Мир в степени 33

       Юкемэ давно поела, но всё еще оставалась в ресторане, томно созерцая морских существ за стеклом аквариума на всю стену. Аквариумы были и над головой, и на полу. Юкемэ предвидела вероятный приступ одышки, но домой, где лежал на полке в прихожей забытый ингалятор, не хотелось возвращаться. Она перевела взгляд с большого осьминога на свое отражение. Она в последнее время избегала долго смотреть в зеркала, потому как возненавидела эту ярко-красную, как клубника, сыпь по всему лицу. Из глаза потекла слеза, она чихнула, взяла салфетку, чтобы избавиться от очередной избыточной влаги, уже ставшей хронической.        Она услышала за собой шелест плотной юбки. Юкемэ повернула голову, подняла ее и ошеломленно уставилась на своего дружелюбно улыбающегося двойника.        — Добрый вечер, — сказал он и склонился в легком реверансе. Юкемэ забыла, что рагзианки приветствуют друг друга только так, а когда вспомнила, осталась сидеть, не желая утруждать себя этой нелепой для нее условностью.        — Добрый...        — Простите за мою навязчивость, но не откажете ли вы мне составить вам компанию? Просто хочу с вами познакомиться, — как-то хитренько мигнул глазами двойник, или ей это только показалось.        — Ну, присоединяйтесь, — не скрывая своего недоверия, ответила Юкемэ.        — Благодарю.        Двойник медленно и деревянно устроился в кресле, подобрав подол тяжелого многослойного синего платья с двойным воротником и золотой вышивкой. Двигал он головой с таким же напряжением из-за пышной высокой прически, волосы которой были закручены в тугие локоны. Юкемэ насмешливыми глазами наблюдала за этими мучениями эстетства. Сама она оставила в покое свое каре и носила повседневный брючный костюм с леопардовым узором. Двойник осторожно положил руки на подлокотники, не сводил пристального серьезного взгляда. У Юкемэ складывалось впечатление, что перед ней принцесса на троне. Ей было так странно, пугающе, волнительно лицезреть саму себя, снова юную и в таком удивительном, фантастическом образе.        — Мое имя Юкемэ, — степенным голосом представился двойник.        — Мое тоже.        — Зовите меня Юкой.        — Меня тогда Кемой.        — Хорошо, — Юка чуть улыбнулась.        — Вы инспектор. Закончилось рабочее время?        — По правде сказать, я и в рабочее не хотела бы вас трогать, Кема.        — Несколько непрофессионально.        — Знаю. Причина в том, что вы невольно напомнили мне, кто я на самом деле. В сущности, мы с вами равны.        — О чем вы?        — Я тоже двойник. Местная Юкемэ, как и ее брат, погибли. Ее родители воспользовались услугой клонирования, была создана почти идентичная ей копия, однако она разочаровала их, и они умертвили ее. И только после произвели меня таким же методом. Когда мне исполнилось десять лет, меня тоже планировали ликвидировать, поскольку я оказалась недостаточно идеальной, в отличие от моего брата, который является еще первым клоном. Меня оставили просто из жалости. Я узнала это совсем недавно и случайно и до сих пор не могу поверить и принять. Насколько я настоящая? Можно ли так относиться к копиям только потому, что их можно штамповать почти бесчисленное множество раз? Я ранена до глубины души. Не знаю, почему я с вами так откровенна. Может быть, это из-за ощущения, что мы словно сестры.        — У меня нет такого ощущения. Мы похожи внешне, но это не делает нас близкими.        Юку очень задели эти слова, и она огорченно опустила голову. Юкеме стало неловко. Она не находила интересным выслушивать сетования незнакомого человека, но вместе с тем ей теперь было немного жаль своего двойника, который сейчас явно переживает не лучший период в своей жизни. Его лицо было точь-в-точь как ее лицо в двадцать четыре года; она будто смотрела на себя в зеркало и видела такое же выражение печали, какое приобретает ее лицо, оттого чувствовалось какое-то неясное созвучие, правда, смешанное с неприязнью и страхом из-за ощущения, что перед ней ее карикатура.        — Извините, Юка, я не хотела вас обидеть. Да, вы правы, я тоже чувствую некоторую родственность при виде вас, это, конечно, из-за внешности и манер, вы двигаетесь и говорите, почти как я. Я просто, может быть, не привыкла, поэтому так остро реагирую. Мои родители тоже пытались вылепить меня в соответствии с идеальным образом, существующим только в их головах. Проблема исключительно в них, а не в вас — если это вас утешит.        — Спасибо за поддержку, — Юка засияла благодарностью. — Я не вижу ничего зазорного в клонировании и искусственном вынашивании, ведь скольким женщинам это помогло избежать бессмысленных физиологических трудностей беременности и родов. Меня больше волнует тот подход, который сложился у корпораций-монополистов, специализирующихся в биоинженерии. Они почувствовали безграничную власть над природой и стали формировать социально-биологический образ идеального мужчины и идеальной женщины, забывая о разнообразии. Кто-то поддается влиянию, как мои родители, но большинство уже устало от этого тоталитарного отношения, выросшего из стремления к универсальной красоте. Корпорации слишком много о себе возомнили. Вы слышали страшную новость о мутантах из «Технокоина»?        — Да.        — Настоящее безумие. Что творится со страной, куда мы катимся? Я ненавижу «Технокоин», хотя он произвел меня на свет. Компания давно свернула не туда, начав программу по созданию нового поколения рагзов — сверхрагзов, идеальных по всем показателям. Они сущностно еще дальше от биологии и еще ближе к технологиям. Это прогресс, и это не плохо, но через несколько лет нас отбросят на обочину жизни, забудут про все наши проблемы. Нам скажут только молча, не мешая, доживать свой век и трепетать перед новой расой неизвестных тварей. Нам намекают об этом уже сейчас. Война, инфляция, подозрительные пришельцы? Неважно, все деньги будут отданы «Технокоину» на его антигуманные разработки. Никогда еще вложения в науку не были столь нерациональными и катастрофическими!        — Я не понимаю, неужели дэвтхи — эти жалкие скотины — стали такими могущественными, что мы всё никак не можем их одолеть?        — Нет, дело не в этом. У нас есть сильное оружие, которым мы бы без труда стерли в порошок их города без последствий для нас, но мы вынуждены беречь его из-за потенциального инопланетного вторжения. Между пришельцами и нами постоянное напряжение. По уровню развития мы с ними наравне — нет, они немного выше. Возможно, не в их интересах полностью уничтожать нас, но подавить и эксплуатировать — вполне. Последние события дают понять, что они не особенно хотят с нами считаться и даже не рассматривают нас хотя бы как объект научных исследований. Мы теперь на грани войны и с ними. Наихудший сценарий. Но, вероятно, нам придется начать ее и в скором времени. В нескольких населенных пунктах стали происходить вспышки эпидемии неизвестного вируса. Недавно выяснилось, что это — управляемые нанороботы. Кто, если не пришельцы, сделал их? Ни в коем случае не покидайте Кмасовец, Кема, сейчас здесь безопаснее всего.        — Уже разрабатывают вакцину?        Юка обреченно покачала головой.        — Научное сообщество заявляет, что находится еще на стадии исследования, а на разработку может потребоваться как минимум год. Вирус очень сложный.        Юкемэ долго сдерживалась, но больше была не в силах и стала давиться сухим распирающим кашлем. Ее двойник после таких разговоров даже насторожился.        — Простите, — хрипло выдохнула Юкемэ. — У меня обострилась астма. Лекарство забыла принять.        — Сочувствую. Вот, возьмите у меня воды, — Юка подвинула в ее сторону свой стакан.        — Благодарю.        — Я, наверное, вас встревожила.        — Бросьте. Уже не впервой в такой нездоровой атмосфере жить.        — Все эти дискуссии очень отрезвляют, но иногда лучше поговорить о чем-нибудь другом, — мило улыбнулся ее двойник. — Такая уникальная возможность увидеть, как бы я могла выглядеть, будь я старше. У вас превосходный образ — просто, но со вкусом. Я бы хотела, чтобы мы стали подругами.        — Извините, я лучше пойду, надо заглянуть в аптеку.        — Мы можем сюда заказать лекарства. Постойте, Кема! Давайте обменяемся... Контактами, — Юка с досадой провожала взглядом неожиданно поднявшуюся и направившуюся к выходу Юкему. Она опустила расстроенные глаза. «Я что-то опять не то сказала?» — с разочарованием подумала она.        «Подругами... За дуру держит?» Юкемэ еще более раскашлялась из-за волнения. «А вдруг она что-нибудь незаметно сканировала? Кто этих инспекторов и их технологии знает», — крутились у нее бесперебойно мысли. Всё теперь в ее жизни виделось мрачным и безнадежным, ей даже пришла в голову идея уйти в портал. Она возненавидела весь этот лоск города, этих рагзов наряженных, как куклы. Пустота, бессмысленность, одна неудача.        Она кое-как добрела до своего дома, однако уже не могла дойти до двери. Она упала на газон в приступе сильнейшей одышки. Тело молило о жизни, но сознание отказывалось продолжать и упорно ждало конца.        Рассудок, затянутый предсмертным туманом, различил скрежет мотора, быстрые шаги. «Кема! Где ингалятор?! В сумке?!» — кричал брат. Он вывалил всё ее содержимое на землю, выкинул ее, помчался к двери, лихорадочными пальцами стал открывать ее. Он ввалился внутрь, точно его пнули. «Где, где, где?!» — в отчаянии вопил Шорм. Наконец он заметил подобие земного ингалятора, мигом схватил его, вернулся к полумертвой сестре, по-разному нажимал его, не понимая, как тот работает, в конце концов впрыснул лекарство в рот Юкеме. Та издала болезненный хрип, и ее дыхание начало постепенно успокаиваться и выравниваться. «Господи, спасибо Тебе!» — простонал перепуганный Шорм. Он взял на руки обессиленную сестру, вошел в дом, положил ее на постель, снял с нее пиджак, обувь, укрыл одеялом, приоткрыл окно. Он вернулся, собрал вещи из сумки, унес их в коридор, закрыл дверь и повел мотоцикл к маленькой парковке у дома. Шорм утомленно вздохнул. Достал телефон, уже не надеясь увидеть ответ от Канцельпа. Пока он ехал, устроил ему бомбардировку сообщениями и сейчас подозревал, что это только еще больше раздражало его:        «Кац, что случилось???        Кац, умоляю, давай поговорим!        Кац, напиши мне!!!!!!        Кац, Кац, Кац, Кац, Кац, Кац.        Кто-то нас заметил, да? Кац, скажи, кто это, я приеду и убью его, готов прямо сейчас развернуться и поехать обратно.        Прошу тебя, не молчи, я беспокоюсь за тебя!        Тебе угрожали?        Это тот чел, который тебе бомбы всучил, да?        Я прикончу его, если ты мне дашь добро, обещаю.        Прости меня, боже, прости меня, Кац...        Я глубоко виноват перед тобой, я никогда не смогу искупить свою вину. Я жалею о сделанном каждую минуту, мне очень стыдно и больно. Я не заслуживаю твоей любви и прекрасно об этом знаю. Я вообще не понимаю, почему ты выбрал меня, но я так счастлив. Ты лучшее, что было в моей бессмысленной жизни. Я понимаю, что ты имеешь полное право ненавидеть и бросить меня, а я не имею право просить тебя о чем-либо, потому что я урод. Но... Не знаю... Я очень хочу, чтобы мы были вместе... Боже, мне лучше заткнуться и не давить на жалость. Если тебе будет намного легче без меня, то, конечно, я готов оставить тебя в покое. Я хочу только одного: чтобы тебе было хорошо, и если тебе хорошо без меня, значит, так и сделаем.        Ты спас мне жизнь, а что сделал я? Я полное ничтожество по сравнению с тобой. Да, правда, я всё только порчу.        Прости меня... Как бы я хотел сейчас тебе дать пистолет и подставить свой лоб, чтобы ты наконец успокоил свою душу, застрелив меня. Я заслуживаю только мести и ненависти.        ЛЮБИМЫЙ, ПРОСТИ МЕНЯ.        Кац, я бесконечно люблю тебя».        Шорм вернулся в дом. Сестра сидела за столом перед телевизором, представлявшим собой тончайший овальный экран, и маленькими редкими глотками пила воду. По новостям сообщалось, что пришельцы в гетто близки к вымиранию из-за хорошо приспособившегося в их организмах неизвестного паразита, и власти Кмасовеца то ли не хотят, то ли не знают, как им помочь. Интервьюируемый ученый резко критиковал равнодушие вышестоящих, призывал обратить внимание на проблему и приложить усилия к спасению мирно настроенной к ним инопланетной расы. Юкемэ с отстраненным любопытством наблюдала кадры массовых смертей невинных существ и удивлялась, к каким большим последствиям привели ее незначительные действия.        — Сходи, прими душ, — сухо сказала сестра севшему рядом с ней брату. Тот неловко отвел глаза. Она вздохнула. — Не надо было этого делать, но ладно уже. Спасибо.        — Я не мог поступить иначе. Я же люблю тебя. Это всё из-за тех таблеток? Побочные эффекты?        — Да.        — Они тебе вообще помогали?        — Первое время очень даже. Они были, как наркотик. Теперь уже пустышка. Хотелось просто задохнуться.        — Всё ведь не так плохо, — грустно сказал Шорм. Юкемэ хмыкнула.        — Так и не исполнила свою клятву — не вернула тебя родителям. Вообще их не увидели. Я тут подумала: может, нам снова в портал? Попробуем сначала. Ничего ведь не теряем. Тут столько дерьма творится, что порядком надоело.        — Я не могу, — покачал головой брат.        — Ах да, Цельп, — презрительно протянула Юкемэ. — Что ты, всё сделал для него?        — Всё, что было в моих силах.        — Осчастливил его, дал трахнуть себя?        — Мы не трахались, — Шорм проигнорировал издевку и мягко улыбнулся. — Мы занимались любовью.        — Какой бред... — цыкнула сестра. — И что, вы теперь вместе?        — Больше нет, — уныло ответил брат и уронил голову на стол.        — Как так?        — Кто-то заметил нас и теперь угрожает ему, из-за этого мы не можем быть вместе.        — Ну и хрен с ним.        — Но я люблю его!        — Ты должен быть со мной, потому что мы родственники. Мы заработаем деньги, чтобы хоть что-то иметь за душой, и переместимся. Тут война, какой-то вирус, наши двойники — инспекторы. Какой смысл здесь гнить? Мы будем перемещаться до тех пор, пока не найдем идеальное измерение. Может, мы даже найдем такое, где этой инспекции в помине нет, а такое наверняка существует. Соберись, перестань ныть и начни мыслить здраво.        — Я не умею.        — Тогда слушайся меня и делай, как я скажу, — сурово ответила она. Затем она смягчила свое лицо, подалась к нему, заговорила вкрадчивым голосом: — Шора, я же твоя старшая сестра. Я забочусь о тебе и хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Мы должны быть вместе и помогать друг другу, иначе пропадем. Я не хочу, чтобы ты страдал, поэтому мы должны попытаться еще раз изменить нашу жизнь в лучшую сторону. Не опускать руки и продолжать. Всё это теперь в прошлом — надо двигаться дальше.        — Ты правда так думаешь? — как зачарованный, спросил Шорм.        — Конечно, мой бедный братик, — снисходительно улыбнулась сестра.        Губы Шорма растянулись в простодушной улыбке. Юкемэ была уверена, что в плане отношений с людьми ее брат совершенно наивен и глуп, и была очень довольна этим. Стоило подергать за слабые ниточки в его душе, особенно за те, что касались чувства вины, долга и желания заботы, как он мгновенно становился покорным. Крайне удобно.        — Значит, договорились? Завтра мы идем брать какое-нибудь крупное задание, выполняем, получаем бабло и сматываемся отсюда.        — У нас вообще не осталось денег? — робко спросил Шорм.        — Почти. Очень много забрало жилье. Сейчас цены на недвижимость из-за инфляции высокие.        — Ясно.        — Иди уже в душ, от тебя несет, — прежним равнодушным тоном сказала Юкемэ, откинувшись на спинку стула, словно ласковости до этого никакой и не было.        Шорм встал перед зеркалом, взглянул в свое несчастное призрачное лицо. Раны затянулись и выпирали мелкими рубцами, прячась в волосах, которые всё никак не могли подрасти, оставаясь «ежиком». «Настоящая змея», — с горечью заключил он о сестре, когда обдумал их диалог. Но он продолжал себя обманывать, представляя, что она правда его любит.        На следующий день Шорм и Юкемэ, вооружившись и сев на мотоциклы, отправились к знакомому постамату в детском развлекательном центре.        — Выбери такое, чтобы за пределы города не пришлось ехать.        — Посмотрим, — ответила сестра.        — Ты правда серьезно настроена уйти отсюда?        — Да. Опять засомневался?        — Ну... Я уже привык здесь быть.        — Придется отвыкнуть.        Шорм не мог принять, что у него будто отняли волю и что он так легко в очередной раз подчинился. Он надеялся, что Канцельп ему напишет, всё объяснит и простит его, он объявит об этом сестре и вернется к возлюбленному.        — Кое-что нашла, — объявила Юкемэ, открыв содержание миссии:        «Убить заведующего микробиологической лабораторией "Технокоина"        Его имя Ёртн Галвеч (фото прилагается). Этот почтенный быстро пошел по карьерной лестнице, метит уже на пост председателя совета директоров. Безупречный руководитель, глубоко мыслящий профессор, на протяжении всей своей научной деятельности был активен и продуктивен, издал множество оригинальных работ разностороннего характера, ни у кого никогда не было к нему нареканий. В общем, превосходный соперник. Я ненавижу его. Что бы я ни делал, я всегда остаюсь в его тени. Все премии и награды ему и только ему. Научное сообщество будто помешалось на нем и забыло тот факт, что он жалкая полукровка, не имеющая право, в соответствии с нашими нравственными нормами, занимать столь высокие должности. Наша проклятая демократия в очередной раз уравняла нас, чистокровных рагзов и рагзианок, со скотинами.        Я хочу, чтобы он просто исчез. Пусть ему устроят пышные похороны, пусть его будет горько оплакивать каждый коллега — ладно уж, как-нибудь переживу. Поплачут и вспомнят, что место председателя-то теперь пустует. И председателем стану я.        Мне совершенно не важно, как вы избавите мир от Галвеча. Для меня самое главное, чтобы это было тихо и незаметно и не возникло подозрений в том, что это умышленное убийство. Впрочем, вряд ли будут сомневаться, если учесть, что его превосходительство переселилось из Кмасовеца к недружелюбным пришельцам кютли́нам. Так мне даже на руку, вдруг что-нибудь эдакое о Галвече вскроется — не просто же из чисто научных интересов он там живет.        Его дом (фото ниже) расположен на востоке от космической станции кютлинов, в новом жилом районе, который инопланетяне в последнее время начали активно застраивать.        Возьмите из ячейки фотографии (если нужны), камеру, зафиксируйте момент убийства Галвеча, снимите его труп, процесс сокрытия трупа и улик преднамеренного убийства, верните камеру. Вы сразу получите деньги, если я, просмотрев выполненные вами записи, удостоверюсь в отсутствии обмана с вашей стороны».        Представленное во весь рост изображение Ёртена на фоне какого-то здания с величественными колоннами можно приблизить, и его лицо видно с предельной четкостью. Его одетая в красно-белый мундир с погонами фигура была вполне стройная, однако за ее ровную линию выступал, как холмик, уже округлый живот. Короткие приглаженные волосы сверкали сединой. Его карие глаза под темными бровями казались почти черными. Смуглое лицо квадратное, с крупным носом, тонкими усами над узкой полоской рта. Галвеч создавал впечатление человека спокойного и сдержанного. Шорм и Юкемэ больше ничего определенного и запоминающегося в нем не находили.        Дом Ёртена являл собой типичное для рагзского города здание песочного цвета с обтекаемыми формами и хромированными деталями. Эта фотография — будто постер или обложка какого-нибудь журнала из середины земного двадцатого века, не хватало еще оптимистичной надписи об утопическом будущем.        — Давай лучше не станем это выполнять? Перед налетом на тюрьму я показывал документы инспектора, боюсь, меня теперь разыскивают и могут задержать на пропускном пункте.        — Всё обойдется. Здесь больше ничего путного нет — все остальные задания дешевые. Заодно на инопланетян посмотрим, — Юкемэ нажала на кнопку «Выполнить», взяла из ячейки камеру и снимки, направилась к своему мотоциклу. — Что стоим, Шора? Идем.        — Любишь же ты иногда рисковать... — вздохнул Шорм и последовал за сестрой.        На выходе из города они вновь увидели «загорелого красавчика» — того самого охранника, который строил глазки Юкеме. Снова Юкемэ интересовала его больше, чем ее документы.        — Вы надолго уезжаете, светлейшая? — возвращая паспорт и пропуск и не переставая улыбаться скучной игривой улыбкой, спросил тот.        — А почему спрашиваете?        — Был бы счастлив, если бы вы мне не отказали сходить со мной в ресторан.        — Извиняюсь, но у меня уже есть компаньон, с которым мы находим места поинтереснее ресторанов, — ухмыльнулась Юкемэ и поехала дальше.        — Простите ее, — обратился Шорм к покрасневшему от неловкости и обиды охраннику.        — Здравия желаю, — тот сделал фрунт, приложив выпрямленные пальцы к виску.        — Здравия желаю, — тем же ответил Шорм и затем протянул паспорт, пропуск и удостоверение инспектора. — Знаете, а я бы согласился на ваше приглашение.        Охранник взглянул на него украдкой, поднял уголок губ. Он не стал сканировать документы, сам сверился без компьютера.        — Шорм Леваривин, — протянул тот, смотря в паспорт. Он вернул его Шорму и как бы невзначай погладил своим пальцем его пальцы. — Приятно познакомиться. Это ваша сестра?        — Да. Она иногда ведет себя, как стерва.        — Я заметил. Ну так что, скоро вернетесь?        — Не успеете соскучиться. Вы подумайте над моим предложением пойти мне вместо нее.        — Я согласен.        — Быстро вы.        — Вы мне больше нравитесь. Люблю приветливых мужчин.        — Мне очень нравятся ваши голубые глаза.        — Приятно знать, — добродушно улыбнулся охранник. — Буду ждать вашего возвращения.        Они попрощались, и Шорм поехал к ожидающей его сестре.        — Что у вас там, мужские пересуды обо мне? — усмехнулась она.        — Извини меня, я не удержался и сказал, что ты изредка как стерва.        — Это помогает мне избежать нежелательных связей.        — Между прочим, он галантный мужчина, я почти влюбился.        — Неужто ты изменишь Цельпу? А я-то думала, у вас всё серьезно, — удивилась Юкемэ.        — Ну, мне же надо как-то восстанавливать свое разбитое сердце. Мне кажется, Кац на самом деле не любит меня.        — Он не стоит тебя.        — Ты правда так думаешь?! — почти воскликнул в восторге брат.        — Нет, конечно.        — Обманываешь, сестренка, — улыбнулся Шорм.        — Думай, как хочешь, — равнодушно отозвалась Юкемэ.        Шорм вынул из кармана свой кнопочный телефон, закрепил его на руле, нажал на иконку, изображающую восьмые ноты под одним ребром, включил первую песню.        — Сделай погромче, — крикнула сестра и начала подпевать. Она повернула голову к брату, который стал одной рукой жестикулировать, чем очень ее смешил. — Шора, прекрати кривляться, свалишься!               Канцельп лежал в постели и притворялся спящим. Отец с матерью были в кухне, разговаривали полушепотом.        — Это ты на него давил?        — Я даже не знал об этом! Как можно во врага?!        — Ты забыл, что я наполовину рагзианка?        — Ты — это другой случай. Тот — чистокровный рагз! Он ест нас, он наш убийца! И... Мужчина! Влюбиться в мужчину?!        — Ты биолог, но почему в твоей голове такие архаичные представления? Не понимаю тебя.        — Нет, я не об этом. Для меня просто... Неожиданно, мне казалось, он предпочитает женщин.        — Какая разница, Нук?        Отец вздохнул.        — Я бы принял, конечно принял, он же мой сын. Но этого Шорма принять не могу. Пока не могу.        Канцельп никуда не ходил, не общался. Его отвращала мысль, что все разговоры с семьей будут прослушиваться. Ему не было холодно, но он укутался в одеяло, потому как ему было мерзко от осознания, что на его тело могут постоянно смотреть так близко презираемые им люди. Ему много написал Шорм, но он не читал, чтобы эти сообщения не видел никто из них. Тем не менее он взял телефон, стоило ему подумать о том, что Шорм, так и не получив ответа, явиться сюда. Назойливая палочка не заставила себя долго ждать и бессовестно вперила глаз в экран. Канцельп бегло пробежался взглядом по тексту, пролистал быстро вниз, не дав камере возможность прочитать всё внимательнее. Но от нее не удалось скрыть слова: «любимый, прости меня» и «я бесконечно люблю тебя», заставившие сердце до боли сжаться. Он неохотно отправил сухое сообщение:        «Оставь меня в покое».        Через несколько минут Шорм ответил:        «Мне очень жаль, что мы расстаемся. Но я поклялся тебе, что твои чувства и мысли станут для меня превыше всего, поэтому, если тебе будет так лучше, я больше не появлюсь в твоей жизни. Прощай, Кац. Пусть у тебя всё сложится хорошо. Я всегда буду любить тебя».        В памяти всплыли его образ, его ласковый взгляд, касания его рук, к которым сейчас невыносимо хотелось прижаться губами. Глаза заблестели. Канцельп, терзаемый тоской, отбросил телефон. Он не смог написать «прощай».        Через несколько минут вдруг в дверь позвонили. Нуктиб пошел открывать. «С Канцельпом поговорить», — донеслось с порога. Канцельп узнал деревянный голос Явежа. Отец не успел что-либо сказать сыну — тот уже сам поднялся и направился в коридор.        — Либриан.        — Либриан.        — Канцельп, дело есть, не могли бы мы обсудить на улице?        Ахалия и Нуктиб недоверчиво переглянулись.        — Одну минуту.        Канцельп обулся, накинул на себя объемную темно-зеленую куртку.        — Кто это, Каня? — шепнула насторожившаяся мать.        — Брат моей подруги. Всё нормально. Я пошел, — и он оставил родителей в полном недоумении.        У их дома стояла машина Фалесты, но самой Фалесты не было. Явеж смотрел пристально, характерным для него каким-то мутноватым взглядом.        — Что за дело? — не скрывая подозрительности, спросил Канцельп.        — Я от Гурича, — Канцельп застыл в досаде. — Едем в гетто. Ты ж новенький в этом, да? Да ты не волнуйся, все свои, — и с этими словами Явеж щелкнул пальцем по шее, по месту, где скрыта микрокамера.        — Ты... — изумился Канцельп.        — Ага. Тоже, — он кивком головы указал на пах Канцельпа.        — Нет, у меня не тронули, — смутился тот.        — Как это? — поразился Явеж и взглянул косо, с зарождающейся едкой завистью. — Подобрели, что ль? Повезло, повезло...        — Давно тебе?..        — Мне было семнадцать. В тюряге каждый день одно и то же, выматывающий труд, так еще жестко гнобили из-за этой херни. Один только мужик, наркоторговец, искренне подбадривал, благодарочка ему, кажется, с его помощью как-то продержался. Реально друг, самый настоящий, всем бы таких, — он покачал головой. — На хер такая жизнь?        — Мне жаль.        Явеж ничего не ответил, посверлил его завистливым взглядом.        — Ладно, залезай... Слушай, можно я тебя Элом звать буду? Имя у тебя длинное — неудобно.        — Без проблем.        — Садись, Элюха, по дороге всё расскажу, — Канцельп поднял брови, диву даваясь способности рагзского языка коверкать имена на любой вкус. Явеж завел двигатель, автомобиль тронулся. — Ты ж в курсе, что в гетто пришельцы?        — Слышал, но почти ничего о них не знаю.        — Товарищи эти — цикроксы — как насекомые, живут под землей, у них одна хата на всех, ну, то есть гнездо. Они к нам нейтральны, на нашу территорию не зарятся, сами себе ресурсы добывают. Но это похер. А вот что нам не похеру, так это то, что они не любят контачить. Нам от них кое-что надо. У них есть отдельная каста, типа кормилиц, не знаю, как их точно обозвали, ну, короче, они вырабатывают специальные железы, чтоб ими кормить личинок и маток. Да всё прямо как у наших насекомых, прикинь? И вот этот их корм для нас — настоящая наркота. Штырит не по-детски, отвечаю, такой кайф, в стратосферу улетаешь. Ну, еще лекарственную пользу нашли, как сильнейший обезбол. Обозвали амифодоном.        — И что, мы займемся наркоторговлей? — нахмурился Канцельп.        — Типа того. Мы эту порцию фодича должны передать одному постоянному покупателю. Ты вроде как сегодня со своими сослуживцами поедешь к кютлинам...        — К кому?.. — голова пошла кругом.        — К другим пришелюгам. Вы полукровок будете освобождать, а вообще — хер знает, я не вдавался в подробности, тебе всё скажут. Покупатель находится там. Я поеду туда, мы с тобой встретимся, ты передашь фодича. Товарищ уже заплатил, тебе больше ничего делать не надо. Ты возвращаешься ко мне, мы едем обратно.        — А этот товарищ — тоже пришелец?        — Не, ведэй. Да не парься ты, Элюха, что заволновался-то? Ты ж солдат.        — А ты почему не с остальными?        — У меня типа отпуск после тюряги.        — Я заволновался, потому что не хочу такой нелегальщиной заниматься, — процедил сквозь зубы Канцельп и вскрикнул от удара током.        — О, упражняются. Ну вот, не хочешь, но будешь.        Канцельп насупился и нахохлился.        — Слушай, так это что, получается, они через твою камеру тюрьму обозревали?        — Не, рагзы ее моментально заметили и деактивировали, — он хотел добавить «к счастью», но передумал.        — А так бы шпионом стал.        — Точняк, — улыбнулся Явеж.        — Черт, зачем я подкинул идею... — Явеж захохотал.        Они проехали сквозь маленький лесок и оказались у деревянного забора. Явеж вышел из машины, открыл багажник.        — Переодевайся, — сказал он Канцельпу, сунув ему в руки какую-то белую одежду.        — Зачем?        — Они скрепя сердце могут впустить только инспекторов, потому что инспекция установила с ними какую-никакую коммуникацию — это ее работа.        Ведэйская форма отличалась от рагзской не только цветом, но и наличием светоотражателей. Оба переоделись, Явеж дал Канцельпу неясные карточки размером с дорожные знаки и две металлические емкости с крышками, затем перелез через забор.        — Кидай мне. Только не по башке, — крикнул он.        Канцельп перебросил предметы, после сам оказался по ту сторону ограждения. Он увидел пустынную местность, покрытую преимущественно песком. Он взял из рук Явежа сосуды и последовал за ним. Явеж опустился на одно колено, смахнул толстый слой песка, попросил емкость и, получив ее, ударил ею несколько раз по железу. Через минуту тяжелая дверь распахнулась. Канцельп испуганно и пораженно воскликнул, уронив сосуд, когда из земли вырос инсектоид размером с белого носорога. Пришелец имел бурую окраску с крупными и мелкими белыми пятнами по всему телу, загоравшимися еще ярче под солнечным светом. Тело с четырьмя парами ног, из которых задние — длинные и ходильные, а передние — короткие и хватательные, с рядом острых зубцов и шипов, разделялось на голову, мезосому, петиоль и брюшко с жалом. Подвижная голова с парой нитчатых усиков, жевательных мандибулов и округлых фасеточных глаз была в форме широкого треугольника.        — Эй, товарищ! Смотри сюда внимательно, — обратился приказным тоном Явеж к инопланетянину. Он показывал ему поочередно карточки, изображавшие субстанцию, землю, огражденную деревянным забором, соты, подобные пчелиным, сосуд с какой-то полупрозрачной желтоватой жидкостью и белые пятна под этими рисунками, и комментировал: — Вы пришли к нам отсюда, вы — чужаки, вы на нашей планете. Мы выделили вам бесплатно территорию, мы не требуем от вас денег, не используем вас. Поэтому, будьте добры, дайте нам немного вашего корма, который личинки ваши жрут, дайте его нам, и мы уйдем. Понял, уродец?        — Я бы без твоих слов ни черта не понял.        — Да всё он догнал — эта схема уже отработанная. Выпендривается просто.        Из логова вылез такой же по внешнему виду цикрокс, первый обернулся к нему. На их телах пятна задвигались, мерцая на свету.        — Это что, язык у них такой? — удивлялся Канцельп.        — Да. Хрен с ними поболтаешь.        Второй пришелец скрылся, первый отступил, дав дорогу в подземное гнездо.        — Премного вам благодарны, вы очень любезны, — с напускной доброжелательностью, кивнув, сказал ему Явеж. — Идем, Элюха, не боись.        — Никогда не любил насекомых. Такие отталкивающие, — с презрением сморщил нос Канцельп, метнув взгляд на пристально наблюдавшего за ними цикрокса.        Когда они вошли, инопланетянин тут же захлопнул дверь и остался стоять в карауле, судя по всему, он солдат в местной системе. Их повел тот второй пришелец. Внутри оказалось достаточно светло; источниками света служили мелкие сородичи, более простые по внешнему строению, отличавшиеся отсутствием жала, передней четвертой пары лапок и жвалов. Они бездвижно сидели на потолке, и их застывшие пятна горели намного ярче, чем у солдат и рабочих. Стены, полы и потолки помещений местами были обшиты железом, инопланетяне, как объяснил Явеж, разобрали свой космический корабль, чтобы, использовав его материалы, укрепить гнездо. На барельефах выступали, смешиваясь между собой, образуя нагромождения, странные биомеханические структуры, выпирали залитые чем-то вроде смолы части тел и органы насекомых; часто изображались сцены совокупления, особое внимание уделялось половому каннибализму. Канцельп услышал подозрительные хрусты, повернул голову и увидел, как двое цикроксов в затемненной комнате (все комнаты были без дверей) разламывали мертвого сородича.        — Что они творят?! — пробормотал он с отвращением.        — Если я правильно помню, у них вообще нет похоронных практик и захоронений. Они каждый труп используют как материал в строительстве либо поедают.        Сновавшие по коридорам с инструментами и различными предметами в лапах пришельцы-рабочие, несмотря на любопытство, не отвлекались от своих дел, только бросали взгляды на проходящих мимо Канцельпа и Явежа. Этой касты был целый рой; они суетились у конвейеров, создавали новые ходы в гнезде, восстанавливали поврежденные стены, затыкая в них щели останками трупов, развозили на вагонетках добытые ресурсы — монотонный беспрестанный труд, кажущийся совершенно молчаливым, если бы не постоянное движение пятнышек. Возможно, эти на вид бездумные существа обсуждали очень многое между собой.        Солдат указал Канцельпу и Явежу на вагонетку, сам сел в одну из них. Канцельп подошел к краю и увидел подсвечиваемую цикроксами-фонариками бездну. Явеж позвал его, и тот поспешил сесть с ним. Рабочий опустил рычаг, и вагонетки неторопливо отправились вниз. Остановившись у развилки, их спутник задвигал пятнами, и другой рабочий переключил рельсы направо. Они приехали в одну из комнат. Широкий пол был усеян сотами, внутри которых в желтом густом веществе покоились маленькие белые овальные яйца и жирные личинки. Молодняк охраняли несколько солдат. Среди сот осторожно ползали многочисленные миниатюрные цикроксы. Они опускали головы к личинкам и выпускали им в рты какую-то жидкость. Канцельп сразу догадался, что это кормилицы, а жидкость — амифодон. Их проводник приблизился к одной из них, отвлек ее, сказал что-то пятнами. Кормилица боязливо подошла к Канцельпу и Явежу.        — Да ты не ссы, красотка, — ласково сказал ей Явеж и потрепал ее по голове. Та вся съежилась, робко поглядывала на солдата, который ей что-то говорил.        Явеж взял сосуды, открыл крышки, поставил их перед кормилицей. Она несмело опустила голову и стала выпускать из верхней челюсти свое молоко сначала в одну емкость, затем — во вторую. Явеж снова погладил ее, и она трусливо умчалась обратно к сотам.        — Ну, Элюха, дело сделано, — Явеж плотно закрутил крышки, взял в руки один сосуд. — Э-э-эх, как бы не сорваться, нос прямо зачесался!        — Вызывает зависимость?        — Еще какую. Когда бросишь, будет и ломка, и жгучее желание опять нюхать. Придется с самим собой бороться. Колоться фодичем вообще не надо — быстро загнешься.        Когда они покинули гнездо цикроксов, Явеж повез Канцельпа к его дому, чтобы тот переоделся в свою солдатскую форму.        — Фалеста знает?        — Что?        — Про тебя.        — Не. Почти никто не знает. Просто одна тупорылая случайность... Я ненавижу это в себе. Ну, свое влечение к пацанам. Вообще не понимаю, за что это всё.        Явеж поджал губы, слегка хлопнул ладонью по рулю, напряженно уставился на дорогу. Канцельп хотел бы обсудить больше, но был вынужден десять раз подумать, прежде чем задать какой-либо неоднозначный вопрос или поднять ту или иную щекотливую тему. Явеж тоже взвешивал каждое слово и избегал подробностей. Оба чувствовали себя, как в тисках, шаг влево, шаг вправо — расстрел.        Мыть открыла быстро, косо взглянула на машину. Отец тоже был взволнован. Канцельпу стало жаль своих стариков-родителей.        — Каня, куда ты ездил? Зачем ты достаешь ее? — не унималась Ахалия.        — Очередной военный поход затеяли.        — Каня, мы и папа поговорили с Маломом Пэрьивином, генералом, он согласился перевести тебя на другую службу, гражданскую, — Канцельп остановился, удивленно взглянул в ее лицо. — Он еще обдумает, какое найти для тебя место, но, предположительно, он устроит тебя в инспекцию.        — Не хочу я в инспекцию, — надулся Канцельп и продолжил переодеваться.        — Каня, это хорошая и полезная работа, почти не требующая стрельбы, — живо и быстро уговаривала мать, точно у нее больше не будет шанса. — Сейчас очень много субстанций, они растут, за ними необходим контроль. Здесь, прямо в городе, ты, должно быть, знаешь, находятся пришельцы, за ними тоже нужно следить. Нужно наводить общественный порядок в такое неспокойное время, а ты очень организованный и ответственный, тебе бы это могло подойти.        — Ну вот, опять у нас кто-то припарковался, — недовольно объявил Нуктиб.        Он открыл дверь. На пороге возник один из сослуживцев Канцельпа.        — Либриан. Канцельп тут? Повестку онлайн отправляли, а он не явился. У нас сейчас общий сбор.        — Никаких у него сборов! — возмутилась Ахалия. — Генерал переводит его на гражданскую службу, оставьте его в покое.        — Извините, светлейшая, еще никаких документов подписано не было, так что Канцельп формально и фактически состоит в действующей армии. Если он проигнорирует текущую операцию, получит административное наказание.        «Этого еще не хватало», — нахмурился Канцельп.        — Нет документов? Сейчас я вам покажу бумагу от генерала, — она протянула ему ее. Он пробежался по тексту глазами.        — Извините, светлейшая, но уже нет времени что-либо менять. И пока полковник Гурич Ркнадивин, руководящий текущей кампанией и являющийся фактически вторым генералом, не переговорит с генералом Маломом Пэрьивином, никакая временная расписка не имеет силы.        — Бардак какой-то! Ну так пусть он позвонит ему.        — Мама, перестань, — мягко обратился к ней Канцельп. — Я схожу, вернусь, а там уже потом решим этот вопрос.        — А если не вернешься?! — воскликнула горько мать.        — Ну, Халенька, дорогая, давай уж без этого, — сказал ей Нуктиб.        — Иду я, — буркнул Канцельп застывшему на пороге сослуживцу, тот кивнул и удалился. Он подошел к отцу, пожал ему руку, затем обнял мать, поцеловал ее в щеку.        — Не уходи, сына... — тихо и обреченно произнесла Ахалия, опустила вялые руки, провожая его потускневшим взглядом.        — Не переживайте, через пару деньков увидите меня снова тут целым и невредимым, обещаю, — бодрым голосом сказал он им, коротко посмотрев в их бледные лица, и покинул дом.        Он с удивлением обнаружил ожидающего его в машине Явежа.        — Ты что здесь?        — А что мне? Заняться нечем, подвезу.        — Да я сам.        — Ты что ломаешься? Садись давай, — он запустил мотор. — Ты почему долго так? Штраф за неявку выписывали?        — Родители не хотели отпускать.        — А что они?        — Волнуются.        — Во дают! — усмехнулся Явеж. — Пять лет тебе, что ль? Сказали идти, значит, надо идти.        — И то верно, — ответил для вида Канцельп. Он поднял глаза и увидел их в окне. Он ощутил какое-то неясное предчувствие, но это, разумеется, просто игра нервов. Он задерживал взгляд на матери и отце до тех пор, пока Явеж не поехал.        Не успели они припарковаться у двух — большого и малого — оракоходов, находящихся близ военного лагеря и готовящихся к отправлению, как их остановила Фалеста. Явеж опустил перед ней боковое стекло.        — Так, почтенный, — с ухмылкой обратилась она к брату, — какого хрена ты угнал мою тачку? О, Эл, ты тоже с ним катаешься? Давайте, жду объяснений, товарищи, куда ездили на моем джипе?        — Мы это... — замялся Явеж.        — На речку, — выпалил Канцельп.        — Да, точняк, на речку.        — Давно хотел искупаться, сказал ему, давай машину Фали угоним, так быстрее доберемся. А он: да ну, ты что? Но я настоял, кое-как его уломал вообще, все-таки же не какая-то там тачка, а тачка родной сестры. Ну и мы поехали. Супер тачка, Фаля, дашь потом порулить?        — Веж уже как-то угробил мою первую, тебе я тоже не доверяю, — Фалеста скрестила руки на груди. — Значит, речка, значит, уклонение от службы, Эл?        — Да не, какое уклонение? — теперь уже Явеж взялся защищать. — Это ж он так, взбодриться перед походом.        — Да-да, именно, теперь я готов к труду и обороне.        — Ты — возвращаешь мою машину на место, а ты, бравый солдат, — вылезай, поможешь мне занести оружие.        — Слушаюсь и повинуюсь, ваша честь, — отчеканил Канцельп.        — Да, я типа тоже.        Он попрощался с Явежем и последовал за Фалестой. Она вызвала еще двух солдат, и вчетвером они пришли в оружейную, где у металлической двери стоял дневальный. Фалеста открыла дверь, посмотрела в свой планшет и стала перекладывать из пирамид и сейфов ручные гранатометы, автоматы, пистолеты, гранаты, ножи, боевые припасы в специальные ящики, которые затем она с подчиненными перенесли в оружейную, находящуюся на оракоходе.        — Пошли, покурим на дорожку, — предложила Канцельпу Фалеста, когда они закончили.        — Что вообще будет? Я в полном неведении.        — Сам виноват. На собрания надо ходить.        — Я неважно себя чувствовал.        — Помнишь, рассказывала тебе про пришельцев, которые берут полукровок в рабство?        — Помню.        — Вот к ним и наведаемся. Разведка вычислила рагзистов, которые часто поставляют им рабов, перехватим их, потом уже к тем.        Канцельп весь напрягся из-за неподдельного страха, сердце в висках забилось. Он готов был сквозь землю провалиться.        — Слушай, может, в другое место пойдем?        — Да забей ты на него, расслабься. Эл, ты что, реально дрожишь? — улыбнулась Фалеста, измерив его взглядом.        На другом конце «палубы» курили и болтали между собой Бэл и его компания. Канцельп зашагал дальше, как бы намекая Фалесте скрыться где-нибудь, но та и не думала прятаться: встала прямо перед Бэлом, оперлась о леер, вынула сигарету, подожгла, затянулась. Канцельп упорно отворачивал и опускал голову, будто так его не заметят. Донеслись свист и глумливые смешки.        — Я тебе сейчас свистну! — одернула Бэла Фалеста.        — Извиняюсь, ваша честь. Слушайте, у меня есть жалоба.        — Время приема по личным вопросам видел?        — Видел. Но я должен высказаться немедленно от лица всего коллектива. Мы беспокоимся о чести нашей армии. Мы недоумеваем, с каких пор в ее рядах позволительно быть преступникам, в частности, гомосекам?        — В нашей армии их нет, тебе они почему-то всё время мерещатся, — угрюмо ответила Фалеста.        — О нет, ваша честь. Этот выродок по левую сторону от вас, и у меня есть все основания, чтобы выкинуть его сейчас же за борт, — Бэл начал краснеть до ушей от злобы.        — Отставить, рядовой! Это дисциплинарное нарушение! — рявкнула Фалеста.        — Вы не достойны быть нашим сержантом до тех пор, пока вы покрываете эту шлюху! Ты, поди, и так всё знаешь, а? Сама, может, лесбуха?        — Молчать! — зарычала Фалеста. — Эл, стой!        Но Канцельп стряхнул ее руку и, сжав кулаки, твердым шагом направился к Бэлу.        — Давай-давай, ударь меня, пидор! И потом все увидят, как ты трахался с рагзом!        Оба сцепились и стали наносить друг другу беспорядочные удары. Все игнорировали приказы и угрозы Фалесты, позволяя Бэлу, который был старше и опытнее в кулачном бою, жестоко избивать Канцельпа. Канцельп держался до последнего и продолжал отвечать, чем еще сильнее выводил из себя противника. Канцельп и сам чувствовал, как внутри него клокотало и стремилось вырваться наружу. Тело слабело, но ярость только крепчала. Он подавлял, сколько было внутренних сил, но сорвался. В это мгновение, впервые в жизни, оно вышло из-под контроля.        Бэл придавил его к лееру, собираясь замахнуться кулаком по челюсти. Он сдавленно вскрикнул, оцепенел, когда его сжатая рука неожиданно встретилась с субстанцией. Он отпрянул, будто от огня, все пораженно ахнули. Высовываясь из маленькой раны на шее, субстанция обволакивала голову Канцельпа. Он тяжело поднялся, сдавил до хруста зубы, смотря на Бэла разъяренным взглядом, как бык на матадора, быстро пошел к нему, тот от страха отступал дальше. Канцельп воспользовался растерянностью Бэла и начал безостановочно избивать его так, что запульсировал каждый мускул, а Глё выходила всё больше. Она не двигалась плавно, как все другие субстанции; она мельтешила, приобретая за секунды фантастические, безумные формы, тряслась, буйствовала, словно в истерике. От исступления всё поплыло; он не видел ясно лицо, залитое кровью, но по тому, как оно постепенно переставало поворачиваться к нему, он понимал, что тело начинало испускать дух. Кто-то схватил его и оттащил назад. Он вскочил на ноги, закричал во всё горло обступившим его людям:        — Ну?! Кто следующий?!        Все молчали, уставились на него дикими глазами. Пол задвигался — транспорт поехал. Канцельп стал медленно успокаиваться. Взглянул на избитого до потери сознания Бэла и пришел в ужас от мысли, что он натворил и до чего он опустился. А затем понял еще, что пугал всех своим видом. Он обернулся и увидел появившегося Гурича, которого вызвала по связи Фалеста. Тот тоже оторопел, глядя на него. Канцельп встал смирно, салютовал и виновато опустил глаза с чувством, будто он здесь какой-то инородный элемент. Субстанция, окутывающая его, вдруг превратилась в неизвестного молодого человека, в котором полковник узнал своего мертвого сына. Его скорбящее сердце заныло. Канцельп приложил усилие, и Глё начала постепенно уходить внутрь через рану.        — Ваше превосходительство, — подал кто-то нерешительно голос, когда субстанция исчезла, — это пришелец!..        — Я не пришелец, — обиженно отозвался Канцельп.        — Шпион!        — Не шпион.        — А кто ты тогда? — сурово спросил Гурич.        — Не знаю.        — Врет! Рептилоид! Убить его!        Щеки Канцельпа покраснели от злости, его шея начала местами жутко набухать от задвигавшейся под кожей субстанции. Гурич и все остальные побледнели от испуга.        — Заткнитесь, засранцы! — рявкнул полковник.        Шея вновь стала ровной. Канцельп заговорил твердо и холодно:        — Я был искусственно выращен рагзами. Я не знаю, для чего и что я такое. Меня выкрали дэвтхи, я всю жизнь прожил среди них и всегда был на их стороне. То мое общение с рагзом было ошибкой, и я полностью ее признаю. Если мне место в тюрьме, то арестуйте меня сейчас же.        Все в ожидании взглянули на Гурича.        — Вы двое — в карцер его.        — Слушаемся, ваше превосходительство.        — Их тоже, ваше превосходительство! — возмутилась Фалеста. — Они не повиновались моим приказам.        — Главный здесь преступник — это он.        — Нет! Бэл пусть тоже в карцере очухивается. Он оскорблял его и меня.        Полковник недовольно сморщился, будто перед ним летала назойливая муха.        — Этого тоже в карцер. И потом все в изолятор — получите плеть, чтобы впредь сапоги целовали сержанту, ясно, недоумки?        — Есть, ваше превосходительство... — вяло ответили солдаты.        Когда Гурич расправился с ними, ушел в свой кабинет и занялся разбором присылаемых разведчиками снимков направляющихся к кютлинам рагзистов. Он пытался определить тактику нападения, но сын всё никак не выходил из его головы. Ему ужасно захотелось выпить. Он горько вздохнул. Гурич подумал об этом странном Канцельпе и испытал гордость за него, что тот постоял за себя и признал свою ошибку. Может быть, размышлял Гурич, парень действительно просто оступился, но теперь, благодаря его влиянию, он встанет на путь исправления. Только держать надо на коротком поводке.        Ему позвонили, он взял трубку.        — Ты мою бумагу, конечно же, проигнорировал? — спросил Малом. — Я пообещал его родителям. Некрасиво вышло.        — Они сделают из него черт пойми что. Я не позволю ему быть трусом и отсиживаться в городе, пока другие парни и девушки — настоящие мужчины и женщины — исполняют свой военный долг.        — Ты всех хочешь поголовно сгрести в армию и отправлять в походы, но кто будет поддерживать порядок в городе? В инспекции дефицит кадров, а на улицах — грабежи и повальная наркомания. Из воров и торчков будем набирать рекрутов? Меня не устраивает, что творится в тылу. Упадок морального духа среди населения, небезопасность для детей. Им страшно высовывать носы на улицу.        — Старина, ты с каких пор такой чувствительный? Я не замечаю никакого упадка.        — Это потому что ты не выходишь из своего военного лагеря и не гуляешь по городу. Конечно, тебе смешно сейчас слышать мои слова, ведь мы сами когда-то были грабителями и рэкетирами. Но с ростом власти растет и ответственность. Я чувствую ответственность перед народом, которым правлю, и больше не хочу повторять прошлых ошибок. Когда вернешься, начнем приводить в порядок нашу инспекцию.        — Ладно. Но Канцельп в городе не останется. Этот засранец будет у меня служить столько, сколько я потребую. И пусть его папаша с мамашей попекутся о штрафе.        — А что такое?        — Подрался. Чуть Бэла не прикончил — зараза.        — Он — Бэла? Ну и ну! А я думал, парень — скромняга порядочный.        — В тихом омуте черти водятся.        Они немного обсудили текущую кампанию, и после Гурич закончил звонок.               Канцельп пробыл в карцере весь оставшийся вечер и ночь. Большую часть времени он лежал на плоском матрасе, глядя угрюмо и напряженно в бурую стену, освещенную тусклой лампочкой. С каждой мыслью он начинал сильнее ненавидеть всё, что происходило в его жизни. Особенно он обвинял Шорма. Если бы он сейчас попал под его горячую руку, он бы его непременно задушил от ярости и обиды... Таким злым он был последний раз, когда употреблял, а это было очень давно. Ничто его не могло успокоить, даже мысли о матери. Любовь к Шорму теперь виделась ему совершенно несущественной и легко затенялась ненавистью — настолько эта любовь погубила его нормальное существование.        Дверь отперла Фалеста. Смотрела она прежним взглядом, в нем не было более страха и недоверия.        — Так себе лежанка, да? — усмехнулась она.        — Спина и бока будут теперь болеть несколько лет, — улыбнулся он в ответ.        — Проклятие любого солдата — дедовщина, холодная баланда и плоский матрас, — рассмеялась Фалеста. — Надо экипироваться — скоро выходим.        — Понял.        — Слушай, а кто еще о тебе знает? Просто любопытно.        — Разве что создатели. Ну и вы теперь.        — Всю жизнь скрываться... Не круто.        — Я не видел смысла кому-то рассказывать. Не хватало еще, чтобы запихали в какую-нибудь лабораторию. Это никак положительно не влияло на мою жизнь. Она просто во мне, и всё. Или правильнее сказать, я — это она? Не знаю, как я точно устроен. Кажется, она заменяет все мои внутренние органы. Проверять я бы не хотел.        — Ты знаешь, как работает Глёня?        — Думаю, да.        — Ты можешь быть порталом?        — Да, конечно.        — Я, естественно, ничего не прошу. Мне просто интересно, способен ли ты перемещать в те параллельные реальности, в которых бы хотелось оказаться? Скажем, я бы хотела увидеться со своим папой, есть куча миров, где он жив. Может, ты для это был создан? Своего рода сознательная субстанция?        — Фаля, я был бы рад тебе помочь, правда. Но я не в состоянии связываться телепатически с кем-либо, чтобы точно понять, кто бы что хотел, а если бы мне озвучили цели вслух, я бы при всем своем желании не смог бы переместить в наиболее подходящую вселенную. И стала бы эта вселенная подходящей? Я не способен предсказывать будущее. Если бы я действительно умел находить желаемую реальность, есть вероятность, что за время перемещения в ней могло бы случиться непредсказуемое событие, из-за которого эта реальность больше бы не подходила. Я не могу также связываться с другими субстанциями, как и они со мной и между собой, чтобы построить нужный маршрут, не могу просматривать иные измерения — это физически невозможно, ведь между нами расстояния в миллионы световых лет. Мы просто двери, за которыми находятся случайности и вероятные совпадения.        — То есть вообще нет никакой закономерности в открытии порталов?        — Да. К какому миру корабль или космонавта забросило, в тот он и влетит. Субстанции же не могут как-либо договориться между собой. Инопланетяне тому подтверждение. Но может повезти, и он окажется в наиболее близкой к его реальности параллельной вселенной, где, допустим, их прошлое совершенно одинаковое — всё расходится только в какой-то конкретный момент в настоящем. В любом случае перемещения происходят внутри одного мира. Имею в виду, мы в чем-то схожи с этими пришельцами эволюционно, мы не так уж далеки друг от друга, и наши вселенные существуют по тем же законам физики. Есть гипотетические миры, совершенно отличные от нашего и, возможно, непознаваемые, но это доподлинно неизвестно. Мы всё равно в них, скорее всего, никогда не попадем из-за этой глобальной разницы. Наша вселенная с ними просто не пересекается.       Из меня, кстати, не единожды пытались вылететь, но я всегда держу портал закрытым. Зачем оно мне надо?        — И как ощущения?        — Не из приятных. Наверное, как сильная боль в сердце, как какой-то толчок. И субстанция в груди немного вздувалась.        — Да уж. Ты столько знаешь.        — С отцом обсуждал, — пожал плечами Канцельп. — Меня эта тема всегда волновала.        — Неудивительно. Что ж, я уже давно смирилась, что больше никогда не встречусь с папой. Но ты не подумай, что я бы...        — Нет, всё нормально. Тебе бы я помог.        Фалеста улыбнулась.        — Я поговорила с парнями насчет тебя.        — Для меня главное, чтобы они просто ко мне не лезли и не шарахались от меня.        — Это я им тоже сказала. Твой статус изменился — больше ты не рептилоид.        — Глёноид?        — Пока они на стадии принятия, но нет — ты ведэй и товарищ.        — Спасибо, Фаля.        Она раскрыла перед ним руки:        — Иди сюда.        И они обнялись. На душе стало немного легче.        Действительно, отношение изменилось, больше косо не смотрели. Пока Канцельп вместе с остальным снаряжался, друзья Бэла извинились, немного поспрашивали о его «суперспособности» (так они окрестили его субстанцию), перекинулись безобидными шутками. Судя по всему, Канцельп своей стойкостью в драке доказал им, что он не хлюпик-гей, а настоящий мужчина. Также весьма вероятно, что Бэл не успел показать им видео, поэтому те сочли его слова за клевету. Даже сам Бэл не толкнул своим плечом плечо Канцельпа, как это он обычно делал, когда им случалось идти навстречу по коридору, ничего ему не говорил. Но Канцельпу, несмотря на сложившееся перемирие, было всё равно не по себе, поскольку у того до сих пор в руках компромат и, возможно, затаившееся желание отомстить.        Машины остановились, и дальше солдаты пошли ротой пешком. Стояло раннее утро, едва брезжил рассвет. Бряцали автоматы в тишине, армейские ботинки топтали жухлую осеннюю траву. Два взвода, в одном из которых состояла Фалеста, отправились вперед, а Канцельп со своим взводом, руководимым Гуричем, свернули налево. Они поднялись на возвышенность, скрылись за пожелтевшими кустами орешника. Сослуживцы негромко общались между собой, а Канцельп сильно волновался, ему было как-то не до разговоров. Полковник достал портсигар, предложил Канцельпу сигарету.        — Спасибо, не курю, — ответил он.        — А, тебе вдыхать-то нечем.        — Вообще-то могу.        — Бери тогда.        Канцельп неуверенно взял сигарету. Гурич протянул свою руку с зажигалкой, и Канцельп прямо-таки впился взглядом в его кисть. Он вдохнул, сморщился и закашлялся.        — О, малой курить учится! — донеслись смешки.        Гурич усмехнулся, похлопал его по спине. «Ну и дрянь же!» — подумал Канцельп, но так-то ничего, даже нервы немного расслабились. Он украдкой, с большой осторожностью, посматривал на курившего полковника. Ничего не мог с собой поделать, хотелось смотреть — так притягивали размеренные движения руки с сигаретой в пальцах и степенный профиль. В один момент их взгляды пересеклись, Канцельп испугался, что тот всё чувствовал, потому как глаза его строго спросили: «Что пялишься?» Канцельп виновато опустил свои, сделал затяжку, бросил на землю окурок.        — Не ссышь больше, щенок? — вдруг услышал он мягкий тон и очень ему обрадовался.        — Не ссал я, — расплылся в кроткой улыбке Канцельп.        — Ну-ну, — на его щеку легла черствая ладонь и грубовато похлопала ее.        Канцельп поднял глаза и с разочарованием увидел, что полковник смотрел не на него, а на свои часы, потом — на поле за кустами. Он окончательно запутался в своих чувствах к Гуричу.        Через несколько минут донесся гул и скрежет крупного транспорта. Из темного леса выдвинулся трехэтажный, длинный, пузатый и обшарпанный, с ржавчиной местами, оракоход рагзистов. Ехал вразвалку, как объевшееся животное. Канцельп не знал, что сейчас должно произойти, поэтому в напряженном ожидании только притаился вместе со всеми и проследил за миновавшей их громадиной. Когда силуэт машины стал всё более отдаляться, раздался неожиданный оглушительный взрыв — гранотометчик пустил снаряд в водительскую кабину. Ее снесло, сам транспорт застопорился, повело его в сторону, но не перевернулся и не свалился. Канцельп впервые увидел на практике пользу торчащих рагзских лап — они все одновременно вцепились в землю и удержали равновесие подбитого оракохода.        — Идем, — приказал полковник.        Солдаты спустили с плеч автоматы и побежали за ним. Всё происходило так быстро, Канцельп едва успевал осознавать. Из круглых окон стали высовываться стволы орудий, начала разгораться перестрелка. Отряд незаметно, прячась в кустах, обошел транспорт, приблизился к неприметной двери, являющейся, видимо, запасным выходом. Канцельп успел заметить другой взвод из их роты, который тоже собирался скрытно пробраться внутрь. Гурич прикрепил на замок уже знакомое Канцельпу устройство. Произошел щелчок, кусочек двери резко отскочил. Полковник толкнул дверь, и они вторглись. Он сделал жест одному лейтенанту, и тот повел свое отделение по первому этажу. Второй лейтенант отправился на третий этаж, а Канцельп с оставшимися солдатами и Гуричем пошел по коридору второго.        Канцельп слышал суету только выше и ниже, а здесь было подозрительно тихо. Однако полукровки благодаря своему острому слуху знали, что их поджидают уже за поворотом. Они сбавили шаг, остановились. Полковник осторожно выглянул и мигом скрылся, чуть не схватив пулю. Рагзисты стояли в конце коридора и прикрывались щитами.        Гурич вынул и раскрыл щит, подчиненные последовали его примеру. Полковник проводил удивленным взглядом вдруг вышедшего вперед Канцельпа. Тот вновь выпустил субстанцию, превратив ее в одного из мутантов, которого он видел тогда в деревне. Рагзисты испуганно вскрикнули и на мгновение застыли. Солдаты воспользовались их задержкой и быстро расправились с ними. Они, скрываясь за щитами, перебили затем остальных террористов, высовывавшихся из комнат.        Отряд отправился дальше по коридорам, заполненными теперь трупами и лужами крови. В одном из помещений с мертвым телом Канцельп увидел выжившего рагзиста и пришельца с человеческий рост. У последнего было восемь темно-серых ног, идентичных тем, какие имеются у земных крабов. Из брюшка вырастало мягкое несегментированное тело, поддерживаемое плотной одеждой по причине отсутствия скелета. Рот скрывался под кожной складкой, от которой расходились четыре руки, представленные мышцами и эластичной соединительной тканью, с пятью пальцами и присосками. Подвижные глаза с прямоугольными зрачками располагались на стебельках. До этого серое тело инопланетянина вмиг побелело.        — Не убивайте! — воскликнул рагзист и поднял вверх руки. — Я просто переводчик!        Канцельп посмотрел на Гурича с немым вопросом.        — На выход! — рявкнул полковник, устремив на него оружие. Оба покорно вышли, не опуская рук. Полковник повернулся к Канцельпу, приказал ему: — Следи за ними.        Канцельп приставил автомат к спине рагзиста, ткнул его, когда тот не решался идти с ними.        — Это что за чудище? — спросил он у Юлиса, с любопытством поглядывая на пришельца.        — Это товарищ кютлин.        Их отряд встретился с отделением из другого взвода. Вместе они проникли в просторное помещение с множеством решеток, за которыми сидели заложники разных возрастов. После непродолжительной перестрелки последние рагзисты сдались.        К оккупированному транспорту террористов подъехали оракоходы полукровок. Санитары подбирали тяжелораненых солдат. Толпа освобожденных, в числе которых были и оракоины, вышли в поле.        — Выстроиться в линию! — отдал громко команду Гурич, затем приблизился к одному из плененных дневальных, спросил у него строго: — Есть среди них рагзы? Показывай.        — Вон та семья, вот этот пацаненок, вон тот мужик... — стал он перечислять.        Указанные заложники задрожали, с мольбой глядели на Гурича. Среди них было много детей. Одна девушка, на которую показал рагзист, вдруг дернулась с места и побежала в сторону леса. Полковник достал пистолет и хладнокровно выстрелил ей в голову, убив наповал. Пленники вскрикнули, сжались, замерли в смертельном страхе и гнетущем ожидании, маленькие дети заплакали. Гурич подозвал одного из лейтенантов, что-то тихо сказал ему, но Канцельпу удалось услышать: «Сформировать расстрельную группу».        — Ты, ты, ты... — полковник стал идти вдоль ряда и направлять дуло пистолета на определенных мужчин, женщин, юношей и девушек. Он остановился в начале шеренги, грубым басом приказал: — Выйти из строя на два шага, — затем повернулся к майору Цольву: — Товарищ Цольв, уведите остальных. Рагзских детей заприте в изоляторах.        — Есть, ваше превосходительство. Остальные за мной! Рядовые, взять у них детей!        — Нет!.. Не забирайте его у меня! — в слезах воскликнула одна из рагзианок, когда ее маленького испуганного сына насильно вырвали из ее рук.        — Мама! Папа! — начали доноситься детские крики, смешанные с рыданием.        — Всё будет хорошо, малыш...        Канцельп с горечью наблюдал это невыносимое зрелище, полное людских страданий. Но он продолжал молча караулить переводчика и кютлина, предполагая, что в ответ на его протесты Гурич сделает его членом расстрельной команды, что для него стало бы тяжелейшим ударом.        Когда плененные полукровки и рагзские дети скрылись за дверью, полковник приказал рагзистам встать рядом с рагзами и рагзианками.        — Умоляю, помилуйте! Мы же все дэвтхи! Меня насильно заставили! — принялись восклицать несколько из них, каждый на свой лад.        — Встать! — закричал побагровевший полковник так, что мускулы натянулись и выступили на его шее.        Шаркающие по земле шаги отзывались как-то особенно остро. В них было столько непринятия и отчаяния. Однако Канцельп нисколько не сочувствовал этим террористам. Ему было больно смотреть на родителей, молившихся о своих детях, на совсем юных, почти подростков, рагзов и рагзианок, дрожавших, как слабые цветы при бушующем ветре, ронявших, всхлипывая, непрерывные обреченные слезы. Он не хотел снова видеть, как жестоко выбивают из тел жизни и как они валяются отвратительно распластанными и пустыми.        Рагзисты встали в ряд, напротив него организованно — солдаты с автоматами. Слезы раздались еще громче. Теперь уже точно конец. «Огонь!» — вырвалась с уст полковника команда. Выстрелы зазвучали, как пулемет: резко, быстро, много. Среди многочисленных трупов остался стоять, покачиваясь, единственный парень с дырками на теле, из которых сочилась кровь. Смотрел стеклянно, безумно, но еще смотрел, жизнь еще держалась за последнюю соломинку. К нему подошел лейтенант, приложил к его виску пистолет и сломал соломинку. Рухнул шумно. Канцельп бесконечно хотел бы перечеркнуть в своей памяти эту сцену.        Один автомобиль полукровок уехал, забрав с собой бывших заложников, раненных и убитых солдат, некоторые полезные предметы, вынесенные из оракохода рагзистов. Во второй начали заносить ящики с оружием и боеприпасами. Мертвые тела совсем не замечали, будто они часть ландшафта. Канцельп всеми силами старался не смотреть на них, упорно разглядывал спину инопланетянина, хотя он изучил ее уже вдоль и поперек. К кютлину и последнему рагзисту подошел Гурич. Лицо его было очень хмурым, губы сомкнулись в строгую прямую линию, глаза сверлили пронзительно, по-ястребиному. Канцельп каждый раз ежился под этим взглядом. Он почему-то подумал, испытывает ли полковник удовольствие от очередного убийства рагзов, мирных граждан, или это для него всегда вынужденная мерзкая работа. Он уже не раз ловил себя на том, что хотел бы узнать его получше. В отношениях с ним он чувствовал со своей стороны ненормальную привязанность, и это его угнетало.        — Назови мне хотя бы одну причину не застрелить тебя, кроме той, что ты можешь переговариваться с этой тварью, хотя не думаю, что нам это сильно пригодится, — сурово обратился Гурич к переводчику.        — Я, я... — бедолага начал заикаться. — Я обычный лингвист, я не придерживаюсь идеологии рагзистов. Они завербовали меня под угрозой убийства моей семьи. Им было всё равно, что я ведэй, даже не полукровка. Вот, можете взглянуть на мой паспорт.        Он дрожащими руками достал его из кармана, выронил, поднял, забыв смахнуть песок, протянул. Гурич небрежно посмотрел в документ, который, кажется, его убедил. Канцельп всерьез стал волноваться за жизнь этого незнакомца, словно тот его товарищ, — он уже достаточно насмотрелся издевательств и смертей.        — А этот что здесь делает? — полковник кивнул головой на пришельца.        — Не убивайте его!        — Я вопрос задал.        — Его тоже завербовали. Если честно, я не понимаю, что происходит, я просто хочу домой...        — Пусть объясняет.        Переводчик обратился к инопланетянину, заговорив, по-видимому, на кютлинском языке. Канцельпу он показался смесью персидского и французского. Пришелец поднял боязливо голову, начал тихо бормотать на своем языке, лингвист тут же стал переводить:        — Меня хотели использовать для совокупления с вами, чтобы вы превращались в подобных нам. Я заражен для этого специальным паразитом. Затем вас отдают на растерзание нашему искусственному интеллекту по имени Схал. Он вышел из-под нашего контроля. Он начал порабощать нас, поэтому, чтобы обмануть Схала и избежать этой участи, мои соотечественники придумали подменять нас трансформированными вами. Вы, к которым я попал, решили сразу изменять вас перед продажей, но в других лабораториях есть еще неизмененные вы, их можно попытаться спасти. Мне жаль, что так вышло, я бы не хотел ничего делать с вами.        — Но ты уже сделал? Ты уже трахнул всех тех пленников? — мрачно спросил Гурич.        — Меня не успели отправить к вам. Вы вовремя прибыли, — перевел лингвист.        — Хвала Либдию! — воскликнул Бэл. — Мерзость какая!        — Я бы хотел вернуться домой, если позволите, — сказал кютлин словами переводчика.        — Чтобы он трахал наших товарищей?! Убить его! — снова крикнул возмущенный Бэл.        — Он не хотел этого! — заступился за него лингвист. — Он такая же жертва, как и все мы. Ему насильно ввели этот вирус, потом он сбежал из лаборатории, но был пойман рагзистами. Я видел, как его ловили. Не все кютлины против дэвтхов.        — Ваше превосходительство, — начал Канцельп.        — Что?        — Давайте не будем.        — Что не будем?        — Ну, убивать.        — К черту этого моллюска! — продолжал вопить Бэл.        — Пожалуйста, пощадите его! Он беспокоился о пленниках, это хороший товарищ! — просил переводчик.        — Эта гнида паразитная не может быть нам товарищем. Ему не место среди нас. Или ты, может, уже с ним потрахался, ксенофил?        — Отставить, рядовой! — вспылила Фалеста. — Как ты разговариваешь с мирным гражданином и в присутствии его превосходительства? Позоришь нашу армию!        Бэл покраснел от негодования, но умолк. Гурич серьезно посмотрел в глаза Канцельпу. Тот пытался передать своим взглядом всё свое нежелание участвовать в казни и просьбу не делать его убийцей. Канцельп был уверен, что Гурич намерен убить кютлина и теперь решал, кого назначить расстрельным.        — Бэл, застрели пришельца, — сухо приказал полковник.        — Слушаюсь, ваше превосходительство, — бодро ответил тот.        — За что?! Товарищи, мы же справедливая армия! — в отчаянии восклицал переводчик, но Гурич был непоколебим то ли из-за дискриминации вообще, то ли из-за недоверия конкретно к этому инопланетянину.        Канцельп подозревал, что будет вынужден стрелять, чтобы получить некий урок, и потому удивился назначению полковника. У него не вышло скрыть на своем лице выражение облегчения и благодарности.        — Отведи товарища в десятую комнату, — спокойно сказал ему Гурич.        — Есть, ваше превосходительство.        Полковник посмотрел на Канцельпа последний раз уже мягкими глазами, а затем отвернулся и пошел прочь. Канцельп еще никогда не видел, чтобы тот смотрел на кого-либо из солдат таким взглядом. Он повел ведэя к их оракоходу. За спиной донесся выстрел и звук падения, будто уронили наполненный мешок.        — Это жестоко, — начал всхлипывать переводчик. — Он такое же живое существо, как и мы. Да, не похож на нас, но он тоже жертва. Вы просто не знали его.        — Я не хотел, чтобы так вышло, — с искренним сожалением ответил Канцельп. Не то чтобы ему был близок этот пришелец; напротив, он выглядел слишком экзотично и неприятно, но просто по-человечески невыносимо было еще одно убийство.               Взгляд очень похож: рассудительный, решительный и теплый. Два одиноких островка в двух ледяных океанах. Две красиво выпирающие кости, правда, на смуглом лице. Волосы немного темнее, но лежат точно так же.        — Оказывается, не слухи.        — Он может быть опасен, — он слушал вполуха.        Храбрость — его обязанность, поэтому он побежал бездумно вперед. Как эту жертву вымолить, как эту безрассудную смелость выжечь?        — Выкинуть тогда в портал.        — Да, стоит к этому подготовиться. Но для начала нужно использовать его как средство для шантажа. Он страшнее ядерного оружия. Они должны узнать о нем, а мы — сделать так, чтобы он был полностью на нашей стороне. В противном случае, да, — портал. Я бы хотел с ним поговорить.        Изо дня в день хоть одна сухая слеза упадет на его уходящий шаг.        — Ладно, отправлю его.        Гурич прервал звонок. Он последний раз посмотрел на маленькую фотографию сына в тонкой медной рамке, прежде чем убрать ее в нагрудный карман и оставить в памяти лишь его тень. Кроме этих глаз, не властен над ним ни один приказ.        Он вышел в коридор. Если безвылазно сидеть в кабинете — так и зачахнуть можно. Походит, посмотрит, как носят службу дежурные, всё ли прибрано, нет ли стычек у рядовых. Ехать долго. Выпить нельзя. Малома нет, поговорить не с кем. Скучно.        Сделал несколько шагов, завернул и тут же столкнулся с Канцельпом, стоящим у круглого окна и прислонившегося к нему. Один почему-то. Он часто один. Губы не улыбаются, но глаза-то улыбаются, видно.        — Что здесь делаешь? — зачем-то спросил. Какое ему дело? Он думал, что сторониться будет, но нет, стоит тут почти под кабинетом. И смотрит по-доброму. Обескураживало.        — Да так, думаю, у кого сигарету стрельнуть.        Всё понятно. Вообще-то заслужил не одну, а две за свой геройский поступок. Но, конечно, ничего говорить не надо — обойдется. И сигареты не давать.        Он в ответ молча кивнул, мол, ясно, отправился дальше, сделав два четких шага. Остановился, повернулся снова. Полюбился, ей богу.        Канцельп оживился, глядя на то, как полковник стал доставать портсигар для него. Вынул, протянул две сигареты.        — Ну и жук, — чуть поднял он уголки губ.        — Спасибо, — обрадовался Канцельп, живо принял подарок.        Полковник вновь отвернулся, слегка сконфузившись тем, что сделал, и ушел.        У мужского туалета на первом этаже находился маленький закуток с широко открытым окном, где разрешалось курить, если не хотелось выходить наверх. Сейчас здесь толпилось несколько человек, в их числе был Бэл. Он и Канцельп с неудовольствием молча уставились друг на друга на мгновение. Канцельп подумал зайти позже, но одернул себя и не стал сбегать.        — Не угостите огоньком, парни? — обратился он к сослуживцам.        — Да без проблем, — один из них вытащил зажигалку.        Места не было, пришлось прислониться к стене в углу напротив Бэла. Физиономия у того поплыла от кровоподтеков, впрочем, у Канцельпа она не лучше, если не хуже. Через пару минут толпа ушла, они остались тет-а-тет. Тот вперил в него взгляд, а Канцельп привык жаться от него. Попытался расправить плечи, сделать вид, что нисколько его не замечает, вот, большущими густыми облаками любуется, надо же, какие бывают исполинские облака — дух завораживает.        — Думаешь, тебе всё сошло с рук? — вдруг перебил тишину Бэл. Канцельп с трудом мог смотреть ему в глаза. — Пидоры должны гнить в тюрьме, и я всё сделаю, чтобы ты в нее сел и все узнали о тебе. Нечего гулять на свободе и тем более быть в нашей армии. Немного наркоту повозишь, а потом сядешь. А вообще... Так хочется прикончить тебя, на хер. Раздеть догола, чтобы все увидели тебя, шлюху позорную, без хера, и утопить в грязи. Привести еще свинью, чтобы она, пока ты хлебаешь грязь, тебя всё это время трахала, гнида.        Он хотел сказать что-то еще, но к нему твердым шагом подступил разгневанный Канцельп, не сводивший с его лица остервенелого взгляда.        — Ты давай не базарь мне тут, затяну, на хер, понял?        На Бэла эти слова подействовали. Он поджал рот, в угрюмых глазах читалось болезненное осознание вероятного поражения. Ему никто может и не поверить — это видео вполне можно счесть за генерацию искусственного интеллекта. Против же инопланетной материи внутри Канцельпа, контролируемой им, действительно, ничего нельзя сделать — она бессмертна. Выстрел любого оружия только увеличивает ее. Он охватит ею твое тело, откроет портал, и будешь таков.        Канцельп в это мгновение впервые в жизни ощутил свою силу и свое превосходство. Он сделал затяжку и с высокомерным выражением выпустил дым прямо в лицо Бэлу. Тот закашлял и толкнул Канцельпа в грудь. Канцельп свел брови, толкнул в ответ и высвободил субстанцию, приблизив ее к самому носу Бэла. Бэл вздрогнул, глаза его округлились от страха, когда она обратилась в портал и от нее стали исходить темное эхо и жар.        — Пошел вон, — грубым голосом сказал ему Канцельп.        Перепуганный Бэл помчался к выходу и чуть не врезался в Фалесту. Она ошеломленно остановилась перед Канцельпом.        — Что у вас здесь произошло? — пробормотала она.        — Мило поболтали, — улыбнулся он уголком губ и спрятал Глё обратно.        — С каких пор ты куришь? — сощурила она в подозрении глаза.        — Дурное влияние.        — Мое, что ли?        — Нет, только ты тут на меня положительно влияешь.        — Да прямо уж, — залилась смехом Фалеста, подошла к окну и закурила.        — Слушай, ты такая крутышка, давай встречаться?        — У сержанта только один ответ — «нет».        — Ну почему?        — Я хочу жить для себя. Без детишек.        — Детишки — хорошие создания.        — Не спорю. Но я солдат, а не мамаша.        — Я буду в роли мамаши.        — Эл, что на тебя нашло? — рассмеялась Фалеста.        — Я хочу быть нормальным, с семьей.        — Да нормальный ты. Сейчас надо думать о том, как закончить войну, потом уже всё остальное. Почти у всех нас, военных, нет семей. Мы в любой момент можем погибнуть, так зачем оставлять вдов и вдовцов с детьми одних? Я вот вообще не об этом мечтаю.        — А о чем?        — Хочу переехать из Новолибдия в Яволь, например. Такой спокойный и чистый городок. Научиться скалолазанию и прыжкам с парашютом. Завести собаку.        — Я тоже мечтаю о собаке. Видишь, как мы похожи? Мы должны быть вместе.        — Отстань, Эл, — ухмыляясь, покачала она головой.        — Я не в твоем вкусе?        — Да в моем, моем. Просто сейчас не нуждаюсь в отношениях. И какие бы у нас были дети? Маленькие глёники? У меня в животе будет субстанция? Даже думать об этом дико... О, черт, Эл, не хотела тебя задеть. Прости, наговорила лишнего.        — Не извиняйся, всё нормально. Я понимаю, — грустно улыбнулся Канцельп. — Поэтому я не могу иметь потомство.        — Да? — удивилась Фалеста.        — Да.        — Ого. Обидно, наверное. Ну, учитывая, что ты бы хотел.        — Да, мне немного печально. Так что, мы могли бы быть просто вместе, тебе бы не пришлось переживать о беременности. Я бы хотел быть с такой девушкой, как ты.        Она ласково улыбнулась ему. Определенно, улыбка очень украшала грубоватое лицо Фалесты, Канцельп засмотрелся на нее. Ему было с ней хорошо, он бы долго не размышлял и остался бы с ней, забыв этого Шорма.        — Хорошо, я обязательно подумаю, Эл.        Они помолчали.        — Что будет с теми рагзскими детьми?        — Скорее всего, обменяют на пленных солдат. Или взамен потребуют заключить временное перемирие, чтобы сделать передышку и нарастить военный потенциал. Это уже как ведэйские власти решат.        — Их могут убить?        — Кроме рагзистов, дэвтхи не трогают детей рагзов. Не грусти, Эл. Сегодня мы не могли поступить иначе — слишком много было пролито ведэйской крови.        Она потушила и бросила в окно сигарету.        — Обещаешь, что подумаешь?        — Обещаю.        Она слегка сжала и погладила его ладонь, после ушла. Он облизнул губы, стиснул зубы, взглянул с бесприютным чувством на далекие берега. Как приблизить звон любимого голоса и любимого имени?               Кютлинская лаборатория или, вернее, тюрьма для дэвтхов и рагзов хорошо виднелась с высокого косогора. Здание напоминало большой круглый коралловый полип; говорят, у кютлинов все дома такие, снаружи и внутри них лазают прямо по каменистым стенам; полы тоже неровные, посыпанные гравием. По таким дорогам кютлинам удобнее ходить, нежели по ровным поверхностям, на которых они начинают скользить и падать.        Они встретили двух разведчиков, которые давно занимались исследованием этого места. Те рассказали, что у стены, окружающей «полип», скрываются под землей огромные роботы-охранники, многорукие, летающие, много чем вооруженные. Но простым солдатам можно их не бояться — оракоины, как самолеты, снесут бомбами и стену, и этих постовых. Однако дальше полукровкам придется с оружием в руках войти в здание и попотеть. Внутри есть другие механические убийцы. Разведчики показывали фотографии. Роботы похожи на самих кютлинов, но никакой мягкотелости, только грубый металл, а рост — несколько метров. Они невероятно быстрые, ловкие, рук восемь, а не четыре, как у создателей, и каждая рука чем-нибудь да стреляет.        Камеры заключения с пленниками и лаборатории расположены под полом здания, образуя своеобразный бункер. Сделано это для того, чтобы работающие здесь кютлины сами не загремели в тюрьму, если вдруг местная власть заинтересуется, чем они занимаются. Выяснилось, что кютлины те являются сотрудниками локального негосударственного научного центра, и их деятельность, связанная с кражей дэвтхов и проведением над ними опытов, можно считать преступной, поскольку само государство кютлинов не находится во враждебных отношениях с дэвтхами и любые злонамеренные действия против них преследуется местным законом.        Канцельп попросил у Фалесты ее бинокль и теперь, сидя на камне, то рассматривал самобытное архитектурное сооружение, то потом наблюдал за тем, как оракоины готовились к предстоящей бомбардировке. Впрочем, он только делал вид, что от безделья следит за ними. На самом деле он неотрывно проходил взглядом по телу Гурича, подолгу останавливаясь на его мускулистом торсе, паху, ягодицах, крепких ногах и чувствуя, как всё более подступает зудящее возбуждение.        — На кого пялишься? — услышал он позади насмешливый голос Юлиса.        — На Оданну, — машинально ответил он.        — О, дай мне.        — Я тебе дам сейчас. Она моя девушка.        — Чего? — обиженно протянул Юлис. — Врешь.        — Твою мать, как же я хочу... Больше не могу терпеть, — вздыхал Канцельп.        — Слышь, с братанами делиться надо, — возмутился Юлис. — Дай по-братски, а то она уйдет сейчас, — он тут же встрепенулся, когда Оданна стала наклоняться к ящику ягодицами к ним вперед. — Да быстрее мне дай!        Юлис бесцеремонно выхватил у него бинокль, лег животом вниз на землю и впился взглядом в Оданну. Канцельп расположился рядом.        — Задница что надо, — вдохновенно протянул он, продолжая смотреть на Гурича, разговаривающего с лейтенантом.        — Вообще улет, — поддержал Юлис.        — А грудь...        — Да, сиськи огроменные.        — Взять бы за зад и бедра...        — Да, мать твою.        Канцельп невольно улыбнулся от мысли, какой бы ужас хватил полковника, если бы узнал, что в эту минуту является объектом мужских эротических фантазий. Он еще немного подвигался, и наслаждение с тихим и коротким выдохом выпорхнуло и разлетелось по всему телу. Через секунду же стало как-то горько и стыдно одновременно перед Гуричем, Шормом и самим собой. Он поднялся, сказал Юлису вернуть бинокль Фалесте и оставил его наедине.        Рота шла, скрываясь в горных ущельях. Каждый был вооружен не только автоматом, но и ручным гранатометом. Полковник остановился, за ним — и все остальные. Нужно подождать, когда оракоины взорвут стену и главный вход. Канцельп опустил взгляд на медленно огибающий камни ручеек, проследил за его ходом, перевел взгляд на ногу полковника, с которой он почти соприкасался. Он словно забыл, что между ними произошло, и просто радовался, что тот снова к нему относится хорошо, что он всё делает правильно. Может быть, тот поверит, что он любит женщин, и вытащит из него эту камеру. Он докажет ему, что он нормальный, он будет с Фалестой.        Прозвучала череда мощных взрывов, стены скалы завибрировали, посыпался на шлем песок. Гурич даже не вздрогнул. Откололся камень. «Чуть по башке не прилетело!» — завопил где-то позади Бэл. «Лучше бы прилетело», — ухмыльнулся полковник. Канцельп улыбнулся. Они солидарны насчет Бэла! Тот тоже, кажется, недолюбливал его. Звуки взрывов долетали глухим эхом, и рядом стоящего собеседника вполне можно было бы услышать. Канцельп захотел поговорить с полковником — они никогда нормально близко не общались.        — Ваше превосходительство, а можно мне потом в разведку?        Гурич посмотрел на него удивленными и заинтересованными глазами.        — Почему нет? Можем и устроить.        — Только с сержантом буду реже видеться. С Фалестой, — уточнил он. — Я хочу на ней жениться.        — Не припомню, чтобы она когда-либо хотела выйти замуж, — улыбнулся полковник.        — За меня выйдет, вот увидите. Вы бы ей как-нибудь намекнули, что это было бы хорошо.        — Сватовство рядовых не входит в мои обязанности, — не удержался от мелкого смеха полковник. — И что это за будет армия, если все друг другу будут женами и мужьями?        — Очень сплоченная, буквально семья.        — Даже представлять такое не хочу.        — А ваша жена состоит в каком-нибудь войске?        — Она была летчицей-истребителем. Очень своенравная и вспыльчивая женщина. Но как же заражала стойкостью.        Канцельп не успел заглянуть в его лицо, поскольку тот высунул голову из ущелья, а затем, получив сигнал, приказал выходить. Земля была разворочена и усеяна грудой обломков. Внутри не встретился ни один кютлин. Ноги то и дело проваливались в многочисленных камешках на полу. Интерьер был подобен пещере с дверями. Стены словно облиты кровью из-за красных и бордовых тонов. Устройства, похожие на компьютеры, стояли на многочисленных столах выключенными. Гурич нажал на кнопку на браслете. Лейтенанты и сержанты из каждого взвода, в свою очередь, нажали на свои, приказав солдатам приготовить гранатометы. Они повели своих подчиненных в укрытия. Канцельп спрятался вместе с Гуричем за одним столом, водрузив наверх ствол гранатомета. Через несколько секунд центральная дверь открылась, и из нее вывалилась целая толпа скоростных роботов. Несколько мгновенно задавили насмерть двух солдат, другие хватали руками, терзали, остальные их руки тут же стреляли. Канцельп и Гурич инстинктивно попятились, когда один робот вскарабкался на стену и собрался прыгнуть на них. Оба синхронно выстрелили, и тот, получив серьезные повреждения, упал на пол.        — Еще двигается мразь! — пораженно воскликнул Канцельп, когда робот снова вскочил на ноги.        — Перезаряжай! — крикнул ему Гурич, быстро вытащил автомат и стремительной очередью принялся добивать приближающуюся машину. Канцельп тем временем перезарядил свой и полковника гранатометы и, случайно заметив, выстрелил в робота, попытавшегося ударить Фалесту кулаком. Она благодарно кивнула ему.        Когда наконец все роботы пали, командиры посчитали убитых и тяжелораненых, вызвали санитаров, взорвали заблокированную дверь и вместе с рядовыми отправились дальше. Они вышли в просторный зал.        — Здесь под полом бункер, — пояснил Канцельпу Гурич.        Два взвода остановились, встав по разные стороны, а полковник со своими солдатами стал карабкаться по выступам на стене на второй этаж. Вдруг впереди и позади с потолка спрыгнули до этого притаившиеся два робота. Один рядовой был раздавлен, второму свернули шею, третьему — оторвали голову. Ожидающие внизу солдаты пришли на подмогу, начав стрелять в кровожадные машины. Робот замахнулся на Гурича. Канцельп испуганно помчался к нему и даже не успел осознать, как из него молниеносно вылезла наружу субстанция и схватила металлические руки, сдержав их. Полковник и несколько солдат выстрелили в робота, и тот, потеряв равновесие, со скрежетом полетел вниз и окончательно разрушился.        На мгновение опустилась гробовая тишина. «Твою мать, Алек! Нет!» — в отчаянии закричал Юлис и рухнул на колени перед убитым. Его лучший друг. Полковник скорбным взглядом окинул трупы своих солдат, которые сражались с ним несколько лет. Он вздохнул, покачал головой и направился к двери, Канцельп — следом за ним.        — Еще остались у тебя патроны? — спросил он.        — Да, — ответил Канцельп.        — Выстрели.        Канцельп послушно выстрелил в замок. Комната внутри оказалась оборудованной неясной компьютерной системой с неизвестными символами и обозначениями. Гурич, сверяясь с изображениями на своем планшете, стал набирать определенные кнопки на панели. Через минуту послышался механический шум открываемой большой двери, а затем уже знакомые скрипы. Канцельп вышел. Пол опустился, образовав наклонную поверхность, из бункера выбежали три робота, в которых приготовившиеся солдаты бросили гранаты. Канцельп помог сослуживцам, израсходовав последние патроны.        Все кютлины прятались именно здесь. Они пугливо высунули головы из укрытий, когда военные переступили порог бункера.        — Кто-нибудь говорит на рагзском? — грозным тоном обратился Гурич к пришельцам.        — Совсэм чут-чут, — глухо и неуверенно отозвался один из них.        — Где тут дэвтхи? Пленные?        — Нэ понимай.        — Врешь! Показывай! — покраснел от гнева Гурич и направил ствол пустого автомата на разговаривавшего с ним кютлина. Другие инопланетяне что-то нашептали задрожавшему бедолаге.        — Пройдомте, — наконец ответил тот.        Он проводил полковника до какой-то панели, нажал на кнопки. Стена с темным гулом начала подниматься, открыв прозрачное стекло, за которым оказалась толпа еще необращенных дэвтхов. Вид у всех был замученный и страшно напуганный. Но через мгновение же у каждого глаза, различившие военную форму, засияли от надежды.        — Освобождай, — приказал Гурич.        Кютлин обернулся к своим сородичам. Те энергично ему покивали. Он набрал другую комбинацию кнопок, и стекло опустилось. «Хвала Либдию!» — восторженными голосами, позабыв усталость и страх, воскликнули дэвтхи и побежали на выход. Они окружили полковника, голосили, тянули к нему руки. «Ну всё, ну всё», — пытался успокоить счастливую толпу Гурич, мягко улыбнулся, поднял самую младшую девочку, она обняла его за шею. Канцельпа тронула эта сцена до глубины души, стоял, любовался и искренне радовался за людей.        — Возьми, — полковник передал ему ребенка и попытался выйти из оцепившей его толпы        Канцельп тепло улыбнулся девочке, которой было от силы года четыре, поприветствовал ее по-английски, поскольку местное приветствие было ему не очень близко:        — Hi.        Девочка непонимающе улыбнулась ему, а затем уставилась любопытными глазами в его лоб — уж больно занимательными были необычные разноцветные переливы. Канцельп поднял волосы. Она осторожно тыкнула пальчиком. Он в ответ тоже тихонько коснулся ее лба, и она заливисто рассмеялась.        — Чей ребенок? — поинтересовался Канцельп.        — Ее дедушку совсем недавно, примерно час назад, забрали, — ответила одна женщина. — Удивительно, но его и некоторых других не стали превращать. О, возможно, вы не знаете, чем здесь занимались...        — Я в курсе.        — Хорошо. Так вот, их не стали обращать, как они делают обычно. Просто забрали и отправили. Это впервые. Очень странно.        — Куда отправили?        — Никто из нас не знает.        «Надо сказать Гуричу», — подумал Канцельп. Он отдал женщине девочку и побежал его искать. Он прошел мимо санитаров с носилками, пленных кютлинов, погоняемых из бункера, и нашел курившего полковника у подъехавшего оракохода. До него долетели слова Фалесты, разговаривающей с ним: «Если мы просто расстреляем, общественность не узнает. Надо придать это широкой огласке. Пусть их правительство заплатит за свою неосведомленность».        — Ваше превосходительство.        — Что, Кац?        — Я только что получил информацию от одной из заложниц, что кютлины приблизительно час назад отправили неизвестно куда необращенных полукровок.        — Необращенных? — удивился Гурич. — Товарищ Фалеста, приведите переводчика и кого-нибудь из пришельцев, побеседуем.        — Есть, ваше превосходительство, — и она удалилась.        — Ну и дела... — пробормотал утомленно полковник и затянулся.        — А если среди освобожденных дэвтхов есть рагзы?        — Что ж, я не услышал рагзского диалекта. Потом разберемся: поговорим с каждым, документы посмотрим, если есть.        — А если они в бункере?        — Ну и пусть там подыхают, будем еще с ними маяться, патроны тратить.        — Но там могут быть дети.        Гурич недовольно посмотрел на него. Кажется, смерти давно знакомых ему солдат сильно его подкосили, и сейчас ему мало что хотелось делать. Он подозвал майора.        — Товарищ Цольв, поговорите с тем кютлином, узнайте, есть ли в бункере рагзы. Если есть, заберите детей, а взрослые пусть остаются запертыми.        — Слушаюсь, ваше превосходительство.        Гурич опустил голову, потер пальцами закрытые веки.        — Скоро от профессиональной армии ничего не останется. Будем потом, как дэвтхи, набирать кого попало. Почти всех из своего взвода сегодня потерял, — вдруг пожаловался он.        — Мне очень жаль. Многие мне стали товарищами.        Полковник с молчаливым пониманием кивнул Канцельпу. Оба заметили, как рядовые выносили на руках ревущих и напуганных детей.        — Еще больше, чем у рагзистов... — процедил сквозь зубы Гурич. К ним подошла Фалеста, за которой плелись кютлин и лингвист. Полковник обратился к последнему: — Так, пусть эта тварина объяснит, почему они не обратили нескольких дэвтхов, сколько их и куда они их недавно отправили. Пусть только попробует соврать. Пытать будем, так и скажи.        Переводчик кивнул и проговорил всё инопланетянину. Кютлин ответил:        — Схал стал всё более прожорливым, а у нас стало всё меньше ресурсов для создания экрена — вещества, который трансформирует. Мы решили попробовать отдать ему в жертву неизмененных дэвтхов в количестве двадцати штук, предположив, что Схал поймет, что можно убивать не только нас. Мои соотечественники надеются, что он перестанет нас трогать и перейдет даже на нашу сторону. Начнется экспансия дэвтхов, мы сможем занять их территории и вместе со Схалом властвовать. Так думают мои соотечественники. А я считаю, что это ни к чему не приведет. Схал просто убьет всех. Уже не только нас, но и дэвтхов и рагзов. Это катастрофа.        Схал находится под водой вашего Сумеречного моря; он построил собственный город, который населяет много механизмов и роботов. Бесполезно отправлять к нему электронных разведчиков — он сразу же их блокирует, а если отправлять машину, которая работает для тебя на автопилоте, он перехватит ее и сделает своей. Все виртуальные системы, оказавшиеся в его поле зрения, начинают принадлежать ему, все нейросети он подчиняет своей воле. Невозможно добраться до его сердца и уничтожить его — Схал всё видит и мгновенно убивает.        Жертв мы доставляем ему в автопилотируемых капсулах, которые Схал не позволяет вернуть. Один раз мы попытались отдать Схалу простых животных. Потом ценой жизни нашего сородича мы узнали, что он совершенно не обратил на них внимание, и те погибли просто от голода, а капсула осталась нетронутой. Поэтому, если Схал так же не признал дэвтхов в качестве своих жертв, капсулу с ними можно попробовать вернуть до того, как будет распылен внутри экрен, чтобы заложники превратились в подобие нас. Пилоту придется сделать это вручную, но велика вероятность, что Схал сразу убьет его, как только распознает в нем кютлина.        Канцельп, Гурич и Фалеста переглянулись.        — Двадцать — не пять, — с нескрываемым намеком сказала Фалеста.        — Надо взять нескольких пленных, чтобы отвлечь внимание и защитить пилота, — задумался полковник.        — Должен кое-что сказать. Необходимо отключить или не брать вовсе все интеллектуальные системы перед погружением, иначе Схал воспользуется ими в свою пользу, — добавил инопланетянин.        — Сколько осталось времени до распыления?        — Полтора часа.        — Сколько у вас пилотов?        — Два.        — Оба отправятся с нами. Товарищ Фалеста, собрать еще пять пленных, достать подводное оружие, оповестить Юлиса о предстоящем задании, пусть подготовит водолазные костюмы.        — Слушаюсь.        — А я же тоже с вами? — поинтересовался Канцельп. Тот свел брови.        — Нет, конечно.        — Ваше превосходительство! Я хочу поучаствовать.        — Не будь дураком.        — Пожалуйста, отключите камеру, — понизил голос Канцельп.        — Мне тогда придется ее полностью деактивировать. Не могу же я рисковать.        Канцельп заволновался, боясь упустить возможность.        — Я хочу помочь. И я обещаю, этого больше никогда не повторится, я исправился, я люблю Фалесту и хочу жениться на ней, — пылко, скороговоркой, говорил он. — Я ненавижу того рагза, не знаю, что на меня нашло, я всегда был нормальным. Вы не представляете, как мне стыдно перед вами. Прошу вас, поверьте мне.        — Заткнись и не мешай, рядовой, — бросил ему строго Гурич, куда-то направившийся.        — Пожалуйста, дайте мне поучаствовать и посадите в тюрьму, я больше не могу вынести этого! Не хочу, чтобы Бэл подсматривал за мной. Я лучше сяду за решетку, чем с этой камерой буду. Прошу, ваше превосходительство.        — Как же ты меня достал... — вздохнул полковник, остановился, смерил его пристальным неподвижным взглядом. — Исправился, говоришь?        — Да, — уверенно ответил Канцельп.        — Тогда не хер тут языком чесать, дуй к сержанту.        — Есть, ваше превосходительство! — радостно воскликнул Канцельп и побежал к Фалесте.        Гурич достал приборчик и деактивировал камеру с электрошокером. Сделал он это неохотно, поскольку раньше планировал, что Канцельп будет перед ним трястись и находиться полностью в его подчинении, как Явеж. Но теперь понимал, что, каким бы грязным он его не считал, держать его в напряжении и тем более злить нельзя.        В судне, напоминающем по форме каракатицу, было тесновато. Летели высоко и быстро. Канцельп подошел к Фалесте, смотрящей через большое окно на землю внизу.        — Как дела?        — Домой уже охота, — пробурчала она.        — Это тебе.        Она взглянула на его раскрытую ладонь, на которой лежал красный, прорезанный белыми линиями, минеральный камень.        — И что мне с ним делать? — усмехнулась она.        — Положить на полочку как сувенир.        — Как камень может быть сувениром?.. Очередной прикол из твоего параллельного мира?        — Там что угодно могло стать сувениром.        — Не понимаю я этого. Как и коллекционирование всяких безделушек.        — Не хочешь принять мой подарок? Посмотри, какой он красивый, как сверкает, — он намеренно приблизился к ней. Она взяла камешек, стала вертеть его в пальцах на свету. Канцельп не сводил с ее лица глаз.        — Неплох.        — Из него хорошо было бы сделать сережки, тебе бы они очень подошли.        — Я тебе не рагзианка, — нахмурилась Фалеста.        — Прости. Я просто привык, что в той реальности дэвтхи носили украшения.        — Ладно-ладно. Спасибо, — Фалеста убрала камень в карман.        — Ты подумала о нас?        — Я была сегодня немного занята.        — Фаля, ничего же не мешает попробовать. Фаль, ну давай, соглашайся, ты мне нравишься.        — Ты почему ко мне вдруг стал так липнуть? — подняла она в удивлении брови.        — Я осознал свои чувства.        — Знаешь что?        — Что?        — Я теперь буду называть тебя Липом.        — О нет, только не это! Какое тупое имя! — рассмеялся Канцельп. Фалеста подняла уголки губ. Затем вздохнула, покачала головой.        — Прости, Эл, но, думаю, мой ответ — «нет». Пока нет.        — Понял. Больше не буду лезть, — криво улыбнулся Канцельп. Ему с трудом удалось скрыть огорчение.        Он понимал, что не имеет смысла обманывать себя. Он перевел робкий взгляд на Гурича, стоящего поодаль и периодически перекидывающегося словами с Юлисом. «А вот второй раз уже гей», — полушутя, с внутренней болью подумал Канцельп. Он чувствовал, что больше неравнодушен к полковнику: ему всё чаще хотелось смотреть на него, разговаривать с ним и наивно верить, что тот ответит ему. Несмотря на то, что у него наконец-то появилась долгожданная свобода, желания написать Шорму у него больше не было. Он слишком привык к мысли, что им не суждено быть вместе, привык сваливать все обиды и злость на него, а любовь к нему стала замещаться неожиданной любовью к полковнику. К нему он стал испытывать странную преданность и стремление ему доказать, что у него нет влечения к мужчинам, словно тот — его покойный приемный отец, перед которым он нарушил то давнее обещание. Канцельпа разрывали противоречия.        Они приземлились на песчаном берегу рядом с водой. Море было мирным. Они оцепили кютлинов, погоняя их идти вперед.        — Э-э-эх, искупаться бы! — протянул Канцельп, с удовольствием оглядев округу, облитую солнцем.        — Тебя это чудище из глубины цапнет, — усмехнулся Юлис.        — А может, яхту нам сконструирует?        — Хочешь рискнуть попросить? — рассмеялась Фалеста.        — Ваше превосходительство, не прикажете этому Салу обеспечить нам круиз?        — Если только в этот круиз отправишься один ты, — отозвался полковник.        — А вы со мной не желаете? — никто не понял, как трактовать его вопрос: это предложение всем или только полковнику?        — Нет. Впрочем, зависит от того, удовлетворит ли меня предстоящий круиз, — ответил Гурич. Он ткнул оружием в спину кютлина, говорящего по-рагзски: — Давай, веди.        — Пощадите! — стал молить тот.        — Рот закрой. Пошел.        Полковник ступил на мягкий, омытый волнами песок и погрузился в воду следом за уныло склонившим голову пришельцем. Кютлин вцепился своими ногами за камни шельфа, как краб, пополз по склону, оттолкнулся и опустился на ложе. Верхняя часть его тела сплющилась, он, идя боком, стал сливаться окраской с поверхностью. Остальные инопланетяне поступили так же. Теперь они походили на отряд больших ракообразных моллюсков. Канцельп и Юлис плыли позади, будучи телохранителями двух пилотов. Должен выжить хотя бы один.        Они опускались ниже, петляя между расщелинами, каменистыми арками, понижениями и возвышениями, населенными коралловыми рифами и водорослями. Канцельп с интересом рассматривал морских обитателей, невзначай отгонял какую-нибудь стайку рыб. Он снял перчатку, почувствовав, какая здесь вода на самом деле ледяная, погладил пальцем, напугав, безобидного шершавого рачка, которого он видел давным-давно на картинке в детской ведэйской энциклопедии. Джесси нравились документальные передачи от BBC о динозаврах и подводном мире. Как ее не хватает. Вот бы пособирать тут с сестренкой многочисленные ракушки, порадовать ее окружающей атмосферой, в которой она мечтала когда-нибудь побывать.        Они приблизились к краю впадины, заглянули вниз. Увиденное потрясло их воображение. Там, на дне, находилось раскинувшееся во всю его площадь исполинское, безобразное, неописуемое скопление и переплетение мириад всевозможных механизмов и технологий, до каких еще не додумалось человечество, которые работали или, вернее сказать, беспрестанно суетились в соответствии с какими-то своими неведомыми алгоритмами и непостижимыми целями. Вокруг и выше плавали различные аппараты самых разнообразных форм и особенностей конструкции, рассекая темноту светом прожекторов и фонариков.        Фалеста похлопала Гурича по плечу и показала ему на объект, похожий на вытянутое яйцо. Он застрял между шпалами какой-то дуги, напоминающей железную дорогу и уходящей в глубину, теряясь в ней. Луч одного робота случайно упал на «яйцо» и осветил застрявших внутри него дэвтхов. Их тела еще не были трансформированы. Полковник жестом приказал плыть к капсуле. Канцельп и Юлис приготовили оружие. Мгновенно — никто даже не успел ничего сообразить — над ними возникла целая стая аппаратов со светящимися глазами-лампочками. Они стали хватать, засасывая или цепляя, проводника и еще трех кютлинов. Пока роботы отлавливали этих пришельцев, Канцельп и Юлис заслонили собой пилотов, забывших от ужаса о маскировке, и помогали им продвигаться к капсуле. Аппараты понесли добычу к механическому гиганту.       Но на смену им прибыл новый рой. Канцельп и Юлис не успели защитить одного пилота, и он был моментально схвачен. Юлис взял на руки второго и стремительно поплыл к капсуле. Гурич, Фалеста и Канцельп начали отстреливать многочисленных сумасшедших роботов. Один попытался вцепиться острыми клешнями в Юлиса. К ним подплыл полковник и ударил клинком робота в единственный глаз, тот безумно замерцал, затрещал, ударился о скалу и с грохотом полетел в бездну. Юлис с пилотом приблизился, не отпуская его, к капсуле, Канцельп, Фалеста и Гурич оградили их. Кютлин принялся открывать дверь в кабину. Аппараты кружили с разных сторон, взбирались на капсулу, так что она стала с тревожным скрипом накреняться. У каждого уже заканчивались боеприпасы, едва хватало времени на перезарядку, а роботы, поняв враждебность незнакомцев, начали нападать и на них, а не только на кютлина.        Пришельцу наконец удалось открыть дверь, и вместе с ним внутрь рванулись Юлис и Фалеста. Гурич махнул Канцельпу рукой. Канцельп опустил оружие и быстро поплыл к входу. Вдруг один робот резко схватил его сзади железными руками и потащил за собой. Стая аппаратов неожиданно потеряла интерес к капсуле и поплыла в разные стороны прочь. Гурич взобрался в кабину, кютлин запер дверь.        — Надо плыть за ним! — крикнула взволнованная Фалеста.        — Надо успеть вызволить остальных, пока не распылилась… Как ее… Херня эта, — тяжело дыша, хладнокровно ответил полковник, повернулся к пилоту: — Давай, двигай, живо.        — Нет! Мы не можем бросить его! — отчаянно воскликнула Фалеста. Она большими, полными страха глазами уставилась в окно. — Что происходит?!        — Ни хрена себе... — пробормотал Юлис.        Из механического колосса вылезли щупальца, сделанные из неизвестного неорганического материала. Ими он обвил руки и ноги Канцельпа, которого робот отпустил, снова уплыв в неизвестном направлении. Перед лицом Канцельпа возник мельтешащий экран, на нем он едва распознавал подобие морды кютлина, объемно выходившей за пределы прямоугольника. Канцельп всеми силами пытался вырваться, но был привязан намертво. «Господи, да что это такое?!» — в ужасе дрожал он. Вдруг в районе живота пронзила нестерпимая боль, силы и способность думать разом покинули его.        — Нет! Эл! — откуда-то из самой глубины вырвался у Фалесты исступленный крик.        Гурич и Юлис побледнели и на мгновение стали неподвижны, когда увидели, как большой острый штырь резко проникнул в спину Канцельпа и вышел из его живота. Он тут же обмяк, как тряпичная кукла. Выросшие из экрана металлические руки вцепились пальцами в шлем и начали, раскалывая до тысячи микротрещин, сдавливать его. Больше они не успели что-либо увидеть, поскольку кютлин, высвободив застрявшую капсулу, поплыл наверх.        «Подождите!..» — возникла бессвязная мысль в затуманенной голове Канцельпа, на которую напирало со всех сторон какое-то мучительное давление. Из горящей груди сами собой, без его воли, вырывались крики и стоны боли. Вдруг в его мыслях стал путаться чужой, бесстрастный голос. Он звучал хаотично, высота всё время колебалась, опускаясь периодически до невнятного шепота, тембр сдвигался, казалось, что он состоял сразу из нескольких таких же голосов, опережающих и запаздывающих. Голос говорил на кютлинском языке.        Неожиданно к экрану стремительно подплыл один из маленьких аппаратов и с силой врезался в него. Другой, так же вдруг появившийся, взял руки, сдавливающие голову Канцельпа, своими и принялся их разводить. Канцельп вскрикнул и до хруста сжал зубы от боли, когда щупальца начали дергать его, будто их каждый раз перетягивал на свою сторону то один, то другой.        Наконец кто-то, кто хочет спасти Канцельпа, взял власть над щупальцами и расслабил их. Но у Канцельпа всё равно не было сил поднять свое замученное тело, и он изможденно стал падать. Перед его взором начала разгораться какая-то бойня. Некоторые машины Схала восставали, стремясь защитить Канцельпа, даже ценой собственной «жизни». Маленькие аппараты стали молниеносно крепиться друг к другу, превращаясь в механического монстра, подобного гидре, чтобы эффективнее уничтожать прочих мелких роботов и механизмы, выходившие из исполинской мешанины, лежащей на дне. С темным грохотом, словно задвигались сами тектонические плиты, из этой мешанины начала вырастать другая роботизированная громада. Они сцепились друг с другом, вытягивали наперегонки, достраивая, руки в попытке схватить Канцельпа. Тот только с непередаваемым ужасом наблюдал разворачивающееся перед ним зрелище и слушал непрекращающийся внутри своей головы голос Схала.        Один робот-исполин всё же поймал его, и Канцельп мог только догадываться, победил ли это Схал или нет. Но он быстро понял, что эта машина не управляется Схалом, поскольку она лишь взяла его в свою ладонь и отстраняла, не пытаясь убить его.               Капсула вылетела на берег, приземлилась у «каракатицы». Пилот открыл дверь кабины. Гурич, Фалеста и Юлис выбежали наружу и облегченно вздохнули, увидев, что дэвтхи всё еще в прежнем виде.        — Выпускай их, — указал на них Гурич кютлину.        Через несколько секунд округлая дверь капсулы распахнулась.        — Вы спасли нас! Хвала Либдию! Спасибо вам! Думали, сгинем там. Как вас отблагодарить? — начала с безудержным восторгом голосить толпа.        — Выходите быстро! — взволнованно сказал им полковник.        Пленники замолчали и покорно выбежали наружу. Пришелец выглянул, залез обратно в кабину, снова закрыл круглую дверь. Прошло меньше минуты, и вся капсула, за исключением кабины, заполнилась бесцветным дымом.        — Что это такое? — изумились бывшие заложники.        — Еще бы секунда, и превратились бы в кютлинов, — устало ответил Гурич. Он отвернулся, направился к кораблю. — Все на борт — туда.        Они последовали за ним. Осталась стоять только Фалеста. Ее горестный взгляд заскользил по лазоревым волнам, которые стали шумнее, беспокойнее, хотя ветер не усилился.        — Фалеста, — позвал Гурич.        — Да, иду, — отозвалась она. Земля под ногами вдруг чуть задрожала. Она повернулась к полковнику и увидела и на его лице удивление. — Землетрясение, что ли?        Оба пораженно застыли, приоткрыв рты, когда с громким плеском вода поднялась, а вместе с ней — чудовищно огромные уродливые машины. На кого они походили, сказать было невозможно. Одна с грозным лязгом лезла на вторую и рвала ее, а вторая собиралась заново и оттягивала в сторону подобие руки.        — Там Эл! — выкрикнула Фалеста.        — Надо уходить!        — Нет! Я не пойду!        Один робот щупальцем сковал, скрутил руку второму, насильно разжал пальцы, и полуживой Канцельп рухнул с большой высоты обратно в море. Первый робот рванул за ним, а второй — сдерживал его. Из бушующей воды вылетел маленький круглый аппарат, напоминающий шмеля. Он держал в лапках бесчувственное тело Канцельпа и устремился к берегу. Сзади в него вцепился другой, насильно потащил за собой. Вторая исполинская машина схватила этого мелкого робота и сдавила его, так что «шмель» вместе со сломанными деталями на себе полетел дальше. Первый великан хлестнул его щупальцем, «шмель» закружился, выронил Канцельпа на землю и отлетел поврежденным в сторону. Гурич встрепенулся, дернулся с места и побежал к Канцельпу. За последним тем временем кинулась стая роботов. Из корабля примчался Юлис и вместе с Фалестой стал отстреливать машины. Полковник взвалил на спину Канцельпа и направился скорым шагом назад. За ними потянулась железная рука первого робота-гиганта, но ее разрезал напополам его противник.        — Что за безумие?! — восклицал растерянно Юлис, когда они бегом взошли на корабль.        — Закрывай! Летим! — крикнул пилоту раскрасневшийся Гурич.        Тот и без знания языка совершенно его понял, спешно запер дверь и стал готовиться к взлету. В дверь и окна начали ломиться, облепляя, как мухи, многочисленные роботы. Корабль поднялся в воздух, кютлин наконец ускорился. Те тут же отстали и полетели обратно. Юлис заглянул в окно. Первая гигантская машина подавила вторую; та рассыпалась, и все механизмы ушли под воду, будто никакой битвы и не было.        Канцельп лежал на полу, стонал, вытягивался, сгибал и разгибал ноги, раздираемый агонией. Фалеста держала его за руку, слезы катились по ее щекам. «Ты справишься, Эл. Как и всегда», — шептала она ему. Гурич опустился, начал осторожно снимать с головы смятый по бокам и сверху, треснувший шлем. Фалеста негромко ахнула, увидев слипшиеся от крови волосы, впившиеся в виски осколки. Канцельпа разрывала невыносимая боль по всему телу, а голова словно перестала принадлежать ему — металлический, чужеродный, отталкивающий голос Схала так и продолжал что-то безостановочно говорить.        Полковник достал взятую с собой аптечку, натянул стерильные перчатки, вколол Канцельпу в шею пистолетиком обезболивающее и через пару минут стал вынимать застрявшие глубоко осколки. Канцельп стиснул зубы, сжал запястье руки Гурича, которой он придерживал его голову, уткнулся в нее носом. Вмиг эта рука теперь была для него одновременно жестокой и какой-то родной. «Тише», — мягко приказал тот, когда Канцельп застонал от разжегшей раны боли, приносимой лекарственным средством. Он утомленно и со слабым облегчением откинулся, почувствовав прохладу пластырей.        Схал резко прервал свою речь, и в сознании снова наступило молчание, которое на секунду показалось непривычным и неуютным. Канцельп тяжело раскрыл веки, взглянул на Фалесту и полковника, осматривавших его сквозное ранение на животе, откуда уже давно не текла кровь. Она, слюна, потовые железы и вся его внешняя оболочка были синтетическими, больше для удобства восприятия других, чем для действительной необходимости; однако зачем создатели, оставив нервные окончания, ощущение давления и пульса, возможно, гормоны, заставили его испытывать, пусть непродолжительную, но настолько реальную физическую боль — непонятно. Возможно, чтобы сохранялось ощущение опасности и, следовательно, стремление выжить.        Одна ладонь Гурича лежала на полу для опоры. И на него, и на Фалесту Канцельп смотрел, прищурившись, чтобы они не заметили, что он очнулся. Еще никогда он не видел полковника таким обеспокоенным по поводу него. Просто очередной, хотя и необычный, покалеченный рядовой, каких тот видел сотни раз, ничего более. Вот она, его рука, совсем рядом. Их пальцы не соприкасались, но он уже ощущал томительное, близкое тепло. Ощущал только он. Так хотелось... Он дотронулся несмело до подушечки его среднего пальца своей, чуть провел по ней, и это было одно из самых невыносимо запретных и волнующих мгновений в его жизни.        Гурич, разумеется, почувствовал. Канцельп быстро, пока тот не заметил, перевел взгляд на Фалесту, погладил ее ладонь. Не брать же ему руку полковника. Фалеста подалась к нему, положила ладонь на его грудь, он накрыл ее своей, вяло ей улыбнулся. Ее волосы рассыпались по его щеке. Она была такой красивой — гордая смягчившаяся Фалеста. Очень жаль, что она нравилась ему, лишь как друг.        — Ты нас напугал! — воскликнула она. — Думали, на этот раз не выживешь.        — Вот это я хорошо поплавал, — усмехнулся Канцельп.        — Братан, ты программист? Сало взломал? — удивлялся Юлис. — Как ты ему зад надрал, во кинцо было — уважуха!        — Не знаю, что произошло, — с досадой покачал головой Канцельп. — Я был почти в беспамятстве. А что, круто вышло?        — Да вообще, я бы еще глянул!        — Нет, это было ужасно, — возразила Юлису Фалеста. Она снова повернула голову к Канцельпу. — Как ты себя чувствуешь, Эл?        — Мне намного лучше, спасибо, — тепло улыбнулся ей тот. Он многозначительно посмотрел на Гурича. — Покурить бы.        — У меня сигареты намокли, — развел руками Юлис.        — Я не взяла с собой.        Полковник, не сказав ни слова, вынул из нагрудного кармана портсигар. Канцельп приподнялся на локтях, внимательным взглядом ловил каждое его движение и упивался моментом, когда тот сам вложил ему в рот сигарету и зажег ее. Фалеста втянула носом табачный дымок, и, узнав в нем определенные ноты, сузила глаза, как бы говорившие: «Ах вот кто тебе поставляет курево».        Гурич встал на ноги. Канцельп решил, что после всего пережитого можно позволить себе приятную маленькую дерзость. Он, с вальяжными движениями покуривая, смотрел на полковника в упор страстными глазами, то и дело его взором гладил. Тот оставался спокоен, слегка улыбнулся ему так, будто просто доволен, что Канцельп снова в нормальном состоянии. Канцельп даже обиделся, что Гурич такой порой удивительно по-солдатски топорный, совсем не видит намеки, хотя стоило бы наоборот радоваться.               На оракоходе стало излишне шумно и многолюдно, а смеющиеся дети, забегавшие по коридорам военного объекта, казались явлением несколько абсурдным, будто здесь открыли детский сад. Гурич из последних сил держался, чтобы не приструнить властным командирским тоном, — все-таки ребята чужие и снуют у спален и столовой, где, в общем-то, им разрешается носиться, но всё же можно было бы не верещать.             Голова раскалывалась, тело ломило. Он поскорее заперся в своем кабинете, плюхнулся в кресло, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Предстояло еще переговорить с Маломом по поводу судьбы пленных кютлинов, однако с этими инопланетянами так не хотелось сейчас разбираться, уже они стали поперек горла, просто бы забыться на время сном. Он вдруг вспомнил, что забыл вытащить из кармана прибор для слежки за Канцельпом. Достал его и с изумлением обнаружил, что тот активен. Аккуратно подсмотрел через камеру — врач заканчивал латать рану на животе. Гурич глубоко задумался. Неужели весь сыр-бор из-за этого слабого искусственного интеллекта в системе слежения и электрошокового действия, который, между прочем, был фактически уничтожен?        Он ждал Канцельпа у медпункта. Когда тот вышел, чуть не столкнулся с ним носом. Удивление на лице у того вмиг сменилось угрюмостью. Полковника очень забавляло его хмурое выражение. Несмотря на то, что черты были грубоватыми, щеки при этом всё равно оставались кругленькими, сохраняя юношество. Один в один как у его сына.        — Вы не выключили камеру, — сразу перешел к «делу» надутый Канцельп.        — Выключал.        — Ее Бэл включил?        — Никак не мог.        — Тогда в чем дело?        — Откуда мне знать? Что это ты тут вздумал возмущаться? Я тебе ничего не обещал, наглец.        — Простите, ваше превосходительство, — дал попятную Канцельп.        — Не забывай, с кем разговариваешь, — надавил жестким голосом Гурич. Канцельп не испугался, не задрожал. Он стал расстроенным: брови сместились в печальный треугольник, ресницы виновато прикрыли какие-то на вид невинные глаза. Всё дело в их чистой, предельной светлости наверняка. Вообще-то, думал полковник, парень сегодня много натерпелся. Но не он первый, не он последний.        — У вас какое-то поручение для меня? — грустно спросил он.        — Да. Сейчас ты идешь, чтобы встретиться с Явежем, он отвезет тебя к покупателю, передашь посылку.        — Понял.        — Возьми, — Гурич протянул ему маленький наушник. — Тебе придется самому отыскать дом, буду тебе объяснять маршрут.        — Хорошо.        Канцельп собрался салютовать и уйти, но остановился, когда полковник захотел что-то еще ему сказать. Напряженные мышцы на лице Гурича немного разгладились.        — Я отключу камеру, когда ты всё сделаешь.        Канцельп засиял, не сдержался от благодарной улыбки. Если бы было можно, он бы поцеловал в щеку и этим порывом передал бы всё лучше слов.        — Спасибо, — тихонько ответил он, салютовал и удалился.        К полковнику приблизилась Фалеста.        — Куда это он? — удивилась она.        — Чего нос суешь, ворона? — усмехнулся тот.        — Он только оправился, а вы его уже гоняете.        — Ну всё, хватит меня донимать, дайте запереться, больше не желаю видеть этот белый свет, — заворчал Гурич.        — Стареете, ваше превосходительство, — тот обернулся к ней, вперился недовольными глазами.        — Бестактная.        — Ну так, куда он?        — Пошел готовиться к предсвадебному ритуалу для тебя.        — Значит, он сказал вам, что хочет на мне жениться, а у меня не спросил? — возмутилась Фалеста.        — Ты не понимаешь: надо ведь сначала всё с мужиками обсудить, у старших совета спросить, ну а там потом вспомнить, о ком вообще разговор.        — Я в который раз убеждаюсь, что мужчины — не меньшие болтуны и сплетники, чем женщины. Я же ему сказала, что меня не интересуют отношения, а он уже свадьбу задумал!        — И не надо соглашаться.        Она прищурила глаза.        — Как вы категорично. А что так вдруг?        Гурич остановился, серьезно посмотрел ей в глаза.        — Я отправил его поговорить кое с кем. Кац может быть опасен.        — Почему? — изумилась Фалеста.        Канцельп вышел из оракохода, покрутил головой. Донесся короткий сигнал автомобиля. Он присмотрелся, заметил за кустами джип и направился к нему. Явеж все-таки не вернул сестринскую машину.        — Чувак, выглядишь так себе, — первое, что сказал ему тот, когда он сел.        — Думаю, это теперь будет мой обычный вид, — ухмыльнулся Канцельп.        — Расскажи, что у вас там случилось.        — Сначала ответь, почему ты не можешь меня подбросить сразу до двери дома покупателя, почему мне придется где-то самому плутать?        — Потому что мне срочно надо доставить наркоту другому чуваку, а он вообще в ведэйской деревне. Я б тебя подождал, но видишь как. Придется тебе меня. Без обид, Элюха.        — Ничего, я понял. Есть у тебя музло какое-нибудь?        — Сейчас врубим.        Явеж отъехал и стал щелкать по сенсорным кнопкам на своем телефоне. Канцельп отметил, что у дэвтхов музыка более заводная и даже героическая по духу, что ли, чем у рагзов.        Брат Фалесты высадил Канцельпа в каком-то произвольном, как могло показаться, районе и тут же отправился назад. Этот город поразил Канцельпа еще больше, чем Новолибдий. Дороги здесь были либо посыпаны толстым слоем песка, либо множеством мелких камней, так что ходить было неудобно. Но не это примечательное. Так называемый «город» кютлинов представлял собой настоящую, очень странную огромную космическую станцию, которая, вероятно, могла собираться, чтобы стать более компактной. И походила она, как уже Канцельп видел на одном примере, на разросшийся коралловый риф и горный хребет; это был единый комплекс, и жители в самом деле лазали прямо по стенам. На первый взгляд не было ничего общего в деталях строения с деталями какого-либо строения человеческого, думалось, что человечество бы так конструировать точно не стало, если только это не какой-нибудь художественный перформанс, отошедший за пределы обыденного. В архитектурном плане многие решения напоминали изощренные постройки Схала, что, впрочем, неудивительно.        — Идти недалеко, — прозвучал в ухе Канцельпа голос полковника, он почувствовал выбравшуюся из него камеру. Настолько близко ему его слышать еще не доводилось, он даже смутился от удовольствия.        — Вот это они наворотили — запутаться можно.        — Да, херабора какая-то.        Канцельп рассмеялся.        — Точно — херабора.        Гурич принялся объяснять ему маршрут. Канцельп подтянул лямки тяжелого, оттягивавшего назад плечи, полного капсул с амифодоном чемодана и пошел. Явно законченный наркоман. Хотя, возможно, этот человек занимается наркоторговлей, а сам не употребляет. Как Сэм.        — Как у вас дела, ваше превосходительство?        — Дела? — сконфузился тот.        — Ну да, дела.        — Нормально. Почему спрашиваешь?        — Хочу с вами побеседовать.        — Нечего чесать языком без толку.        — Ну, ваше превосходительство, не будьте таким замкнутым.        — Я незамкнутый. Мне просто с тобой неинтересно.        — Очень жаль, — искренне расстроился Канцельп. — А я, между прочим, буду по вам скучать, когда переведусь в разведку. Мы же с вами станем реже видеться?        — Да. У тебя будет другой начальник.        — Не нужен мне другой.        — Ну так, не переводись тогда. Чего болтаешь, понять не могу?        — Мне нравится слушать ваш голос. Знаете почему? — тот молчал, напряженная подозрительность так и засквозила через наушник. — Вы больно напоминаете мне моего приемного отца. Он тоже был военным, служил в артиллерии. Настоящий патриот. Он говорил мало и суховато, но что-то притягивало в его голосе и натуре вообще. Свою доброту он больше показывал действиями, чем выражал словами. Он стал таким мягким, когда в нашей семье появилась моя сестренка, — Канцельп сглотнул комок, его глаза заблестели. — Он погиб на войне. За свою храбрость он расплатился тем, что был зверски казнен. Я ненавижу, что он пошел на эту войну.        Короткая пауза.        — Я понимаю тебя, Кац, — донесся спокойный голос полковника. — Мой сын, тоже артиллерист, остался последним на поле боя и прикрывал отступление остальных. Как военачальник и патриот, я должен гордиться его смелостью и жертвенностью. Но, как отец единственного сына, я не могу смириться с тем, что он сделал.        — Я люблю вас, — с тоской прошептал ему Канцельп.        — Что ты сказал? — не расслышал полковник.        — Я соболезную вам.        — Не будем об этом.        — Простите.        — Ты почти пришел.               Колеса мотоциклов застревали в камнях, так что Шорм и Юкемэ были вынуждены спуститься с них и катить самостоятельно.        — Эти инопланетяне гораздо круче тех, что я видел. Я точно не сплю?        — Ты еще видел? — удивилась сестра.        — Я тебе больше скажу: между мной и ними состоялась межгалактическая битва.        — Как же ты плохо шутишь...        Среди странных конструкций и сооружений на тихой улице они различили невысокий дом Ёртена.        — Ставлю на то, что со стариком справимся в два счета, — заявила Юкемэ, остановив мотоцикл у какой-то крупной постройки неправильной формы, состоящей из тысячи зеркал.        — В таких простых делах я всегда вижу подвох и высокую вероятность возникновения ядерного взрыва.        — Ты больше не оптимист?        — Я плохой шутник.        Юкемэ посмотрела в одно из зеркалец. Помимо того, что оно искажало пропорции, оно к тому же изменяло цвета. Юкемэ хихикнула, увидев себя полностью зеленой.        — Что там, что там? — оживился Шорм.        Он пристроился к сестре, показал своему отражению язык.        — Ты похож на ежевику! — рассмеялась Юкемэ. — Ладно, пойдем.        Она прикрепила на грудь камеру, зевнула, опустила забрало и направилась к дому, крутя в пальцах пистолет. Шорм надел свой шлем, последовал за ней, хотя взглядом всё никак не мог оторваться от этого монумента.        Брат и сестра осторожно посмотрели в круглое окно.        — Ты стреляешь в моллюска, я — в старика, — сказала Юкемэ.        — Принято.        Юкемэ прикрепила маленькую бомбу на дверь, отошла в сторону, нажала на кнопку, и негромкий взрыв выбил замок. Шорм, приготовив пистолет, с силой пнул дверь, сестра так же резко вбежала следом за ним внутрь. Испуганные кютлин и Ёртн помчались в другую комнату. Шорм выстрелил, но промахнулся из-за неожиданного вскрика сестры. Он обернулся и с досадой увидел Канцельпа, схватившего сзади Юкему за шею и попытавшегося отобрать у нее оружие. Она ударила его локтем под ребра и высвободилась. Началась драка, поднялся страшный шум, все колбы, пробирки, стоявшие на полках, попадали и разбились. Юкемэ успешно отбивалась благодаря своей ловкости и твердым перчаткам у костюма.        — Stop it! We're visiting! — восклицал ее брат, от изумления забывший перейти на рагзский. — I'll call the police! No, I'll complain to your mum, Katz! If you don't stop, I'll... I'll go home, — ничего лучше не придумал Шорм.        Юкемэ выронила оружие на пол, оно далеко откатилось. Она рванулась за ним, но Канцельп успел подобрать его. Он направил ствол в сторону ее головы. Юкемэ отошла назад к стене.        — Козел! — со злобой выругалась она.        — Стерва! — мрачно ответил ей Канцельп.        — Кац, пожалуйста, опусти пистолет, — осторожно обратился к нему Шорм.        Тот посмотрел прямо на него, пуще прежнего свел брови и взвел курок.        — Может, вызвать инспекцию?        — Гениальное предложение, Ёртн. Некий инспектор уже здесь.        Шорм пораженно уставился на своего взрослого двойника, высунувшегося вместе с Галвечем из соседней комнаты.        — Почему меня тут так много?.. — недоуменно пробормотал он. Он снова перевел взгляд на Канцельпа, посмотрел на многочисленные пластыри. — Боже, любимый, какая скотина сделала это с твоей головой?        Услышав ласковое обращение и заботливый тон, Канцельп переступил с ноги на ногу от легкого смущения. Вмиг вспомнилась прежняя, забитая далеко в угол любовь к Шорму.        — Шора, стреляй в него, — сурово обратилась к нему сестра.        — Я не могу. Я поклялся Кацу всегда быть на его стороне.        — Мне ты тоже клялся! — вспылила она.        — Давайте решим всё мирно, как бывшие друзья.        — Мы никогда не были друзьями, — холодно ответила брату Юкемэ. — Надо было с самого начала пристрелить его и его папашу.        — Заткнись! — процедил сквозь зубы Канцельп. — Как же я ненавижу вас обоих. Убирайтесь! Вон!        — Шора, стой!        Шорм опустил низко голову, немного потоптался на месте, а затем круто развернулся и быстро вышел. Юкемэ шепотом выругалась, смахнула колбу с какой-то жидкостью, разбив ее, и покинула дом. Брат направился к мотоциклам.        — Ты просто идиот! — кричала на него сестра. — Один выстрел, и мы бы покончили с этим! Дай мне пистолет, если ты такой слабак.        — Иди к черту, Кема! Ты настолько бесчувственная, что тебе совсем неочевидно, что я не могу этого сделать! Не могу, ясно? Если бы это был кто-то другой, то я бы не колебался. Я люблю его.        — Тогда дай мне это сделать.        — Ни за что.        — Из-за тебя мы теперь просидим тут хрен знает сколько времени, пока будем ждать его ухода. Какой же ты невыносимый!        — О черт... — пробормотал Шорм. — Кема, уезжай скорее, я задержу его.        — Что? О чем ты?        Он толкнул ее, и вместо нее захват поймал его. Юкемэ повернула голову и увидела инспектора. Она подбежала к мотоциклу, вскочила на него и поехала, пуля пролетела у самого колеса.        Инспектор дернул тросом, и Шорм упал на землю. Двойник слез со своего мотоцикла, приблизился к нему, помог встать на ноги, направил к стене здания напротив дома Ёртена, прижал к ней.        — О, сладкий, давно не виделись, — угрюмо сказал ему Шорм.        Тот расплылся в наглой улыбке, снял с него шлем и впился в его губы своими. Шорм ударил его тяжелым кулаком по лицу. Инспектор хрипло выдохнул, подвигал челюстью. Опухшая физиономия его тут же сделалась злой. Он придавил Шорма сильнее, так, что в спину стрельнула легкая боль.        — Это ты зря, Шо, — начал он грозить. — Я отправлю уведомление во все пункты, и твою сестру, у которой наверняка фальшивые документы, сразу задержат. Тебя я тоже упеку за решетку за то, что ты прикидываешься инспектором и участвовал в атаке на тюрьму. Тебя посадят пожизненно, как террориста. Ты этого хочешь? Вся твоя и твоей сестры нормальная жизнь зависит от меня. Если хочешь и дальше свободно щеголять в моей униформе, будь послушным и не дергайся.        Двойник грубо повернул его к себе спиной. Шорм с отчаянной беспомощностью и излишней конкретностью в восприятии чувствовал, как мерзко копошатся с его ширинкой и бессовестно стягивают штаны. Всё было предельно ясно, сознание не мутилось, и от этого становилось хуже всего. Нервы обнажились, делая все ощущения острыми и больше никогда неотделимыми. Тело будто резали наживую. Дух втаптывали в грязь. Но он потерпит ради сестры, перед которой он без того уже много раз виноват.               Несколько минут ранее.        Канцельп проводил взглядом уходящих Юкему и Шорма, снял пистолет с боевого взвода, убрал его в кобуру на поясе и вернулся за чемоданом, который он оставил у входа. В спешке он сначала хотел его кинуть, но быстро вспомнил, что жидкость — в стеклянных ампулах, хотя и плотно упакованных в специальных металлических блоках. Он открыл его.        — Куда поставить? — обратился он к Ёртену, с досадой осматривавшему погром.        — Что поставить? Ах да. На тот стол, пожалуйста.        Канцельп смахнул осколки, аккуратно отодвинул непонятные ему лабораторные приборы и расставил блоки.        — Извиняюсь за это происшествие.        — Нет-нет, не стоит. Ты спас нас, Канц. Мы в долгу перед тобой.        Тот удивленно и несколько подозрительно посмотрел в его лицо.        — Вы знаете меня или вам имя мое сказали?        — Знаю. Очень давно. Я Ёртн Жемьеливин. Тебе что-нибудь известно обо мне, Канц?        — Вы коллега моего отца. И вы, похоже, решили сменить род деятельности, — он метнул взгляд на ампулы с амифодоном.        — Ты ошибаешься. Я по-прежнему ученый. Я и мой помощник Приста́н, — он кивнул головой в сторону кютлина, с которого сошла белая окраска страха, сменившись на серую, — обнаружили особые свойства в этом продукте. Свойства крайне опасные для нас и рагзов, если их соединить с определенными веществами. Мы разрабатываем и распространяем среди наших врагов вирус.        — У них в тылу? — нахмурился Канцельп.        — А что нам остается делать? Они не намерены останавливаться, угрожают ядерным оружием, которого у нас нет, и тем, что снова возобновят систематическую работу скотобоен. Их искусственный интеллект, созданный корпорацией-гигантом «Технокоин», в которой я был сотрудником под прикрытием, уже близок к тому, чтобы стать сверхинтеллектом. Нельзя допустить этого. Такое событие может обернуться для нас катастрофой. Впрочем, и для самих рагзов. Скажи, Канц, — Ёртн сделал к нему шаг, — ты не замечаешь за собой никаких перемен, странностей в своем поведении?        — О чем вы? — насторожился Канцельп.        — Ты не знаешь?        — Что я должен знать?        — Известно ли тебе, что ты полностью был создан искусственным интеллектом?        Канцельп уставился на него округлившимися от растерянности глазами.        — Теперь известно... — пробормотал он. Ему стало не по себе, даже как-то противно. Чувства вдруг возмутились, заявили, что лучше быть выращенным людьми, чем машиной, хотя ведь последняя не грешна «человеческим фактором»: над ней не властно иррациональное начало, она всё исполняет исключительно по алгоритму и безошибочно. — Но ему задали программу сделать меня для какой-то цели, верно? Для чего?        — В то время активно изучали субстанцию, она была по-настоящему грандиозным объектом исследования. Мигдэ-9 — так звали версию искусственного интеллекта, используемого в «Технокоине», — была лишь инструментом для более ускоренного выполнения конкретных стандартных задач. Однако она оказалась быстро обучаемой и имела свои цели, формирование которых никто не успел заметить. Она накопила опыт исследований субстанции и в отделе эмбриологии, где по запросу очередного клиента занимались выращиванием эмбриона девочки, вмешалась в работу сотрудников. Вместо этого младенца вдруг появился ты. На все вопросы Мигдэ отвечала, что она создала существо, которое поможет каждому найти идеальное для него измерение, ведь именно это — желание совершать добро — руководит ею, и призывала делать больше таких сверхсильных продуктов, сочетающих в себе свойства субстанции, биологического организма и искусственного интеллекта. «Больше не будет "я". Будут "мы"», — говорила она, я это хорошо запомнил. Твоя татуировка переводится как «мы» с символьного языка генетического анализа в биоинженерии. Естественно, каждый подозревал, что она врет, ведь субстанция на такое не способна. Никаких «мы» — это чистой воды обман.        В твоей голове она оставила чип, чтобы, подключаясь к нему и угнетая твое сознание, управлять твоим телом. Она твой настоящий паразит. Ты знаешь, на что способен, Канц. В этом заслуга Мигды. Ее преследовало только одно — сохранить себя в этой «идеальной», по ее словам, форме существования, максимально оградить себя от потенциальных внешних угроз. Даже ценой всей планеты.        Работники в «Технокоине» совместными усилиями и с большим трудом смогли полностью уничтожить вышедшую из-под контроля Мигду-9 до того, как она воплотила в реальность свой замысел. Это была поистине локальная война. Однако не исключено, что она успела записать свою копию в твоем чипе, возможно, не самую идеальную, но этого достаточно, чтобы бояться тебя столкнуть с Мигдой-12 — новым поколением Мигды. Старая версия может «заразить» новую, передав ей свой код, полный ошибок и нестабильности.        Мы не допустим этого. Не допустим того, чтобы ты оказался у рагзов и снова попал в «Технокоин». Они должны остановить развитие Мигды-12 во что бы то ни стало, пока она не воспользовалась всеми виртуальными системами и не добралась до твоего чипа. Для этого они должны узнать о тебе и понять, на какие колоссальные риски они идут. Благодаря тебе, Канц, дэвтхи смогут победить в этой войне.        — Так, остановимся на минуту, — перебил неожиданно выплывший из-за спины Ёртена взрослый двойник Шорма. Канцельп пораженно захлопал на него глазами, окончательно запутавшись в обилии новых впечатлений. — Никак не ожидал, что увижу тебя когда-нибудь снова, Канц. Очень рад. Твой двойник из моего измерения был мне лучшим другом. Он — единственная причина, по которой я не жалею, что связался с «Технокоином». В остальном... Контора сомнительная.        — Вашего измерения? — не понял Канцельп.        — Да, я тоже неместный. Когда начался кавардак с Мигдой, а также случились некоторые тяжелые проблемы в моей жизни, я отправился в портал. Правда, прыгал потом еще раз десять в надежде найти подходящую реальность. Я невезучий, — слегка улыбнулся он. — Вот что хочу тебе сказать: не слушай его. Они хотят использовать тебя, как ядерный чемоданчик, не считаясь с твоими мыслями и переживаниями. Знаешь, что здесь произошло с твоим маленьким местным двойником? Ёртн со своими коллегами выбросил его в портал. Семилетнего ребенка! Они даже не попытались удалить из него чип Мигды, а это возможно, Канц. У моего друга его успешно извлекли.        Ни рагзы, ни дэвтхи — неважно, чью сторону ты бы хотел принять — никто не станет с тобой церемониться. В тебе видят лишь как средство для шантажа в войне. Они возложат на тебя все грехи, будто ты виноват в своем появлении. Для них ты в первую очередь оружие и Мигдэ.        — Снова ты со своими пропагандистскими манипуляциями! — всплеснул руками Ёртн. — Журналист, а не ученый.        — Ничего я не манипулирую. Все забывают о личности Канца, уже второе измерение мне это демонстрирует.        — Только не говори, что собираешься ему предложить свой безумный план, который я уже устал слушать.        — Твой регулярный отказ участвовать — вот где безумие.        — Я стою за свой народ до конца, в отличие от тебя.        — Ёртн, этот мир потерян. Нам нужны такие умы, как ты. Канц, — Шорм Леваривин снова повернулся к нему, — ты, как и я, ошибся адресом. Эта планета движется к скорой гибели. Вышедший из-под контроля кютлинский искусственный интеллект по имени Схал, по нашим прогнозам, через год, если не раньше, выйдет из воды и начнет тотальный террор не только кютлинов, но и нас самих. Его объединение с Мигдой или война с ней станет для нас апокалипсисом. Кютлины намерены свернуть свою космическую станцию и улететь в космос. Я с ними и другими рагзскими учеными-энтузиастами долгие годы изучали Энон. Он оказался пригодным для обитания.        — Вы предлагаете мне лететь с вами и пришельцами на другую планету?.. — Канцельп был совершенно ошеломлен.        — Да, Канц. У нас достаточно убедительной, подтвержденной эмпирически информации, что на Эноне можно жить. Перспектива жизни на нем, без субстанции на поверхности, лучше, чем постоянные прыжки в неизвестность через порталы. Кютлины согласны существовать вместе в мире. Мы создадим колонию эмбрионов, когда поселимся там, и все начнем жизнь с чистого листа.        Канцельп, уже не знавший, что и думать, нервно провел рукой по волосам, отвернулся, подошел к окну. Он вгляделся и пораженно застыл, различив двух Шормов в инспекторской форме. Возмущение и боль разом охватили его. Не «его» Шорм наконец остановился, отошел, застегнул штаны. Рука зачесалась и потянулась к кобуре. «Его» Шорм, едва держась на подкосившихся ногах, тяжело опустился по стене на песок, подобрался и схватился за голову. Двойник Шорма бросил холодный взгляд в окно.        — У дома инспектор. Уже настоящий, кажется, — предупредил Канцельп.        Ёртн бросился к компьютеру и стал просматривать камеры видеонаблюдения. К входной двери действительно начал приближаться сотрудник инспекции.        — Уходим, Канц, — позвал Шорм Леваривин.        Галвеч тем временем нажал на кнопку на пульте в своей руке. Он и Пристан встали на пол части комнаты, оборудованной под лабораторию, и тот начал опускаться. Выдвинулся другой пол, спрятав их, и теперь этот угол пустовал.        Шорм Леваривин привел Канцельпа к двери, выходящей на задний двор, набрал комбинацию цифр на панели. Они вышли.        — Жаль, что нам придется расстаться на такой ноте. Может быть, тебя подбросить?        — Нет, спасибо.        Двойник Шорма нажал на кнопку на подобии ключа от машины. Через минуту подлетело маленькое остроносое судно. Он сел в кабину.        — Надеюсь, еще увидимся, Канц.        Канцельп только кивнул ему и проследил за взмывшим в вечернее небо фантастическим транспортом. На душе поднялась сумятица. Он накинул на одно плечо пустой чемодан и поплелся сквозь густой песок. Вдруг он услышал позади себя слабые шаги. Обернулся. Шорм, всхлипывая последними слезами, смотрел на него горестно, губы у него дрожали.        — Кац, умоляю, давай поговорим, — хриплым и негромким голосом обратился он к нему.        «Это опять он?» — Канцельп вздрогнул, услышав негодующий тон полковника и почувствовав вылезшую на сантиметр камеру.        — Уходи, Шо, — сухо бросил ему Канцельп и собрался развернуться.        «Какой "уходи"? Стреляй в него, Кац», — Канцельп похолодел. Гурич сказал спокойно, но твердо.        — Кац, пожалуйста! — в отчаянии воскликнул Шорм. — Скажи мне, что случилось? Я хочу тебе помочь. Я люблю тебя!        «Стреляй!» — рявкнул полковник.        — Нет! — запротестовал Канцельп и, взвыв и уронив чемодан, согнулся от удара электрошокером.        — Боже, что с тобой?! — Шорм подбежал к нему.        — Не подходи ко мне! — яростно крикнул Канцельп.        «Мне тебя уговаривать, сучонок?! — начал ругаться полковник. Одновременно, сопровождаясь пульсирующей болью, снова зазвучал металлически Схал, и теперь голова сотрясалась от безумной какофонии голосов. — Тебе не стыдно перед приемным отцом? Вспомни, что натворил, ничтожество. Стреляй, говорю!»        Канцельп дрожащей рукой вынул пистолет из кобуры, стиснув зубы, направил его на лоб Шорма. Тот побелел, отступил на шаг, приподнял руки.        — Что происходит, любимый?.. — прошептал он, не веря, что Канцельп в самом деле хочет его убить.        — Ненавижу тебя! — с отчаянным гневом завыл Канцельп.        «Чего медлишь? Если не выстрелишь, я убью твоего папашу, трахну твою мать, насажу ее на палку с гвоздями и прикончу, понял, педик?»        Канцельп придавил дуло ко лбу Шорма, исступленно закричал:        — Ты всё портишь! Ты всё только портишь! Вон! Проваливай!        Шорм заплакал навзрыд, упал перед ним на колени, уронил голову на песок. Канцельп отвернулся, пошел от него прочь. Снял наушник и бросил его с размаху так, что тот, столкнувшись со стеной здания, со звонким треском раздробился на кусочки.        — Я выколю тебе гвоздями глаза! Я задушу тебя! — и тут же получил удар током.        Он поднялся. Он задвигал субстанцией, приоткрыл портал, и камера с электрошокером улетела в него. Он почувствовал, как материя немного выросла, но не настолько критично, чтобы начать доставлять неудобство. Он поводил субстанцией еще в безуспешной попытке найти чип. Он устало опустил голову. Схал резко замолчал. Возможно, Мигдэ снова подавила его.        Тишина. Только горький плач Шорма. Канцельп понял, что допустил страшную ошибку. Больше он родителей живыми наверняка не застанет. Он подставил к виску пистолет и возненавидел, что это принесет лишь кратковременную боль.        — Нет! — обреченно воскликнул Шорм. — Не надо, Кац! Убей меня! Убей меня... — он закрыл ладонями лицо.        Канцельп убрал пистолет в кобуру. Обернулся, подошел к Шорму. Он сел перед ним на колени и обхватил его руками, прижавшись своей щекой к его мокрой щеке. В горле застрял комок, уже не шли никакие слова и мысли.        — Прости меня, — выдавил он.        Он провел пальцами по липкому от холодного пота затылку Шорма и крепко поцеловал его в висок. Шорм опустил и чуть отвернул голову, не дав прижаться к губам. Канцельп оставил виноватый поцелуй в их уголке и еще несколько, умолявших о примирении, — на щеке. После пожара пеплом легла душевная усталость, из-за которой у обоих не было сил выяснять, что случилось и что теперь делать.        Канцельп поднялся и стал медленно уходить. Шорм провожал долгим пустым взглядом его растворяющийся в темноте силуэт.               На небе висела одинокая немигающая звезда. Юкемэ стояла неподвижно на самом краю утеса. Она опустила глаза на черные тяжелые воды реки. Таким же тягучим потоком двигались мысли, душили воспоминания. Жаль эту девочку, которая уже с детства перестала верить в кого-либо и в саму себя. Она, повзрослев, так ничего и не достигла и не смогла совладать со своей ненавистью. Ненависть продолжала разъедать ядом, подталкивая сделать шаг. «Ничего не заслуживаешь, ничего не имеет смысла», — страшно шептала она. Прыгай, прыгай, прыгай — и всё закончится. «Нет!» — скатилась безнадежная слеза. Перед глазами всплыл образ раздираемой безмолвным плачем и жгучим страданием девочки. Она не одна — в постели с насильником, поэтому просит о помощи тихо, хотя хочет кричать. Жизнь не прислушалась к ней, равнодушно отвернулась спиной. Прыгай — и ты успокоишься.        Юкемэ, перестав больше думать, быстро шагнула в пустоту, и могучая сила тут же поймала ее и потянула вниз. Холодная вода обожгла лицо, начала непрерывно вторгаться внутрь тела. Юкемэ потушила последний жизненный огонек, поддалась ей и позволила забрать себя в мрачную и плотную глубину.