Мир в степени 33

       В Кмасовеце наступило то, чего все так боялись: в городе неожиданно началась эпидемия нового вируса, прозванного «кровавым» из-за симптомов, сходных с симптомами лейкоза. В его распространении кто-то обвинял кютлинов, кто-то — дэвтхов, кто-то — Мигду-12. Каждому было известно, что инфекция произведена искусственно, а не в ходе биологической эволюции, и испытывал странные и жуткие ощущения от осознания, что в его кроветворную систему, заменяя собой здоровые клетки, проникают механические нанороботы. Они гораздо умнее естественных микроорганизмов, действующих по большей части слепо и случайно. Поэтому вирус имел второе название — нановирус.        В неформальной столице стало непривычно пусто. Голограммы отключили, ведь на них всё равно некому смотреть, все парки развлечений и торговые центры, в которых не было отделов с товарами первой необходимости, закрыли. Власти ввели строгий карантин. По улицам теперь в основном ходили только полицейские, инспекторы, экипированные с ног до головы специальными защитными костюмами, и роботы из службы доставки. Солдатам перестали давать отпуска, чтобы те не вернулись на фронт зараженными. Несмотря на то, что в Кмасовеце заблаговременно подготовились к потенциальной вспышке эпидемии здесь, избежать тем не менее массовых смертей не удалось. Нанороботы невидимо атаковали будто в соответствии с какой-то точно заданной стратегией, прицельно и безошибочно. Даже не был обязателен контакт, как в случае с природной инфекцией, и это обостряло панику: неужели и взаперти сидеть бессмысленно? Так заболел Шорм, хотя он почти ни с кем не взаимодействовал.        Шорм направился исключительно к тому контрольно-пропускному пункту, в котором обычно сидел знакомый охранник. Ему в очередной раз повезло: этот рагз вновь не стал идентифицировать его документы по базе данных. В противном случае Шорма бы уже давно арестовали. Но проверки охранника оказалось недостаточно — рядом с пунктом Шорм с удивлением увидел медицинскую палатку. Так он впервые прошел проверку на наличие в своей крови нановируса. Ему пришлось подождать какое-то время, прежде чем был расшифрован его анализ и выдан отрицательный результат. В качестве напутствия фельдшер вручил ему респиратор.        В до этого шумном и пестром Кмасовеце поселились гробовая тишина и невзрачность. Шорму казалось, что его мотоцикл гудит слишком громко. С деревьев срывались и опускались на асфальт последние листья, которые почему-то никто не убирал. Складывалось впечатление, что все в одно мгновение бесследно исчезли. Если бы Шорм не встретил охранников и медиков, он бы так и посчитал.        Придя домой, он первым делом посмотрел письма на сенсорной панели у двери. Висел долг за аренду. Хозяин задрал цену, и денег уже на плату катастрофически не хватало. Пока Шорм переодевался и принимал душ, всё думал и думал, как теперь быть.        В какой бы продуктовый магазин он не пытался проникнуть, любой оказывался закрытым с табличкой на двери: «Уважаемые покупатели! В связи с установленным карантином просим вас обращаться в нашу службу доставки. Доставим для вас товары как можно быстрее!» Он услышал шаги, повернул голову и увидел рагзианку, одетую так, будто она в радиоактивной зоне.        — Почтенный, объясните, что вы здесь делаете? — глухим из-за маски голосом спросила та.        — Хочу купить еды, — робко ответил Шорм.        — Сейчас карантин. Немедленно уходите домой, иначе получите штраф за нарушение режима.        — Простите... Я просто голодный.        — Вы же можете воспользоваться услугами доставки.        — Я не умею. И мне своими ногами как-то привычнее.        — Обратитесь к знакомым, чтобы они оформили вам доставку. Прошу вас вернуться домой.        — Хорошо. Извините.        Шорм поспешил обратно — не хватало еще штрафа за прогулку по безлюдной улице. По пути он подходил к вендинговым аппаратам, но те каждый раз оказывались пустыми.        Он, петляя по закоулкам на мотоцикле, чтобы не наткнуться на очередного полицейского или инспектора, подъехал к женскому борделю, в котором, словно когда-то давно, делал то, чем бы он в глубине души хотел заниматься, — был на сцене и танцевал. Он сильно сомневался не только в том, что сможет заработать хотя бы немного денег, но и в том, встретит ли здесь вообще кого-либо. Разумеется, дверь, открытая тогда перед ним столь радушно, была заперта. Шорм постучал в нее, заглянул в занавешенные окна. Он тяжело вздохнул — только зря топливо потратил. «Я тут у вас не от гриппа умру, а от голода», — насупился он. Шорм собрался уходить, но остановился, когда вдруг шевельнулся замок. Он чуть не подскочил от радости, заметив появившуюся в проеме голову Тилия. Хоть какое-то лицо без маски — определенно, в такое время очень удобно быть киборгом.        — Тиля, дружище! Как давно не виделись!        — Добрый день, Шорм, — манерно, слегка улыбнувшись, ответил Тилий. — Ты так ломился, что я счел нужным посмотреть камеры видеонаблюдения. Что случилось?        — Вы не работаете, да?        — Нет, конечно.        — Я просто пропал ненадолго, возвращаюсь сюда, и — бац! — грипп какой-то. Ни устроиться теперь никуда, ни поесть даже — издевательство!        — Шорм, ты что, за новостями не следишь?        — Ну, я только новостями спорта и музыки всегда интересовался, — от неловкости почесал он затылок.        — Это не обычный грипп, а нановирус. Он уже как месяц бушует во многих населенных пунктах страны.        — Ни хрена себе... — ответил Шорм многозначительно и так, будто его это никак не касалось.        — И что ты, снова голодный пришел?        — Ага! Но деньги у меня есть. Просто не пускают, черт возьми! С деньгами! Полицай мне один: «Хрен тебе, обращайся в службу доставки». А я не умею! — развел он руками.        — Ты как ребенок, честное слово, — вздохнул Тилий.        — Да знаю я, — простодушно улыбнулся и махнул рукой Шорм. Он свел брови. — Что такое?..        Он снял респиратор, дотронулся пальцами до своего вдруг ставшего внутри липким носа. На них остались небольшие следы крови. Шорм поднял глаза. Тилий мгновенно изменился в лице, смотрел теперь почему-то горько и сострадательно.        — Что, Тиля? У меня, наверное, просто давление, — неуверенно пробормотал он. Тилий покачал головой.        — Нет, Шорм. Скорее всего, ты заражен.        — Я же только с охранниками и медиками контактировал, а они все в костюмах. Ну, с полицаем еще, но она был так одета, будто в космос собралась.        — Эта дрянь, Шорм, летает здесь повсюду. Даже если сидишь в четырех стенах, боты все равно легко до тебя доберутся.        — Что, в больницу надо, вакцину какую-нибудь поставить? А, нет, надо в ремонтную мастерскую. Меня теперь можно считать киборгом? — весело пошутил Шорм. Но Тилий не улыбался и оставался серьезным.        — Вакцина еще не разработана. Пока недостаточно исследований, чтобы создать надежных агентов, которые смогли бы уничтожить этих нанороботов. Они устроены слишком сложно.        — А они вирус переносят, как комары?        — Они и есть вирус, Шорм. Они входят в состав твоей крови, заменяют в ней живые клетки, мутируют и в конце концов разрушают твою кроветворную систему.        — Неужели ничего нельзя сделать?! — пролепетал испуганно Шорм.        — Химиотерапия и лекарственные препараты бессильны против них. Жизнь заболевшего заканчивается летальным исходом. Мне очень жаль, Шорм, — Тилий опустил печальные глаза. Шорм оцепенел.        — Нет... Нет.... Я не хочу умирать... Это слишком рано для меня, я не готов...        Губы Шорма задрожали; видно было, что, если он скажет еще слово, сразу же зальется слезами. Тилий закрыл дверь, приблизился к нему и обнял, погладив по спине. Комок в горле мгновенно порвался.        — Нет! Боже, нет!.. — начал плакать Шорм, уткнувшись в стальное плечо Тилия.        Тилий отвез его домой на мотоцикле, поскольку к Шорму подступила слабость, а кости стало ломить. Сильнее всего ныли мышцы и суставы запястий. Он шаткой походкой добрался до кровати, тяжело опустился на нее. Усилилось сердцебиение, на голову медленно ложился туман, как при температуре. Он боялся спросить, сколько ему осталось. Резкое ухудшение состояния и без того подсказывало, что недолго.        — Какой у тебя адрес, Шорм?        — А что? — вяло отозвался он, уставившись на свои слабо гнущиеся пальцы, которые ощущались какими-то невесомыми и оттого бесполезными.        — Закажу тебе еду.        — Спасибо, я не голоден.        — Надо поесть, Шорм.        — Зачем?        — Чтобы дать организму хоть немного сил.        — Не знаю, Тиля. Посмотри там на экране.        Тилий приблизился к нему, увидел письмо от хозяина дома с требованием немедленно прислать деньги. Он вошел в платежную систему, ввел данные своего банковского счета и отправил тому необходимую сумму. Затем, когда нашел адрес, заказал салаты и питьевую воду.        Шорм потянулся за салфеткой на столике, чтобы вытереть потекшую из носа кровь, обратил внимание на положенный им сюда шлем сестры. На обратном пути он свернул к реке и неожиданно увидел ее мотоцикл, стоящий одиноко на берегу, и этот шлем. Он всё сразу понял. К его слабому удивлению, истерика не окатила его, как ледяная вода. Он всегда чувствовал в Юкеме эту тягу, и ее осуществление было лишь вопросом времени. Сестра иссушила его. Она бросила его. Она не позволила ей помочь. Он был недостаточно чутким к ее тревогам. Слишком глупый и наивный, чтобы не закрывать глаза на плохое. Она оставила на его сердце вечно горящую рану — тяжелую вину. Не было никаких слез. Только застрявшее глубоко в груди сухое горе.               По стеклу барабанил дождь. Сидя на веранде, Гурич безмятежно курил и бездумно рассматривал мокрые дорожки на окне. Его мина тут же сделалась кислой, когда он разглядел подъехавшую к его дому машину Бэла. Гурич лениво потянулся к пульту, чтобы открыть дверь, и вперился изучающим взглядом в вошедшего гостя.        — Либриан, дядя, — бодро поприветствовал его тот.        — Почему без приглашения? — недовольно бросил племяннику Гурич.        — А я не просто так — у меня новость. Я присяду?        — Ну, падай, раз явился.        Бэл плюхнулся в кресло, издал вздох удовольствия, вытянул ноги.        — Я всё сделал.        — Что?        — Убил родителей Каца, — он не заметил потрясения на лице дяди, поскольку глядел в окно. — Его мать только не стал трахать — возни больше. Хотя она очень даже ничего для своих лет. Но палку такую изготовил, по заказу, так сказать.        Ответа никакого не последовало, так что Бэл посмотрел на Гурича и удивился, как тот помрачнел.        — Какой же ты идиот... Нарик херов, — с негодованием, даже с какой-то болью в голосе, произнес Гурич и затянулся.        — Что не так? Он заслужил. И не рассыпаться же пустыми угрозами в самом деле.        — Этот товарищ должен быть на нашей стороне.        — Зачем? — возмутился Бэл. — Ну и что, что он субстанция? Трястись перед ним теперь, что ли? Он своим порталом нас всех не утянет — Глё так не умеет.        — Не умеет. Но он может открывать черную дыру, — холодно ответил дядя.        От изумления у племянника округлились глаза, он чуть побледнел, пробормотал:        — Ни хрена себе...        Оба замолчали, говорил только дождь.        — Наркота тебе все мозги проела, — Гурич твердым нажатием потушил окурок в пепельнице. — Иди отсюда. Настроение испоганил.        Бэл послушно встал и вышел. Гурич, вздохнув и подперев голову, понуро прижал ладонь ко лбу. Как теперь разгребать всё это — непонятно, думал он. Теперь придется ожидать Канцельпа, жаждущего мести. Он до сих пор жалел, что тогда погорячился. Он тоже не любил пустые угрозы, но воплощать те он все-таки не планировал (при всей своей ненависти к гомосексуальности Канцельпа), учитывая, что Канцельп действительно являлся их потенциальным «ядерным чемоданчиком» и вероятным ключом к спасению ведэйского народа. Какое бы они могли оказать давление на рагзов с помощью него! Теперь же с ним будет труднее договориться, а наихудшим сценарием может стать его перебежка к врагам. Придется его выбросить в портал, чтобы он им не достался и не представлял угрозу дэвтхам и планете вообще.               Явеж въехал в Новолибдий, повез Канцельпа к его дому.        — Останови здесь, — сказал тот ему.        — А что?        — Хочу в магазин зайти.        На самом деле ни в какой магазин ему не надо. Ему просто не хватало духа сразу войти в дом. Он попрощался с Явежем, спрыгнул из кабины джипа и медленным, нерешительным шагом побрел по улице. Разные картины убийства вставали у него перед мысленным взором, вызывая мучительную дрожь и будто ударяя болезненно молоточком по сердцу. Надежда была настолько робкой, что едва задерживалась надолго. Она слабо вспыхивала мгновениями, но тут же быстро угасала, затемняясь уверенностью, что реальность его не пощадит.        Он приблизился к двери. Он долго и упорно звонил в нее. «Давайте, открывайте, я пришел. Мам, пап, я пришел. Вы же ждали меня», — обращался к ним Канцельп, и от этих мыслей всё более наворачивались слезы. Он взял дверную ручку. Замок не заперт. Он приоткрыл, заглянул в щель и тут же закрыл дверь, прижав к ней лоб. Не столько вид крови и трупов поразил его сердце, сколько поразило, как самое острое лезвие, невыносимое чувство вины.        Канцельп быстро переступил порог, но вдруг задержался и будто на свинцовых ногах прошел в комнату. Отец висел на потолке в петле на шее. Очки его валялись рядом разбитыми, словно кто-то наступил на них. Он едва заметно покачивался. Его лицо было искажено гримасой ужаса. Наверное, пока он умирал, на всё это смотрел. Мать лежала на кровати. Ее тонкая рука свисала с края постели, голова, изогнувшись, повернута на бок, смятые волосы рассыпаны по всей подушке. Рот плотно заклеен, скотч грубо стянул кожу. Глаза застыли в выражении безумной боли. Мать была полуобнажена — насильно раздета. Между ее ног вставлена палка с гвоздями. Он поднял мутный взгляд на стену, где над трупом Ахалии кровью написаны слова: «Ты сделал выбор». Канцельп рухнул на пол, подполз к руке матери, с градом сухих истерических слез, в исступлении, прижимал к своему лицу, гладил и целовал ее кисть.        Он не знал, сколько длилось его беспамятство. Он встал, протянул свою ладонь к лицу матери и пальцами закрыл ее веки. Он нагнулся, осторожно вытащил палку, яростно бросил ее в сторону и твердыми шагами пошел на выход.        Ничего им сейчас не руководило, кроме холодного гнева; рассудок ему казался ясным и расчетливым. Он целенаправленно отправился в спортивный клуб, внимательно осмотрелся, поспрашивал окружающих. Не найдя здесь обидчика, Канцельп не растерялся и пошел дальше. Если же он не застанет его дома, можно для начала сжечь его дом дотла, размышлял он.        Память его не подвела и не вынудила долго искать, хотя он там был всего раз, а дорогу не запоминал, будучи тогда погруженным в забытье. Он подобрал увесистый камень, встал перед одним из боковых окон, достал пистолет. Когда он выстрелил, зазвучала внутри сигнализация. Канцельп камнем разбил треснувшее от пули стекло и пролез в дом. Сигнализация умолкла — явно выключили. Он поднял голову и увидел Гурича, направившего на него пистолет. Канцельп нацелил оружие в ответ, но вдруг почувствовал, что не сможет отомстить. Он бывал импульсивным, агрессивным, но никогда не хотел убивать. Единственным человеком, которого он застрелил по собственному желанию, был Пуш. Тогда им овладела звериная ярость, и он без раздумий сделал это. Такой же гнев заполыхал в нем, когда он только вышел из своего дома. Сейчас он по-прежнему зол, но одновременно очень утомлен, почти парализован болью утраты, и неясно, какое состояние в нем преобладало.        — Я не убивал твоих родителей, Кац, — сказал ровно Гурич.        — Ну конечно, — процедил сквозь зубы Канцельп.        — Их убил Бэл.        — По вашему приказу?        — Самовольно и без моего ведома. Он подслушал. Я был тогда очень недоволен тобой, но действительно трогать твоих родителей не собирался.        — Но такое наговорить о них?! Такое о моей маме?! Она не заслужила всего этого! — едва не задыхаясь от гнева и обиды, воскликнул Канцельп, слезы зазвучали в его голосе, так что ему пришлось на секунду сдержаться, не говорить более, иначе вырвались бы мгновенно горькие рыдания. Он обессиленно опустил руку с пистолетом. Гурич тут же опустил свою. — Я знаю, что я неправильный. И мне от этого плохо. Я искренне не хочу любить его и вас. Я ненавижу вас обоих. Из-за него я потерял свою любимую приемную семью и оказался тут. А вы... Просто отравили мне жизнь. Знаете что? Плевать я на всё это хотел! Прощайте, — он развернулся и полез обратно в окно.        — Кац, стой!        Гурич быстро покинул дом, поспешил за Канцельпом, шедшим скорым и уверенным шагом.        — Куда ты собрался? Ты не пойдешь к этому рагзу! — возмущался он.        — Я лучше буду педиком, но счастливым, — гордо ответил тот.        — Херню не неси! Предатель! Позорник! Ты не смеешь изменять дэвтхам!        — Это не моя война.        — Не твоя война? Я вышвырну тебя в портал, уродец!        — Не лезьте ко мне! — крикнул ему, обернувшись, Канцельп. — Я не рагз и не ведэй, ясно? Меня создал искусственный интеллект, и я принадлежу только ему. Мне уже всё меньше и меньше нравится быть ведэем, так что я уже на самом деле не против, если Мигдэ просто сотрет меня и встанет на мое место. Если вы не хотите, чтобы я перешел на ее сторону, лучше не злите меня и оставьте в покое.        Гурич вздохнул.        — Ладно, я бываю немного грубым... — начал он примирительным тоном.        — Вы ужасный грубиян.        — Хорошо, признаю. Кац, не уходи. Ты хоть представляешь, что будет, если ты свяжешься с Мигдой? Подумай о мирном населении, о живущих здесь детях.        — Да-да, я понимаю... — отвел глаза и качнул головой Канцельп. — Я просто очень устал. Ну и точно позорник — пришел, только чтобы в окно пострелять.        Гурич слегка, по-отечески, улыбнулся, похлопал его по спине. Затем взял его за шею, притянул к себе и заключил в объятия. Канцельп крепко вцепился пальцами в его одежду, стиснул зубы, пытаясь подавить слезы, но одну всё же упустил, и она, жгучая, потекла по щеке. Он вспомнил, как тот грозился убить его родителей. Стало противно, он вырвался и побежал прочь, оставив Гурича в печальной задумчивости.               Пока Канцельп переходил бесцельно с улицы на улицу, им вновь овладело то сильнейшее бесприютное тоскливое чувство, какое он испытывал, когда впервые оказался в этом городе и шел точно так же в одиночестве с явственным ощущением, что всё потерял. Разница в том, что сейчас ему было намного хуже, чем тогда. Он толкал мысли, чтобы те работали, но они слишком слабы, поэтому он никак не мог хорошо обдумать, как ему похоронить родителей, обратиться ли в местную полицию или самому найти и убить Бэла. Он остановился. Толпа текла мимо него, огибала его, кружилась вокруг и превращалась в единую бессмысленную картину, в которой ему нет места. Плотно в нем засела мысль, что вместо него должен был родиться другой ребенок. Он — причудливый бесполезный инструмент, сосуд для высшего паразита.        Канцельп повернул голову и торопливо подошел к мальчику, сидящему в щели между домами, прислонившемуся к стене одного из них.        — Ты в порядке? — взволнованно обратился он к нему, потрепал по плечу.        Тот взглянул на него мутными рыбьими глазами, что-то промычал, глупая улыбка расплылась на его безликом сером лице. Канцельп узнал в мальчике Марло. Ему показалось, что ребенку стало плохо — так медленно вздымалась его грудь. Он заметил лежащую на асфальте подле мальчика «аудиокассету» — неясный приборчик с маской, который он уже видел у Марло и которому он дал такое условное название. Но это, разумеется, отнюдь не кассета. Канцельп поднял черное устройство с рычажком. В него было вставлено прозрачное стеклышко, через него Канцельп различил пустую ампулу. Он подобрал маленькую сумку Марло. Внутри нее он нашел еще одну ампулу с желтой жидкостью. Канцельп встал и ушел, забрав с собой прибор и ампулу с амифодоном.        Он отыскал уединенное место. Должно быть, на дом упал снаряд — слишком много лежало обломков среди примявшегося и почерневшего бурьяна. Канцельп сел на сырую жухлую траву, прислонившись спиной к большому куску стены. Он долго крутил в пальцах ампулу. Сердце чаще забилось. Он стабильно не употреблял с восемнадцати лет. Но в последнее время стало возникать чувство, что, если бы перед ним положили любой наркотик, он бы непременно сорвался. Сейчас он снова хотел. «Забыть все на хрен и сторчаться», — резко подумал он и вынул вскрытую пустую ампулу. Он вставил в отверстие другую. Двинул влево рычажком — кончик упал на землю. Канцельп приложил к лицу запятнанную маску и нажал на кнопочку на устройстве. Пошел бесцветный дымок, как во время ингаляции, а желтая жидкость стала исчезать. Канцельп сделал имитацию вдоха.       Мгновенно по телу начало расходиться тепло, пробежало ощущение приятных мурашек, какие возникают, когда кто-то мягко и нежно шепчет на ухо. Само собой поднялось настроение, плохие мысли улетучились, захотелось смеяться, шутить, говорить без умолку. Всё было так, словно ему совершенно неведомо горе, знает в жизни одно только счастье. Постепенно мир перед глазами стал расплываться, и в реальность вплелись яркие галлюцинации. Они были в основном странными и бессвязными, как сновидения, но воспринимались естественно, будто они здесь само собой разумеющееся, и приносили исключительно положительные чувства. Он видел Бриджит, накрывающую вкусный и ароматный завтрак, веселую и хихикающую Джесси, осыпающую его со звонким треском компакт-дисками с видеоиграми и музыкой Depeche Espace, Шорма, протягивающего ему щенка золотистого ретривера. Щенок принялся лизать Канцельпу щеки, язычок у него такой крошечный и мягкий. Щенок вдруг сменился на Пайпер, и уже она целовала лицо. Ласковость обратилась в горячую страсть. Пайпер с игривой ухмылкой раздевалась перед Канцельпом и будто раздевала его самого, гладя всюду его нагое тело. Какая-то всеобъемлющая и бесконечная эйфория окончательно вскружила голову. Пики эротического удовольствия шли непрерывно друг за другом, уже казалось, что от такого избыточного количества безмятежности и счастья он сейчас взорвется. «Всё, хватит», — лениво, улыбаясь, протянул Пайпер Канцельп, но та его не слушала и продолжала активно двигаться на нем.        Всё начало блекнуть. Лицо Пайпер как-то отвратительно скривилось, стало растворяться, и она в одно мгновение пропала. Перед ним снова предстала тусклая реальность. Разгорелась головная боль, тут же все воспоминания и скорбь вернулись, словно и не было вовсе этого ощущения счастья. Канцельп обнаружил себя лежащим на земле. Почувствовал, как затылком упирался в холодную жидкую грязь. Он взялся за край каменного обломка и, покачиваясь, как пьяный, потащил свое тело вперед. Сел, прижался щекой к изрезанной шероховатой поверхности, уставился пустыми глазами на покосившееся голое дерево, пытался прийти в себя, но по-прежнему сильно мутило. Волосы и спина были липкими, пристали травинки. Чувство, что он безвозвратно падает на дно, притупило в нем всякое желание сделать с этим что-нибудь и стремление вообще к любым действиям. Он с неимоверным моральным усилием всё же заставил себя поднять руку и стряхнуть приклеившуюся грязь. Канцельп внутренне толкнул себя, выругав, встал на ноги, чуть не потерял равновесие.        — Помогите... — прошептал он одними губами. Он задрал к небу голову, прокричал истошным и разбитым голосом: — Кто-нибудь, помогите мне! Я здесь!.. Да катись оно всё к черту, твою мать!        Он подобрал наркоприбор и на слабых ногах вышел из пустыря. Ему попалась на глаза аптека. Он толкнул дверь. За прилавком стоял худенький юноша.        — Есть у вас амифодон? — язык с трудом шевелился.        — Так просто мы его здесь не продаем. Если ваша поликлиника оформила заказ для вас, предоставьте, пожалуйста, рецепт, — звонко отчеканил тот и прищурился в подозрении.        Канцельп вытащил пистолет, нацелил его на лоб фармацевта. Паренек стал белым, как мел.        — Выкладывай его весь сюда. Что встал? Живо, я сказал! — рявкнул Канцельп.        — П-простите, с-секунду!        Юноша умчался зайцем в подсобку. Слышно, как начал торопливо крутить ключом, шариться. Вернулся через несколько минут с четырьмя плоскими коробочками.        — Почему мало так? Сколько там?        — Пять а-ампул в-в каждой. С-столько в-выписали пациенту, — трепетал, как листик на ветру, аптекарь.        — Убери в пакет какой-нибудь.        Парнишка дрожащими пальцами кое-как раскрыл его, судорожно сунул в него упаковки, протянул. Канцельп взял пакет, чуть не положил туда же оружие и вышел. Он цыкнул, разозлившись на свою рассеянность. Надо было ведь и деньги потребовать! Но возвращаться уже не стал, так как к двери начал подходить незнакомец.        Канцельп пришел обратно на пустырь, сел на деревянную доску. Вынул из коробок ампулы, спрятал их по карманам. В одном из них нащупал что-то мягкое. Вытащил. Оказался брелок Шорма. Он уже и забыл о собачке этой. Он швырнул ее в кусты, затем вставил ампулу в устройство. Остановился. Поморщился, отбросил в сторону и прибор, опустил низко голову, к самым коленям. Вроде и хочется на всё махнуть рукой, а вроде и мерзко потакать низменному желанию.        Канцельп достал телефон. Ах вот как эти птахи выглядят. Ничего, симпатичные. Он задумался. Они встретятся, вероятно, он его где-нибудь поселит, в Кмасовеце каком-нибудь, и как ему жить? Он же ведь всё, пропащий человек, без дозы уже трудно существовать, даже сейчас он вынужден крепко держать себя, а ведь принял он всего раз. А если Шорм присоединится? Что теперь, притон устраивать? Он бы не хотел, чтобы Шорм из-за него сорвался. Канцельп заключил, что их отношения обречены. Но вместе с тем он горячо, как потерянный домашний пес, нуждался в заботе, в человеке. К Фалесте в таком убогом виде и состоянии ему было идти стыдно. Больше нет у него никого. Он с посеревшим рассудком и безутешным сердцем взялся писать:        «Привет, Шо. Как ты? Можешь приехать за мной? Пожалуйста».        Он пополз в кусты, начал искать собаку. Плохо, что не лаяла, — не видно ее совсем. Послышался ответ. Он заглянул:        «Привет, Кац! Я так счастлив, что ты мне написал. Я по тебе очень соскучился. Чувствую себя хорошо. Прости меня, я не могу приехать. Очень грустно мне от этого. Кто-то разнес по Кмасовецу вирус, в городе строгий карантин. Вышло так, что я тоже заразился вместе со всеми. Но ты не волнуйся. Тут со мной мой новоиспеченный друг-киборг по имени Тиля, еду мне заказывает, помогает дойти до ванной. Хороший приятель, мне по-крупному повезло. Всё наладится. Самое главное, чтобы ты был в порядке. Как ты поживаешь, Кац?        Только не вздумай идти ко мне!!!»        Канцельп выронил телефон, схватился за голову.        — Нет-нет-нет! — ошеломленно пробормотал он. Он снова взял телефон.        «Заразился?! Шо, что с тобой происходит?! Говори начистоту!»        «Всё в порядке, Кац, грипп обыкновенный».        После Шорм отправил морду улыбающегося рагза.        «Не ври мне! — прилетела огорченная мордаха. — Хватит мне стикерами отвечать!»        «Прости, Кац. Я хочу, чтобы ты не думал обо мне. Хочу, чтобы ты двигался дальше, чтобы тебя окружали хорошие, надежные люди, а не такие, как я».        «У меня никого нет, кроме тебя, дурак! Отвечай уже на вопрос! Честно!»        «Пожалуйста, давай не будем обо мне».        «Отвечай! Не беси меня!»        «Хорошо. Прости меня, я не хотел тебя злить. У меня высокая температура, рвота, кровоточат десны, болят мышцы, кости и голова, почти не могу ходить и есть. Но это ладно. Я едва могу свыкнуться с мыслью, что больше не увижу тебя. Мы еще к тому же расстались на такой печальной ноте. Я даже обиделся на тебя и не попросил прощения! Прости меня за всё, любимый! Сейчас я тут часами напролет валяюсь без дела, поэтому всё время обращаюсь мысленно к тебе и прошу у Бога, чтобы у тебя всё было хорошо. Мне очень жаль, что от меня больше нет никакого толка и это всё, что я могу сделать для тебя. Я бы хотел еще столько раз в чем-нибудь помочь тебе. Надеюсь, ты будешь счастлив».        «Что значит "больше не увижу"?..»        «Я скоро умру, любимый. Болезнь неизлечима. Тиля говорит, что смерть наступает через день, может, два. Это хорошо, а то терпеть уже нет сил. Плохо, что мы с тобой не попрощаемся, как надо. Не волнуйся. Ты справишься. Ты мой супермен».        «Шо, нет...»        «Не печалься, Кац. Я держусь. Всё будет хорошо».        Телефон скатился по ладони на землю. Канцельп наконец заметил собачку, быстро подобрал ее, сжал в кулаке и разразился горькими слезами.        Он сдержался, не стал принимать наркотик и скорым шагом, почти бегом, отправился к Фалесте. В первую же секунду он упорно звонил в дверь, хотя подруга могла быть и дома и сразу открыть. Так и вышло: она тут же отперла и удивленно, не без оттенка легкого недовольства, взглянула на него.        — Эл, что ты так ломишься?        — Можно войти? — на лице его явственно отразилась отчаянная мольба.        — Ну, проходи.        Фалеста внимательно осмотрела со спины его грязную униформу и взъерошенные волосы. Таким неопрятным она видела его только во время сражений. Канцельп мельком осмотрелся: у нее какие-то крупные сборы. Он обернулся к ней.        — Фаля, знаю, как это безумно сейчас прозвучит. Пожалуйста, прошу тебя, не могла бы ты отвезти меня к кютлинам?        — Что? — поразилась она.        — Там среди них живет один ведэй, который создал вирус против рагзов. Он распространил его в Кмасовеце. В Кмасовеце живет Шорм, тот рыжий рагз, он помог нам во время штурма тюрьмы, помнишь его?        — Да, вроде еще помню...        — Шорм заразился этим вирусом. Я хочу увидеться с тем ведэем, наверняка у него есть вакцина.        — Кац, я... Дэвтхи наконец-то попросили полукровок идти к ним на помощь на фронт, я тут собираюсь, я не могу всё бросить, к тому же я сержант...        — Фаля, умоляю тебя! — воскликнул Канцельп. — Он умирает! У меня больше никого не осталось, кроме него! Мои родители мертвы!        — Как мертвы?.. — ее лицо вытянулось от сильного удивления.        — Их кто-то убил. Пожалуйста! Так мало времени!.. Я не хочу его терять! Я люблю его!        — Любишь?! Это что значит?! — у Фалесты воистину случился парад изумления.        — То и значит. Я люблю мужчину и хочу быть с ним.        Фалеста открыла рот и на секунду потеряла дар речи.        — Ты?.. С мужчиной?! Что за хрень, Эл?!        — Да, я, оказывается, гей, сам не знал, — вспылил Канцельп. Он уже пожалел, что неожиданно признался. — Но я люблю не потому, что мне нравится трахать мужчин. Его я люблю в первую очередь как лучшего друга. После смерти родителей терять сейчас еще и его для меня уже какой-то нокаут, мать твою. Пожалуйста, Фаля, — он чаще затрепетал веками, чтобы подавить навернувшиеся слезы. — Я знаю, что слишком много от тебя прошу. Если бы не это, я бы тебя ни за что не отрывал от дел. Я люблю тебя, ты моя самая лучшая подруга из всех подруг, какие у меня были. Мне больше не к кому обратиться.        Фалеста крепко задумалась, пристально смотря в его глаза.        — Ладно, Эл. Я тебя отвезу. Прими мои соболезнования по поводу родителей. Это так неожиданно... Жесть какая-то. Когда вернусь, обязательно попробую что-нибудь предпринять. Этот ублюдок должен понести наказание.        — Спасибо, Фаля. Я это очень ценю.        — И... На гея ты вообще не похож.        — Спасибо за комплимент, — чуть улыбнулся Канцельп.        — Сейчас быстро соберусь, и поедем.        — Хорошо.        — Геев, вообще-то, принято осуждать и ненавидеть, — говорила она из другой комнаты. — Но для меня ты станешь исключением. Только какого хрена ты собирался использовать меня для прикрытия? Этого я тебе никогда не прощу.        — Нет, это не так. Да, я запутался в чувствах, но я искренне хотел быть с тобой. Если бы я был с ним не знаком, я бы с радостью построил с тобой отношения.        — Идем, бедный романтик.        Они вышли. Фалеста открыла гараж, и оба сели в машину.        — А где Явеж?        — Отправили в военкомат, — она завела двигатель. — Опять забыла у него ключи забрать! Сколько можно уже воровать мой джип?        — Он тоже уйдет на войну?        — Конечно. Все мы. И ты тоже, — Фалеста вырулила из гаража.        — Я не пойду.        — Почему? — искренне удивилась она. — Ты с нами в одной армии. Мы должны помочь дэвтхам.        — Я больше ни на чьей стороне.        — Так нельзя, Эл! — возмутилась она.        — Мне стало слишком плохо. Боюсь, я могу натворить дел.        — О чем ты?        — Меня создал искусственный интеллект рагзов. Он оставил внутри меня чип, чтобы управлять мной. Этот чип смог взломать Схал. Он внутри меня, Фаля. Иногда я слышу его голос, — Фалеста побледнела и не нашлась, что сказать. — Думаю, будет лучше для всех, если я просто отсюда уйду. В портал, имею в виду. Я не хочу никому навредить.        — Я... Даже не знаю... Мне будет очень больно с тобой расставаться навсегда. Мы же столько прошли вместе.        — Мне тоже, — Канцельп достал из кармана собачку, приласкал ее, она завиляла хвостом. — Смотри: Шорм подарил.        — Какой песик! Мне нравится такая порода, — Фалеста подняла уголки губ, но улыбка быстро сошла с ее лица. — Его ты тоже оставишь?        — Думаю, да.        — Наверное, хрен тебя отпустит. Влюбленные — они такие.        — Скорее всего, — рассмеялся Канцельп. — Но не идти же мне с ним. Хер знает, что этот Схал сделает со мной со временем.        — А вдруг этот чип можно вытащить?        — Может быть. И я стану овощем после операции, — улыбнулся он.        — Может, это не так сложно.        Канцельп пожал плечами. Взглянул в зеркало заднего вида, чтобы последний раз посмотреть на отдаляющийся Новолибдий. Больше в него он не хотел возвращаться. Он словно очнулся и вспомнил, что ведь родителей нужно похоронить. Но сил думать об этом и тем более что-либо делать будто не было. Впрочем, можно слабо утешить себя тем, что они двойники, значит, почти эфемерные и чужие, а этот далекий мир так и не стал для него родным. Родной ему была только Земля, в которой он прожил большую часть своей жизни. Теперь он мог понять Шорма и Юкему, которые чувствовали на Земле то, что он чувствовал сейчас здесь, на Бехъиллене. А испытывали они это с детства и на протяжении всего своего взросления. Тот мир для них стал не просто чужим — он стал враждебным, и в связи с особенностью их биологического вида им приходилось каждый день приспосабливаться. Впервые он задумался о них в таком ключе. Он не оправдывал все их земные преступления, но немного пожалел их.        Он вынул телефон.        «Шо, — начал писать он, — я еду к ведэю, у которого может быть вакцина. Я не позволю тебе умереть. Мы так не расстанемся. Я скучаю по тебе. Очень хочу увидеться, крепко обнять и поцеловать».        Шорм не отвечал два часа. Канцельп разговаривал с Фалестой на различные отвлеченные темы, но она хорошо понимала, что всё это его нисколько не успокаивало и нервы его были натянуты, как расстроенные струны, готовые в любой миг разорваться. Когда донесся звук уведомления, он извинился и сразу же схватился за телефон.        «Прости меня, Кац, что так долго не писал. У меня случилась одышка, кое-как с ней расправились. Ничего, сейчас уже лучше. Пальцы рук только парализовало, диктую Тиле, а он — строчит. Надеюсь, ты простишь меня, что говорю ему то, что хотел бы сказать только тебе. Не хочу обрывать с тобой связь до последней минуты.        Я очень ценю твое сострадание и желание помочь, Кац, но не нужно. Возвращайся домой, к родителям, любимый. В Кмасовеце опасно. И уже поздно. Думаю, всё закончится этим вечером. Отпусти меня. Если я умираю сейчас, значит, так надо. Я совершил слишком много грехов, и умереть такой быстрой смертью — настоящее милосердие, которого я не заслуживаю.        Глубоко вдохни, медленно выдохни, закрой глаза и прислушайся к биению в груди. Со временем оно успокоится и станет ровным. Жизнь продолжится. Не останавливайся, не отворачивайся, позволь ей показать множество ее чудесных граней.        Когда я шел на войну, я больше не верил в жизнь. Было так жарко и сухо в этих тусклых египетских пустынях, и я тысячу раз проклинал себя за свое решение.        Но потом мы прибыли в Хургаду. Побережье там омывается Красным морем — уже свежо. Оно кристально чистое, я часто смотрел в его воду. Сам город — настоящий цветущий эдем. Я специально выучил два слова на арабском и спрашивал у местных: "Название цветка?" Не знаю, почему меня вдруг начали интересовать растения, откуда такая сентиментальность. Я подолгу задерживался у веерных финиковых пальм, смотря на них с высоко поднятой головой и ощущением мягкого ветра на лице; у терракотовых, розовых и белых соцветий бугенвиллии, витиевато обвивавшей шпалеры, арки и перголы; у необычных, как трубочки, красно-оранжевых цветков кампсиса; белой с желтым пятнышком плюмерии, издававшей яркий медовый и цитрусовый аромат. Еще я увидел величественную и изящную магнолию. В этот же день я познакомился с молодой египтянкой. Мы едва понимали друг друга, выходило довольно комично иногда. Ее смешили мои волосы: она думала, что я их покрасил. Меня поразили ее большие глаза, как две черные жемчужины. Я не разобрал ее имя и потому для простоты назвал Магнолией, не придумав ничего лучше. В свободное время я сочинял про нее песни и распевал их для нее. Для меня она была легким увлечением, а она, кажется, всерьез полюбила меня. Родители запрещали ей видеться со мной, и она тосковала. Ее глубокие глаза так разгорались, лицо озарялось такой красивой улыбкой, когда нам удавалось встретиться тайком.        Наш полк недолго пробыл в Хургаде. Магнолия кротко плакала во время нашего расставания. Мне стало стыдно. Она такая юная, а я уже разбил ей сердце. Этот большой цветок и ее жемчужные глаза до сих пор сияют в моей душе.        Только что я предался воспоминаниям о Магнолии и теперь задумался о тебе. Тебе я так же ничего хорошего не принес, как и ей. Порой мне кажется, что я всем причиняю одно страдание. Я верю, ты всё преодолеешь и тебе станет лучше. Лучше, чем со мной. Я молюсь, чтобы у тебя появилась прекрасная любимая женщина и преданная собака — настоящая, конечно же, — чтобы у тебя была счастливая дружная семья.        Мне больше не хватает дыхания диктовать. Я бы еще столько хотел тебе сказать, но придется остановиться. Буду держать в памяти до конца твои чудесные глаза, голубые и чистые, как вода Красного моря. Береги себя.        С любовью, Шо».        Канцельп сжался, упер лоб в боковое стекло. Фалеста метнула на него беспокойный взгляд.        — Умер?.. — осторожно спросила она.        — Не знаю. Наверное, совсем скоро. Надо ехать быстрее, — он дернулся, снова сел прямо.        — Я и так на полную, Эл.        В воображении Канцельпа всплыл трогательный образ Шорма, гуляющего по египетскому городу, он услышал его спокойный голос, задумчиво рассказывающий о растениях и юной Магнолии, и почувствовал, что теперь он любил его сильнее, чем когда-либо. И от этого сдавило сердце душевной болью нестерпимо.        По прибытии Канцельп и Фалеста с удивлением обнаружили, что город кютлинов как-то уменьшился, словно исчезла большая часть его строений. «Переезжают, что ли?» — задалась вопросом Фалеста. Канцельп, сам едва разбираясь, объяснил дорогу, и они приехали. Он спрыгнул, помчался к двери, стал безостановочно стучать. Через минуту открыл кютлин, возможно, Пристан — он в тонкостях внешности инопланетян не разбирался, они все для него были одинаковыми.        — Не очень похож на ведэя, — скрестила руки на груди Фалеста.        — Где Ёртн Жемьеливин? — быстро спросил Канцельп.        — Он здесь, — почти без акцента ответил на рагзском кютлин.        — Пристан, кто там? — донесся голос Галвеча.        — Канцельп, — сообщил пришелец.        Канцельп бросился в дом, чуть не сбив с пути Пристана.        — Вы нужны мне! — порывисто крикнул он Галвечу. Тот недоуменно посмотрел на него.        — Либриан, Канц. Что случилось?        — У вас есть вакцина? От вируса, который вы создали?        Фалеста вздрогнула, пораженно уставилась на Шорма Леваривина, любопытно заглянувшего внутрь сквозь приоткрытую дверь. Он и Фалеста встретились глазами.        — Ёртн, у тебя гости? Мне зайти позже?        — Я тебя вообще не жду! — возмутился тот.        — Эл, а это не он? Вот, жив, здоров. Постарел только. Действие вируса?        — Какая вы прямолинейная, светлейшая, — улыбнулся уголком губ двойник Шорма. — Канц, как неожиданно! Рад тебя видеть. Пристан, включай чаеварку.        — Как у себя дома! — разозлился Ёртн.        — Мне нужна вакцина, черт возьми! — в сердцах крикнул Канцельп.        — Эл, спокойно, не горячись...        — Я не могу быть спокойным, мать твою! Из-за них мой возлюбленный тяжело умирает!        — Канц, почему ты говоришь так, будто мы сделали это назло тебе? — нахмурился Ёртн. — Если он рагз, то, естественно, он находился в зоне риска. Да, у нас есть вакцина.        — Дайте ее мне!        — Хорошо, дадим, но это только потому, что мы в долгу перед тобой. Спасение рагзов не входило в наши планы, — Ёртена явно задела бестактность Канцельпа. Он подозвал Пристана, и оба ушли в какую-то комнату.        — А кто он? — поинтересовался Шорм Леваривин.        — Ваш двойник.        — Ёртн, не давай вакцину, — вдруг помрачнев, крикнул он ему.        — Что?! — разгневался Канцельп.        — Он ведь его возлюбленный! Жалко, что ли? — вмешалась Фалеста.        — Стоит быть более избирательным к тем, с кем строишь крепкие отношения. По моему мнению, этот рагз вполне заслуженно оказался в числе инфицированных.        — Да пошел ты к черту! Ты его не знаешь!        — Знаю и очень хорошо, к сожалению.        — Так давать или нет? — отозвался Ёртн.        — Не давай.        — Я убью вас всех и сам ее достану! — взъяренный Канцельп полез за оружием.        — Эл, ты спятил?! — Фалеста схватила его руку.        — Ты, должно быть, не знаешь. Вынужден сообщить тебе, что мой двойник насильник и психопат.        — Ни хрена себе!.. — пробормотала Фалеста.        — Это не он! Я прибыл сюда вместе со своим Шо. Вас здесь три!        — Что-то многовато меня для одного мира... — изумился Шорм Леваривин. — Он не инспектор?        — Нет.        — Ёртн, я ошибся. Принеси ее, пожалуйста. Прими мои извинения, Канц.        Галвеч вернулся, протянул Канцельпу чемоданчик.        — Там всё, чтобы сделать инъекцию.        Канцельп с мольбой посмотрел на Фалесту.        — Фаля...        — Прости, Эл, до Кмасовеца я уже не поеду.        — Я могу помочь, Канц. На моем суденышке мы до него быстро долетим.        Канцельп благодарно засиял.        — Это все Шормы такие добрые?        — Как показывает практика, к сожалению, не все. Но большинство, — подмигнул тот.        Канцельп повернулся к Ёртену и Пристану.        — Простите, я просто весь на взводе сегодня. Спасибо вам.        — Да, у него был трудный день, — покивала Фалеста.        — Ничего, все мы живые и подвержены эмоциям, — снисходительно ответил Галвеч. — Удачи тебе, Канц. Вакцина многократно проверена, мы сами себе ее поставили, так что он должен выжить.        — Ёртн, ты еще не выбросил каталку?        — Нет.        — Зачем она? — удивился Канцельп.        — Ему потребуется реабилитация. Если позволишь, я заберу его. У меня есть знакомые — прекрасные медики, они помогут ему восстановиться. В никакую больницу Кмасовеца ему не попасть, да это и ни к чему. Здесь будет безопаснее.        — Хорошо.        Канцельп, Фалеста и двойник Шорма с каталкой покинули дом Ёртена. У входа уже ожидал кораблик.        — Фаля, у меня нет слов, чтобы выразить тебе всю благодарность, — Канцельп с теплотой смотрел в ее глаза.        — Да не надо их, Эл. Я всегда готова прийти на помощь, мы же друзья. Буду надеяться, что он поправится и ты станешь самым счастливым геем во всех вселенных.        — Спасибо, моя крутышка, — расплылся в улыбке Канцельп.        Она приблизилась к нему, и они крепко обнялись.        — Буду скучать по тебе.        — Я тоже, Фаля.        — Не прощаемся?        — Думаю, прощаемся.        Он услышал, как она всхлипнула.        — Ну, ладно, я поеду, а то у меня мало времени осталось.        — Береги себя.        Канцельп низко поклонился ей в знак прощания. Она кивнула ему, развернулась и направилась к автомобилю.        — Можем лететь, Канц, — объявил Шорм Леваривин, когда убрал в багажник каталку.        — Иду.        Канцельп бросил последний взгляд на удаляющуюся Фалесту и подбежал к судну. Он быстро запрыгнул в пассажирское кресло.        — А как?..        — Вот так, — двойник Шорма пристегнул его и сел рядом. — Какой адрес?        — Сейчас узнаю.        Он написал вопрос. Последовал ответ, от которого Канцельп ощутил в сердце такую боль, словно ему всадили нож:        «Он живет на втором ярусе, на улице Ганны Инсбурги, д. 56».        «Вы Тиля?»        «Да».        «Он мертв?»        «Пока нет, но уже тяжело дышит».        «Скажите ему, пожалуйста, что я скоро буду и что я его очень сильно люблю».        «Хорошо, передам».        Канцельп невольно горько простонал.        — Что с ним? — участливым тоном спросил Шорм Леваривин.        — Мы не успеем!..        Тот в ответ только задумчиво свел брови и промолчал.        Через тридцать минут они уже парили над Кмасовецем, погрузившимся в плотные сумерки.        — А нас не заметят?        — Я активировал режим невидимой маскировки.        Несмотря на то, что Канцельп давно хотел посмотреть на какой-нибудь рагзский город, сейчас он Кмасовецем нисколько не интересовался, вся необычная архитектура пробегала мимо него, не оставляя ни следа в душе. Мыслями он целиком и полностью обращался к одному Шорму, тот стал его абсолютным центром. Он представлял его то живым, то уже умершим, и последний образ мучительно колотил по сердцу, возникая чаще. Он хотел каждую минуту писать Тилию, но останавливал себя, не желая донимать, все-таки товарищ незнакомый. На самом деле он знал, что в такое грозное и неопределенное мгновение не смог бы вынести правду. Упорно хотелось отсрочить, чтобы сохранить хрупкую надежду, однако вместе с ней возрастало и страдание.        Шорм Леваривин начал приближать к земле судно, и Канцельп в страхе вздрогнул. Он мягко коснулся ее, помог ему отстегнуть ремни, распахнул двери.        — Пятьдесят шестой домой, — с какой-то грустью в голосе объявил он, будто всё уже кончено, и Канцельпа этот тон испугал еще больше.        Он помчался к двери. Он не успел даже протянуть руку к звонку, как Тилий сразу же открыл. Он попытался не смотреть в лицо киборга, чтобы ненароком не увидеть то самое выражение, которое вмиг сказало бы всё.        — Шо! — вскричал он и бросился в спальню, где горела тусклая желтая лампа.        Он не разобрал, поднял ли тот веки, услышав его, или глаза уже были открыты и неподвижны, потому что умерли. Канцельп припал к нему, взял прохладную руку с рассыпавшимися по ней многочисленными подкожными кровоизлияниями. На прикроватной тумбочке лежали смятые окровавленные салфетки. Из его ноздрей виднелись черные корки спекшейся крови.        — Шо, ты слышишь меня?! — заплакал Канцельп.        Он получил ответ: глаза, смотревшие в потолок, закрылись, а грудь перестала заметно вздыматься. Шорм Леваривин быстро вошел, протянул пальцы к лицу своего младшего двойника, коснулся затем его сонной артерии.        — Дыхание и пульс очень слабые, но еще есть, — серьезно сказал он.        Он раскрыл чемоданчик, вытащил подушечку, положил ее под руку Шорма, затянул на плече жгут, отыскал вену на сгибе, протер ваткой, стал вводить вещество, сняв жгут, и после обмотал место укола стерильной повязкой. Затем он отправился за каталкой. Канцельп встал, наклонился к Шорму и накрыл его потерявшие цвет губы своими. Потом приблизился к его уху, с чувством прошептал ему: «Не покидай меня. Прости за всё. Я люблю тебя, Шо». Он вновь заглянул в его мраморное лицо, которое ничуть не изменилось, застыло, как скульптура. «Открой глаза, Шо», — с тоской попросил он, но тот не отзывался. Канцельп отошел от постели, и показалось, будто что-то тяжелое легло на плечи и голову. В груди было пусто.        Вернулся Шорм Леваривин. Он грустно и сочувственно посмотрел на Канцельпа, объятого скорбью, прикатил к кровати каталку. Оба обхватили Шорма и уложили на нее, старший двойник покатил его к выходу.        — Возьмите ключ от его дома, может быть, пригодится ему. Какой прогноз? — негромко обратился Тилий к Шорму Леваривину, погружающему своего двойника на корабль через задний вход.        — Думаю, мы не успели, — покачал тот головой.        — Кошмар!.. — с искренней печалью прошептал Тилий. — Бедняга так мучился... При этом шутить и подбадривать умудрялся! Как так можно?!        — Да, мы такие, — слегка улыбнулся Шорм Леваривин. Он нахмурился. — В попытке спасти ему жизнь мы лишь продлили ему страдание. Врачи, конечно, сделают всё возможное, но, полагаю, он продержится максимум только несколько часов — слишком запущенный случай. Вот, возьмите мой номер и передайте его Канцу, чтобы я мог сообщить вам, если вам хочется знать, и ему о состоянии и исходе, — старший двойник показал символ на своем телефоне, и Тилий просканировал его.        — Разумеется, хочу знать.        Шорм Леваривин быстро сел, и судно взмыло в воздух. Тилий обернулся и увидел стоящего на пороге дома Канцельпа. Судя по еще более унылому выражению его лица, он заключил, что тот всё слышал. Тилий подошел к нему. Только сейчас заметил, что Канцельп в военной форме, да такой грязной, будто с поля боя прибежал.        — Спасибо, что были с ним до конца. Как мне вас отблагодарить?        — Когда поправится, относиться к нему хорошо, не обижать.        — Это ваш дом? Мне негде остановиться...        — Его. Я оплатил аренду на этот месяц, можете не беспокоиться. Советую вам сменить одежду, а то в ней вы быстро привлечете нежелательное внимание властей.        — Да... Да, точно, забыл совсем. Посмотрю у него что-нибудь.        — У него так мало вещей. Такой бедняжка! Вот контакт для связи с вашим знакомым, который забрал Шорма, — Тилий показал ему экран с изображением абракадабры.        — Так, а... Как?        — Что «как»?        — Что мне с этим делать?        — Звонить, писать.        — Я понимаю. Как мне это перенести в свой телефон?        — Вы так похожи! — улыбнулся Тилий.        — Не смейтесь надо мной, — смутился Канцельп. — Мы оба из другой реальности, где таких технологий в помине не было.        — Тогда понятно. Я не смеюсь, а умиляюсь. Давайте ваш телефон.        Пока Тилий вносил контакт, Канцельп осмотрелся.        — У него есть старшая сестра. Где она?        — Покончила с собой, — грустно ответил тот, вернув телефон.        — Мы совсем недавно виделись... Как это случилось?        — Где-то за пределами города утопилась. На бедного Шорма столько свалилось!        — В последний раз я был так зол на нее... А раньше мы дружили. Поверить не могу!        — Да, это всегда очень прискорбно, когда смерть наступает неожиданно, а вы не успели попрощаться, как следует. Я понимаю вас и искренне сочувствую, что вам приходится сейчас всё это переживать. Держитесь, Канцельп. Рад был увидеть вас вживую. Шорм мне очень много говорил о вас положительного. Благоденствия вам!        Оба кивнули друг другу, и Тилий ушел. Канцельп закрыл за ним дверь, разулся, бросил куртку. Шаркая ногами, добрел до постели, примятой ранее телом Шорма, лег на нее, обнял подушку, прижался к ней щекой и стал безучастно разглядывать светящуюся луну в окне, сквозь которое слабо проникал холодный осенний ветер.