раз не гей.        Пробежали мурашки, томные и ласковые чувства в это мгновение с силой хлынули в сердце Канцельпа, пока он смотрел на нестрогий лоб и нос с россыпью рыжих пятнышек, игриво-нежную простосердечную улыбку, в незамысловато страстные глаза с отблесками доброй мягкости. Еще никакое мужское лицо он не находил таким соблазнительным, как лицо Шорма сейчас, — противоречивое сочетание таинственной трогательности и бесхитростной пылкости.        Канцельп нервно сглотнул, прикрыл веки и неуверенно прильнул своими губами к губам Шорма. Шорм сразу же отозвался, и Канцельп с упоением улавливал каждое мягкое касание его чутких губ. Он почувствовал ласкающие руки Шорма на своих щеках, в волосах, на шее; руки крепко обхватили его плечи и спину, не останавливаясь, гладили и сжимали, и вожделение стало расходиться волнами по всему телу. Канцельп внутри затрепетал в удовольствии, вздохнул, когда ощутил во рту вращения и скольжения напористого языка, слабые покусывания его нижней губы. Дыхание Шорма тоже задрожало и усилилось.        — Кац... — порывисто прошептал он и повел его к стоящему рядом мотоциклу.        Канцельп сел, раздвинул ноги широко, не раздумывая, перед Шормом. Он чувствовал, как его всё сильнее и сильнее будоражило тепло. Его начал обуревать вихрем восторг, он с полыхающим наслаждением чаще задышал, когда руки и поцелуи Шорма стали грубее. Он не ожидал, что хотел именно этого.        Вдруг Шорм остановился, прислушался.        — Что? — возбужденным голосом спросил Канцельп.        — Мне лучше уйти. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы.        — У меня сейчас одна проблема, и ты должен ее срочно решить, — и с этими словами Канцельп положил его руку на свой пах и просяще взглянул ему в глаза.        Шорм послушно расстегнул у него ширинку, обнял его и стал аккуратно массировать внизу. Канцельп, прерывисто дыша, прижался лбом в его плечо и был безмерно ему благодарен за то, что он растворял накопившееся в нем напряжение. Канцельп тоже начал гладить Шорма, чувствуя в своих любящих руках самозабвенный трепет тела. Шорм тихо застонал. Как ему понравились его мягкие, робкие стоны. Ему всё в нем нравилось, и он хотел изучить ближе каждую его черту.        — Мне так хорошо с тобой, — прошептал он ему и тронул своими губами его алеющие зацелованные губы.        — Мне тоже, — сквозь полустон отозвался Шорм.        — Давай будем вместе? — спросил он, чтобы еще раз услышать его.        — Давай, Кац.        — Хочешь?        — Хочу, Кац... Очень хочу, — обрывался его заскользивший наверх от блаженства голос.        Оба в унисон расслабленно вздохнули, с усталой негой прижались друг к другу. По телу Канцельпа разбегались сладкие мурашки от опаляющего его шею дыхания Шорма. Тот отстранился, непонимающе посмотрел на свою сухую ладонь. Канцельп заметил это.        — Я бесплодный, — пояснил он.        Шорм с извиняющимся и сочувствующим выражением взглянул на него и заключил в объятия. Затем он посмотрел в его глаза, улыбнулся с усмешкой:        — Я только недавно помылся.        — Снимай всё на хрен, пошли, — указал головой на реку Канцельп.        — Я боюсь, что нас кто-нибудь заметит. И мне надо к сестре.        Он направился к рулю, взял шлем. Канцельп встал, обхватил его сзади, поцеловал его в горячую шею. Шорм обернулся, оставил на его губах крошечные прощальные поцелуи.        — Я буду скучать по тебе, — с нежностью сказал ему Канцельп.        — Я тоже. Пиши мне. Еще увидимся. О, чуть не забыл, — он полез в карман, поднял смущенные глаза. — Вообще-то я хотел подарить тебе что-нибудь практичное, но не смог придумать, что именно. Это, конечно, очень глупо, но я как увидел... Я люблю всякие безделушки, так что... Но если не понравится, то выкини.        Он протянул брелок. Это был золотистый ретривер в скафандре.        — Так мило, Шо. Спасибо, — тепло улыбнулся Канцельп и принял подарок.        — Можно поднять шлем, а если погладить его по голове, то он будет вилять хвостом.        Канцельп провел пальцем по шерстке искусственной собаки, и та крайне реалистично отозвалась на ласку.        — Славный. Мне очень нравится.        — Я рад.        Канцельп коснулся своими губами губ Шорма, и они слились в мягком поцелуе. Ему хотелось, чтобы этот момент и эта радость застыли в вечности.        Мотоцикл удалялся, и Канцельп чувствовал, как заползала тоска. Он сел на траву у края реки и стал уноситься мыслями в медленном течении. Видимо, он на самом деле не был создан для женщины. Он с подростковых лет стыдился, что не способен к зачатию. Каждая девочка и девушка задавала ему один и тот же вопрос: «Почему ты сухой?» Из-за подобного он всё чаще начинал задумываться и жалеть, что не может иметь своего ребенка. Он любит детей, любит о них заботиться, поэтому хотел построить свою семью и вырастить своего малыша счастливым, каким он никогда не был. Он искренне любит женщин, любит их фигуры и повадки. К ним он тоже испытывал желание заботиться и никогда не понимал грубого и властного к ним отношения со стороны других мужчин. А Шорм... Он был рад и не рад его любить. Он бы предпочел скорее не любить, чем любить. Ему так много нравилось в Шорме, как человеке, и так сильно не нравилось, что его любовь обостряла в нем чувство своей неправильности.        «Я уже скучаю по тебе!!!» — пришло ему сообщение от Шорма, сопровождаемое мордой грустного оракоина. Канцельп улыбнулся.        «Я тоже. Надеюсь, не соскучишься в Кмасовеце».        «Без тебя будет невыносимо. Очень разнообразный и красивый город, но какой толк, если мне будет грустно?»        «Ты так пишешь, будто я тебя бросил».        «Нет, я не это имел в виду!!! Кац, не грусти».        «Всё нормально, я не грущу»        «Прости, что я не девушка».        «О чем ты, дурачок?»        «Я знаю, что ты не этого хотел».        «Шо, не говори такое. Не вздумай надевать юбку».        «Ни за что!»        «Шо, я уже постепенно перестаю придавать значение тому, что ты мужчина, потому что я люблю тебя в первую очередь как личность. Я никого так не любил, как тебя».        «Ты не представляешь, как я тебя обожаю».        «Не отвлекайся, смотри на дорогу».        Шорм отправил оракоина, поцеловавшего Канцельпа через экран. Канцельп подумал, что, должно быть, и правда неважно. Если есть любовь, почему бы просто не любить, размышлял он.        По спине прошел холодок, сердце отяжелело и упало. Сеть затянулась — всё потеряно. Кто-то идет позади. Шаги знакомые. Канцельп подскочил, испуганно обернулся. Это Гурич. Канцельп всё видел по его будто налившимся ядовитой ртутью взгляду и испытывал облегчение лишь от того, что Шорм успел уехать.        — Предатель и педераст, — с тоном разочарования говорил, приближаясь, Гурич, — как так можно? Я верил в тебя, а ты. Не стыдно?        — Стыдно, — опустил голову покрасневший Канцельп.        — Ну хоть так. Грязная ты шлюха, Кац.        — Я не шлюха, — сквозь зубы процедил Канцельп.        — Все педики — шлюхи и куски дерьма.        — И что вы мне сделаете? Как докажете? — холодно спросил Канцельп.        — Ты меня за идиота держишь? Вот, можешь еще раз полюбоваться хером своей рыжей шлюшки. Как у тебя на него стоял, а? Удивительно, как может стоять так на мужика? Да вы не мужики вовсе — сучки долбанные.        Канцельп убито наблюдал через маленький экран за тем, как он и Шорм занимаются любовью. Он краснел от стыда, но в то же время не находил в их взаимных ласках ничего омерзительного. «Мой Шо такой хороший», — не к месту промелькнула светло мысль.        — И что мне за это будет? — обреченно спросил он.        — Тюряга, Кац. Тюряга.        — Что мне сделать, чтобы вы это никому не показали?        — Что тебе сделать? — Гурич приблизился к нему, со всей силы ударил его в челюсть и злобно крикнул ему: — Отсосать мне, шлюха!        Канцельп упал, Гурич вцепился в его волосы, больно поволок его, поставил на колени, ткнул его носом пару раз в свой пах.        — Давай, соси, сраный пидор! Гад! — со звериной, свирепой яростью кричал он ему и бил. Он тяжелой рукой вдавил его голову лицом в песок под водой. — Может, мне не париться с тобой и просто утопить тебя, а?        Остервенение настолько помутило его рассудок, что он упустил время, как долго он его держит. Канцельп перестал двигаться и захлебываться. Кажется, и правда утопил. Он выругался, потянул наверх его голову. Гурич потрясенно уставился в его лицо. Глаза бегали, но нос не дышал, грудь совсем не вздымалась. Он еще раз погрузил Канцельпа в воду, подержал минут десять. Снова поднял.        — Какого хера?.. — испуганно пробормотал Гурич. Глаза моргают, тело двигается, но вдохов, выдохов нет. — Дыхание задержал, сучонок? Ну-ка давай снова в воду.        — Бесполезно, — ответил Канцельп, совершенно не дыша. — У меня нет дыхания, я его только имитирую.        — Не понял... — удивился Гурич. — Ты кто такой?        Канцельп криво улыбнулся, и улыбка эта показалась приклеенной на неживое лицо, потому как он перестал дышать и моргать.        — Издеваешься? — побагровел Гурич и дал ему пощечину. Ничего не изменилось.        — Можете бить меня, сколько хотите, — утомленно сказал ему Канцельп, — меня невозможно убить.        — Ты кто?        — Не знаю.        Гурич поднялся.        — Вставай.        Канцельп покорно встал на слабые ноги.        — Пошел, — Гурич толкнул его в шею вперед, Канцельп не сопротивлялся и молча побрел.        Он сел с ним в его машину, и тот, должно быть, привез его в свой дом. Дом скупо обставлен, что-то в нем есть от охотничьего по интерьеру, но Канцельп ни на что особенно не обращал внимание. Гурич завел его в какую-то темную комнату, где странно пахло медициной. Полковник включил свет и закрыл дверь. Операционная. Рядом со столом стоял многорукий робот. Канцельп с досадой взглянул на Гурича.        — Что, испугался? — глумливо улыбнулся тот. — Для начала попрощаешься со своим хером, а потом уже в тюрьму сядешь.        Канцельп в полном оцепенении и безмолвном ужасе пробежался глазами по хирургическим инструментам. Он снова повернулся к Гуричу и больше был не в силах подавить слезы. Однако заплакал он настолько сдержанно, насколько сейчас мог, поскольку подозревал, что того горькие рыдания только выведут из себя.        — Пожалуйста... — полушепотом начал он.        — Не ной, тряпка, стягивай штаны. Сам виноват, — сурово перебил его тот. Канцельп поднял на него пустой взгляд.        — Я сделаю всё что угодно...        — Рот закрой.        — Всё, что прикажите. Забью на свою личную жизнь. Если вам кто мешает и вы прикажите — убью беспрекословно. Ваши требования будут для меня на первом месте. Пожалуйста, пощадите, — отчеканил он безжизненным металлическим голосом.        Он смотрел прямо в одну точку сухими глазами, весь слегка дрожа от усиленного напряжения, так что мышцы на шее набухли. Гурич смерил его задумчивым взглядом.        — Ладно. Будешь, значит, цепным псом. Может, ты у меня даже исправишься. Снимай верх, — Канцельп послушно разделся до пояса. Гурич, до этого что-то искавший в шкафу, обернулся, подошел к нему. Он показал какое-то маленькое устройство с длинными проводами в стерильном пакете. — Вот это — сильный электрошокер, его робот зашьет тебе в грудь, а провода с камерой на конце проведет к самой шеи, сделает на ней разрез так, чтобы микрокамера могла из тебя вылезать и следить за окружением и тобой. На операционном столе лежит кляп, надень его, а то будешь орать, все-таки по живому резать будет. Как ты сказал, ты всё равно не умрешь, так что хер с тобой, потерпишь.        Канцельп в полном отчаянии заткнул свой рот и лег на кушетку. Гурич туго застегнул ремни на его руках, ногах, животе и голове. Затем запустил робота, задал программу. Тот мгновенно оживился, продезинфицировал свои многочисленные кисти и стал методично подготавливать инструменты, позвякивающие в холодной тишине. Полковник засек время и, насвистывая, отправился на выход. Через несколько минут началась нестерпимая и кажущаяся нескончаемой боль, белые кафельные стены, жгучая лампа, потолок равнодушно наблюдали...               Подбородок противно мокрый, побелевшее обессиленное тело в липкой испарине. Голова кружилась, ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание. Он всем сердцем возненавидел эту бездушную, принесшую ему столько бессмысленного страдания машину, которая безукоризненными движениями приводила в порядок рабочее место, удаляя кровь. Он никогда не забудет, как она разрезала ему ледяными лезвиями грудь, копалась и ковырялась проводами под кожей. Внутри словно ползал обжигающий колючий червь. Он бесконечно жалел, что не размозжился тогда после падения, и готов был бы отдать в жертву счастливые мгновения, проведенные вместе с Шормом, лишь бы не испытывать всего того, что он только что испытал.        Дверь открылась, появился Гурич, держащий какой-то пульт с экраном. Он неторопливой походкой приблизился к Канцельпу, пристально вглядывался в него.        — Я уж потом думал, зря тебе все-таки местного наркоза не вкатил, умрешь ты. Ан нет, лежит живой — стойкий оловянный солдатик, — по-отечески посмотрел ему в лицо Гурич.        Он отстегнул ремни, надел перчатки, снял кляп, протянул салфетку. Канцельп медленно, полумертво, сел, вытер рот и потную шею. Гурич попробовал заглянуть ему в глаза, но тот уставился куда-то в пол и с трудом реагировал.        — Ну, доволен ты, что причиндал твой остался?        Канцельп вяло кивнул.        — Еще хотел мужские жопы трахать, а?        Канцельп отрицательно покачал головой.        — Теперь ты у меня их за два километра стороной обходить будешь. Нечего к мужикам лезть, понял, щенок? Это тебе урок. Ты теперь только попробуй трахнуть мужика или дрочить на него. Знаешь, что будет, если попробуешь? Знаешь? — рявкнул Гурич, так что Канцельпу пришлось посмотреть в его глаза и покачать головой. — А вот что будет.        С этими словами он нажал на кнопку мелкого пульта. Резкий мощный разряд ударил изнутри, пробежал острой электрической волной по всему телу, и Канцельп вскрикнул от этой оглушающей боли. Он кое-как сдержал слезы.        — Ты теперь у меня будешь целомудренным, ни на чей хер не полезешь. И свой трогать не будешь, хочу я, что ли, глядеть на него? А я буду за тобой присматривать, Кац. Не всё время, конечно, больно ты мне нужен, у меня своя жизнь есть. Но в качестве профилактики иногда и когда ты будешь ходить выполнять мое поручение, буду внимательно следить за тобой. В остальное время будет регулярная прослушка, так что ты не думай, что если старик Гурич не смотрит, то ничего не узнает. Еще периодически наблюдением будут заниматься искусственный интеллект и Бэл — он мой помощник.        Канцельп ошарашенно поднял на него глаза.        — Нет! — обреченно простонал Канцельп. — Пожалуйста, нет! Можно это останется между нами?        — Не можно, — ухмыльнулся Гурич. — А ведь прав был этот Бэл, зараза! Я до последнего ему не верил. Думаю, ну как такой приличный, смелый парень может быть пидором? Да вообще не похож: у них всех зады тощие и они как девки, а этот вон какой бравый молодчик, — он приблизил к нему лицо, понизил голос: — Ты не представляешь, Кац, как ты меня разочаровал, до самой глубины, понимаешь? Ты думаешь, я рад был с тобой всё это учудить? Да на хер оно мне надо! Ты же мне как сын стал, веришь, нет? Ты на него так похож! Каждый раз, когда смотрел на тебя, его вспоминал. Я так гордился тобой, когда ты с этим своим упрямым упорством почти всё на лету схватывал на учениях. Думал: ну, далеко парень пойдет, надо ему помогать, в обиду всяким безмозглым мразям не давать. А потом этот рагз, теперь еще и это!.. У меня прямо слов нет, не верится! Разочаровал, очень разочаровал...        Канцельп уронил голову, закрыл руками лицо и горько заплакал.        — Чего ревешь, щенок? — строго спросил Гурич.        — Стыдно...        — Стыдно? Ну, хорошо, что хоть стыдно, — похлопал он его по спине.        Он посмотрел в свой экранчик и стал нажимать на кнопки. Канцельп вздрогнул от неожиданности, когда из его шеи с левой стороны стала вырастать тонкая, диаметром в один миллиметр, палочка с маленьким телесного цвета шариком на конце. Палочка вытягивалась, изгибалась под разными углами.        — Вот твоя мордаха, — ухмыльнулся Гурич, показав ему экран, через который Канцельп увидел самого себя, болезненно бледного, с обескровленным и искаженным от страдания ртом, под тем ракурсом, под каким находилась в данный момент камера.        Палочка стала бесшумно укорачиваться до тех пор, пока Канцельп не почувствовал ее всей собранной внутри себя и скрывшейся под кожей шеи.        — Если попробуешь сломать или кому-то рассказать — останешься без члена, понял? Ну, всё, одевайся и уходи, — равнодушно бросил ему Гурич.               Канцельп плелся до дома, как в тумане, с гудящим свирепым желанием покончить с собой, с этими последними жалкими ошметками когда-то — словно это было очень давно — его относительно состоявшейся жизни. Впервые спустя столько лет он снова отчаянно возненавидел себя. Он уже совершенно не понимал, зачем он живет, к тому же теперь его жизнь больше не принадлежит ему. Это камера внутри — как петля на шее, как тяжелые жестокие руки, хладнокровно сдавливающие глотку. Видят каждое твое движение, каждый твой шаг, всё услышат и всё узнают, ничего не скрыть, никуда не убежать, они всегда здесь, вот они — пульсируют в твоей шее, больше не твоя шея, твоего больше ничего, всегда всё с ними свое разделишь, ты, считай, сосуд паразита, пустой бессмысленный сосуд. Они незримо всегда тут.        Родители, конечно же, взволнованно спрашивали, что случилось, почему он так поздно, почему он так плохо выглядит. Ярость в нем кипела.        — Не хочу ничего говорить, оставьте меня в покое, — цедил сквозь зубы Канцельп. Он теперь всё время крутил в голове мысль, что всё подслушивают. Всё, что пока еще не подслушивают, — его собственные мысли.        — С этим Шормом поссорился? Давно надо было, — кисло проговорил Нуктиб.        Вспышка. Побагровевший Канцельп в гневе резко толкнул маленький шкаф, так что вся посуда разбилась в дребезги, порывисто бросил в сторону отца стул, ножка которого тут же сломалась. Мать испуганно и звонко вскрикнула, отец пораженно застыл.        — Я сказал оставить меня в покое! — взъярено кричал Канцельп. — Лучше бы я никогда с тобой не встречался! Ты со своим долбанным звездолетом! Ты мне никто, ясно?!        Он круто развернулся и вышел на улицу, громко хлопнув дверью. Он сел на голую землю, достал телефон, зная, что Шорм что-нибудь написал ему. Тот отправил ему фотографию каких-то птиц, сидящих на ветвях деревьев.        «Смотри, Кац, каких я пташек встретил!!! Их я один раз видел в Кмасовеце. Они мне так нравятся!!! Такие разноцветные. Как прошел твой день, как ты себя чувствуешь?»        Камера тут же вылезла из шеи и стала подглядывать. Канцельп со жгучей ненавистью, твердо стуча пальцами, написал Шорму:        «ИДИ ТЫ НА ХЕР. НЕНАВИЖУ ТЕБЯ. ТЫ ИСПОРТИЛ МНЕ ЖИЗНЬ».        После бросил телефон в сторону и заплакал навзрыд. Спустя минуту он почувствовал на своей спине слабое прикосновение. Его мать настолько легкая, что он не услышал ее приближение.        — Милый, — печально и вкрадчиво говорила она ему, сев рядом с ним и поглаживая его плечи, — пойдем домой. Ты так устал.        Он был сейчас ей бесконечно благодарен за то, что она не допытывалась к нему с вопросами.        — Прости меня, мама! Я просто ужасен! — горько воскликнул он.        — Не говори так, сына. Я чувствую, что у тебя случилось что-то серьезное, что очень гложет тебя, поэтому с тобой это происходит. Я не злюсь на тебя и не осуждаю, милый. Пойдем домой, пожалуйста.        Он прильнул к матери, и она нежно обхватила его руками, стала перебирать ласково волосы, целовать в висок. Канцельп приблизил свои губы к ее уху, чтобы прошептать как можно тише.        — Мама, могу я тебе кое в чем признаться? Мне так тяжело с этим стало.        — В чем, Каня? Я готова выслушать, если тебе от этого станет легче, — так же тихо ответила она.        — Это просто отвратительно, мама...        — Что это? — чуть насторожилась она.        — Ты простишь меня?        — Думаю, да.        — Я... — он всё не решался. — Я полюбил мужчину.        — Шорма? — улыбнулась Ахалия.        — Откуда ты знаешь? — изумился он.        — Не знаю — просто догадка. Почему ты говоришь, что это отвратительно?        — Но это же отвратительно!        — Вовсе нет, Каня.        — Не может быть.        — Может.        Он с глубоким облегчением выдохнул, прижался к ней крепче.        — Ты бы мне разрешила быть с ним вместе? — зачем-то спросил он, хотя это уже было невозможно.        — Конечно. Он мне понравился. Такой доброжелательный и участливый. Если вы поссорились только из-за того, что считайте неправильным быть вместе, обязательно помиритесь. Нет ничего плохого в том, что мужчины любят друг друга. Мне так жаль, что ты, похоже, испытывал какое-то постоянное давление. Всё будет хорошо, милый, я люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив. Если тебе было хорошо с Шормом, значит, так и нужно.        — Я не верил, что вообще от кого-то когда-нибудь услышу подобное. Я так тебя люблю.        — Пойдем домой, Каня.        Он теперь очень жалел, что не оценил пташек Шорма и сказал ему то, что какая-то его часть на самом деле не хотела говорить.