Человек, которого унесли мыши

Утро наступило слишком быстро. Инори проснулась еще до рассвета и несколько секунд лежала неподвижно, разглядывая темные деревянные балки под потолком. Сон постепенно рассеивался, оставляя после себя лишь смутные образы. Кажется, мама что-то напевала во дворе, папа читал книгу на веранде, а бабушка недовольно ворчала, что они опять забыли про завтрак. Самый обычный сон. Девочка не сразу вспомнила, почему внутри так неприятно щемит. Вечер вернулся в память внезапно. Слезы бабушки. Ее дрожащие руки. Странные слова, которые до сих пор звучали неправильно и неестественно, словно принадлежали кому-то другому. «Их больше нет с нами». Инори нахмурилась и резко села на кровати. Нет, все это по-прежнему не имело смысла. Взрослые постоянно ошибались. Иногда они чего-то не знали. Иногда неправильно понимали друг друга. Иногда говорили вещи, которые потом оказывались неправдой. Мама и папа были шиноби. Они могли задержаться на задании. Могли попасть в госпиталь. Любое из этих объяснений звучало гораздо убедительнее смерти. Она быстро выбралась из постели и первым делом направилась в комнату родителей. Дверь оказалась приоткрыта. Внутри все выглядело так же, как и всегда. На низком столике лежала книга, которую папа читал последние несколько недель. Инори хорошо запомнила закладку из пожелтевшего кленового листа между страницами. На спинке стула висел мамин плащ. Рядом стояла небольшая корзина со свитками и бумагами, которые мама постоянно обещала разобрать и все равно откладывала на потом. Девочка подошла к столику и осторожно открыла книгу на странице с закладкой. Несколько секунд смотрела на строчки, ничего не понимая. Потом аккуратно закрыла книгу и положила обратно точь-в-точь, как она лежала до этого. Папа не любил, когда загибали уголки страниц. Инори осторожно провела пальцем по обложке и сама не заметила, как губы слегка дрогнули. «Когда папа вернется домой, все равно заметит, что я копалась в его вещах». От этой мысли ей стало спокойнее. Как бы она хотела, чтобы он прямо сейчас зашел в комнату и, поймав ее с поличным, десять минут читал нотации об уважении к книгам. Инори перевела взгляд на плащ. Подойдя ближе, она осторожно коснулась ткани кончиками пальцев, а затем и вовсе прижалась к ней щекой. Он все еще пах мамой. Почему-то именно это окончательно убедило ее, что бабушка ошиблась. Люди не исчезают так быстро. Если плащ все еще пахнет мамой, значит, и сама мама скоро вернется. Инори еще немного постояла посреди комнаты, после чего уверенно кивнула собственным мыслям и направилась на кухню. Дом встретил ее тишиной. На столе стояла почти нетронутая чашка чая. Бабушка сидела у окна и смотрела на озеро за домом. Водная гладь отражала лес и облака точно так же, как вчера. Светлые волосы были собраны кое-как, словно Морико вовсе не придала этому значения. Для нее это было почти немыслимо. — Доброе утро, — осторожно сказала Инори. Морико не сразу повернула голову, будто и вовсе не услышала. — Доброе утро. Голос бабушки прозвучал тихо и хрипло. Инори быстро огляделась. Мамы так и не было. Папы тоже. Но это ничего не значило. Они могли вернуться в любой момент. — А когда они придут? Морико замерла. Ее взгляд скользнул по чашке, по подоконнику, задержался где-то за окном. Ответа не последовало. — Бабушка? Пальцы женщины чуть сильнее сжались вокруг чашки. — Инори… Она осеклась. — Сегодня? Девочка подалась вперед. Морико отвела взгляд. Где-то за стеной скрипнули половицы. На улице прокричала птица. — Они не вернутся. Инори нахмурилась. Посмотрела на бабушку, потом на чашку в ее руках и снова на бабушку. Все взрослые почему-то продолжали повторять одну и ту же глупость. Она бы совсем не удивилась, если бы учуяла запах саке в кружке бабушки. «Пьяная, что ли? Ну дает Морико-сан…» — Ты ведь даже не проверяла, — неожиданно для самой себя сказала девочка. — Может быть, они сейчас в госпитале. Морико ничего не ответила. — Или на задании. Тишина. — Или вообще у Хокаге. Бабушка медленно поставила чашку на стол. — Ты же сама говорила, что они скоро вернутся. Последние слова прозвучали почти обиженно. Девочка ожидала, что сейчас Морико начнет спорить, объяснять, приводить какие-нибудь взрослые доводы. Но вместо этого женщина лишь опустила голову. Инори вдруг почувствовала странное раздражение. Все вокруг словно сговорились: бабушка говорила загадками, птицы начали рвано чирикать, даже чертовы облака корчили непонятные рожицы. Почему никто не хотел просто сказать правду? Морико закрыла глаза и тиканье часов заполнило кухню.

Тик-так, тик-так, тик-так.

Бабушка медленно и тяжело поднялась из-за стола, попутно пролив несколько капель горького чая на деревянный пол. Инори показалось, что она слышала, как темные бусинки разбиваются о доски. — Собирайся. Девочка чуть выпрямилась и удивленно посмотрела на бабушку. — Зачем? — Нам нужно идти. — Куда? Морико долго не отвечала. Она подошла к окну, посмотрела на озеро, потом на лес за ним. Жаль, что спокойная гладь и темно-зеленая роща всегда лишь молча наблюдают, не давая советов и не разделяя тяжелую ношу. — Я хочу, чтобы ты кое-что увидела. Теряясь в незнакомых интонациях, девочка даже не сразу придумала, что спросить дальше. — Что именно? Бабушка повернулась. В глазах стояли слезы, губы беззвучно дрожали, мешая уверенно произнести то, что она должна была сказать. — Маму и папу. Сердце Инори радостно подпрыгнуло. Ну конечно! Она ведь говорила, что взрослые ошибаются. «Но почему бабушка такая грустная?» — Они в госпитале? Морико ничего не ответила. Паузу снова разрывал почти ненавистный звук механизма.

Тик-так, тик-так, тик-так.

***

Через полчаса они уже шли по улицам Конохи. Бабушка держала ее за руку так крепко, что временами становилось больно. Инори несколько раз пыталась осторожно освободиться, но Морико в ответ лишь усиливала стальную хватку сухих старческих пальцев. Инори шла, яростно пиная камушки под ногами, вместе с ними отбрасывая пугающие мысли и косой взгляд часового. У ворот деревни дежурил шиноби, которого она знала почти всю жизнь. Обычно он выглядел дружелюбным, иногда даже угощал детей леденцами. Сегодня мужчина лишь коротко кивнул Морико и отвел взгляд. Впервые Инори заметила, какие страшные шрамы покрывают его лицо. Они шли дальше. Навстречу попадались люди. Кто-то узнавал Морико и приветственно склонял голову. В остальном все выглядело почти как обычно: возле лавки спорили о цене рыбы двое мужчин, по другой стороне улицы пробежала кучка детей.  Вдруг из распахнутого окна донесся громкий плач младенца. Резкий, надрывный, он словно прорезал улицу насквозь. Ребенок не успокаивался, захлебываясь криком, звук заставил Инори поежиться. Морико едва заметно вздрогнула и сбилась с шага, но тут же пошла быстрее, потянув внучку за собой. Ее пальцы еще сильнее впились в ладонь девочки. Плач продолжал преследовать их даже тогда, когда окно осталось далеко позади, и Инори вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется заткнуть уши. Все это было слишком странно. Словно мир уже знал какой-то секрет, но ей об этом решили не рассказывать. Она уже было открыла рот, собираясь спросить об этом бабушку, но вовремя остановилась. «Глупость какая-то». Морико шла вперед, не обращая внимания ни на прохожих, ни на дома вокруг. Ее взгляд был прикован к какой-то невидимой точке далеко впереди. Инори больно ударилась о камень, который оказался слишком большим для хрупкой детской ноги. — Ай… Но бабушка даже не обернулась. Тогда в голове девочки поселилась мысль, что идут они точно не в госпиталь. И избавиться от нее уже не получилось. Они свернули на улицу, по которой Инори никогда раньше не ходила. Дома здесь выглядели иначе — выше, строже, словно построенные для каких-то чужих людей. Прохожих почти не было, поэтому каждый звук казался особенно отчетливым: стук подошв по тротуару, шелест одежды, приглушенный шум деревни. Девочка снова посмотрела вперед и только тогда заметила длинное серое здание, к которому они направлялись. Над входом висела простая табличка с одним-единственным словом.

«Морг»

Она не остановилась, но почувствовала, как внутри что-то медленно и тяжело опускается вниз. До этого момента происходящее еще можно было объяснить чем угодно, цепляться за недосказанность взрослых и надежду, что все это простое недоразумение. Теперь таких объяснений почти не осталось. — Бабушка… Морико ничего не ответила и продолжала идти вперед. — Бабушка, з-зачем мы сюда пришли? Женщина крепче сжала ее руку. — Ты уже знаешь зачем. Понимание медленно и неотвратимо настигало Инори вместе с легкой тошнотой. Оставшуюся часть пути они прошли молча. Девочка больше не задавала вопросов, опустив голову и не желая смотреть на вход, на людей возле здания и на темные окна. Когда до двери осталось всего несколько шагов, Инори резко остановилась. — Я не пойду. Морико тоже остановилась. Пару секунд они просто смотрели друг на друга. Девочка попятилась назад. — Ты должна пойти вместе со мной. — Не смей! Отпусти меня, не трогай! Голос сорвался, и несколько человек возле входа невольно обернулись. Инори дергала руку, пытаясь освободиться. Била бабушку по бедрам и животу, царапала руки. Паника, которую сдерживал детский разум, наконец прорвалась наружу.

Нет! Нет! Нет!

Инори чудом вырвала руку и бросилась назад. Пробежала всего несколько шагов, прежде чем Морико догнала ее. Женщина опустилась на колени и крепко обняла внучку. — Отпусти меня! Я не хочу! Я не хочу! Инори вырывалась, толкала ее маленькими кулаками в плечи, пыталась отвернуться от двери, которая теперь казалась проходом в самые жуткие кошмары из снов. Постепенно силы начали уходить. Слезы, страх и сопротивление оставили после себя только тяжелую усталость. Морико поднялась на ноги и снова взяла ее за руку. Инори уже не пыталась вырваться. Навстречу пахнуло холодом, сыростью и чем-то незнакомым. Позже она узнает слово «формалин», но сейчас этот запах казался ей неправильным. Приторно-сладкий, он раздирал горло и легкие. Время вдруг начало вести себя странно: то растягивалось, превращая несколько глубоких вдохов в бесконечность, то исчезало без следа. Пол под ногами был выложен светлой плиткой. Некоторые квадратики были чуть темнее остальных, и Инори почему-то сразу начала считать их. Сначала отмечала каждую про себя, потом сбилась и начала заново. Это оказалось намного легче, чем смотреть по сторонам. Где-то негромко разговаривали взрослые. Слова долетали обрывками, но она и не вслушивалась. Морико продолжала вести ее вперед. Ладонь бабушки оставалась единственным теплым ощущением во всем этом здании. Металл двери обжег слух, раздирая тишину коридора. «Какой отвратительный звук», — подумала девочка. В комнате стоял мужчина в белом халате. Он выглядел совершенно спокойным, настолько спокойным, что это казалось неправильным. Инори сверлила его взглядом, не понимая, почему он не плачет, не злится и ведет себя так, будто это самый обычный день. Мужчина заметил ее взгляд и едва заметно кивнул, словно ничего особенного не произошло и мир только что не закончился. Чуть дальше у стены стоял еще один человек — высокий, в темной форме, с лицом, скрытым маской. Форму Инори узнала сразу. Она видела такую вчера возле Третьего, когда тот наставлял первоклассников. Девочка замерла, глядя на незнакомца чуть дольше, чем следовало. Странно, но он тоже смотрел на нее, не двигаясь и не произнося ни слова. Потом Морико потянула ее дальше. Лампочка под потолком мигнула несколько раз. Белый свет сменялся темнотой и снова возвращался. Почему-то это казалось важнее всего остального — важнее стола впереди, разговоров взрослых и даже того, что она уже знала и одновременно отчаянно не хотела знать. Инори посмотрела на мокрое пятно возле стены, на собственные ботинки и складку на рукаве бабушки. Куда угодно, только не вперед. Но взгляд все равно предал ее. Глаза медленно поднимались выше: сначала к белым простыням, потом к неподвижным рукам, потом еще выше. Инори не чувствовала ничего, не контролировала свое тело и не думала. Все вокруг мгновенно стало ненастоящим — серым, холодным и чужим. Первым она увидела отца. Несколько секунд просто смотрела на него, не понимая, что именно кажется неправильным. Потом заметила большую темно-синюю гематому возле глаза. Она расползалась по коже неровными краями и почему-то напомнила кляксу от перьевой ручки. Такие иногда появлялись на бумаге, когда девочка слишком сильно давила на перо. Мысль была глупой и совершенно неуместной. Но именно за нее зацепилось сознание. Инори смотрела на пятно и никак не могла вспомнить, какого цвета были глаза отца. «Кажется, карие? Или нет?...». Она знала ответ еще вчера утром. Почему же сейчас не могла вспомнить? Потом взгляд медленно переместился к маме. «Надо представить, что между ними огромное расстояние». На одно короткое мгновение ей показалось, что мама улыбается. Совсем чуть-чуть. Так же, как улыбалась, когда заставала Инори за очередной шалостью — тепло, по-доброму, по-настоящему. Сердце болезненно дернулось, и иллюзия исчезла. Осталось только чужое безразличное лицо. Голова Инори становилась все тяжелее. Она так и не смогла подойти ближе. Ноги вросли в пол, задержав девочку на самом темном квадратике плитки. Где-то рядом заговорил мужчина в белом халате. Он называл имена, даты, время и еще что-то. Инори слышала его голос, но слова перестали соответствовать смыслу. Будто кто-то бубнил на незнакомом языке. Почему-то ей снова послышалось тиканье часов с кухни.

Тик-так, тик-так, тик-так. 

Морико опустилась рядом на колени и осторожно положила руки на плечи внучки. Просила прощения и говорила, что Инори должна была увидеть все собственными глазами. Но голос бабушки тоже постепенно растворялся где-то далеко.

***

Она плохо помнила, что было дальше. Остались только отвратительный металлический скрип двери и солнечный свет на выходе из морга. Уже возле самого выхода кто-то вмешался в их унылый маршрут, выдернув поникших бабушку с внучкой из черной тишины. — Морико-сан, подождите! Инори сначала даже не заметила его. Она продолжала смотреть себе под ноги, ковыряя носком песок между плитами. Он был таким белым, почти как мел на доске в Академии. Потом девочка заметила рядом смутно знакомого мужчину, замершего в неглубоком поклоне. Сначала в глаза бросились высокий рост и жилет шиноби, потом красивые голубые глаза и длинные волосы, а уже под конец — виноватое и какое-то растерянное выражение лица. Спустя годы Инори не раз будет вспоминать этот момент и задаваться вопросом, почему он испытывал именно вину. Но сейчас ей было абсолютно безразлично настроение полунезнакомца. — Морико-сан, примите мои соболезнования. — Спасибо, — тихо ответила Морико. «Опять молчат. Как же достала эта тишина, как будто и без того не тошно», — пронеслось в голове у ребенка спустя секунду промедления взрослых. Мужчина устало прикрыл глаза, под которыми залегли серые тени бессонных ночей, и слегка потеребил край кармана. — Я до сих пор не могу в это поверить. Никто и подумать не мог… — он осекся, заметив маленькую девочку за спиной Морико. Бабушка отпустила руку внучки и чуть отстранилась вместе с полунезнакомцем. Дальше разговор доносился до Инори лишь обрывками. — Просто не понимаю, как все могло так получиться… Совсем рядом проехала каталка с телом, и конец фразы затерялся. Лицо Морико становилось все напряженнее, а лицо мужчины — все более растерянным. Еще один обрывок. — …убили товарищей… На этих словах девочка навострилась и уставилась на тонкие губы мужчины, пытаясь угадать конец фразы. Взгляд скользнул к костяшкам рук — они были синими и покрыты мелкими ссадинами. Голос продолжал звучать, но смысл по-прежнему ускользал, застревая где-то в сквозняке. — …предполагаем, что Кумогакуре. Сил напрягаться и подслушивать всерьез не было. Мужчина выглядел растерянным, словно сам не верил в то, что говорил. Морико стояла неподвижно, так сильно сжав губы, что они почти побелели. Спустя еще несколько фраз он тяжело вздохнул. — Простите, но избежать этого не получится. Прошу, поймите их, Морико-сан. Бабушка лишь коротко кивнула и быстро отвернулась, толком не попрощавшись. Снова взяла внучку за руку и потянула к выходу. Инори украдкой взглянула на мужчину еще раз, стараясь запомнить его лицо. — На днях к нам домой зайдут люди в масках. Им нужно кое-что найти, — как бы невзначай сказала Морико. — Понятно. По дороге домой они больше не разговаривали и даже не смотрели друг на друга. Но рук друг друга не выпускали ни на миг. А дома все было по-прежнему: озеро на месте, лес тоже, птицы все так же пели, а облака медленно плыли по небу. «Все-таки бабушка оказалась права. Мама и папа больше не придут домой. И мы никогда больше не отпразднуем День Ханами вместе».

***

Несколько часов спустя Инори сидела на старом пирсе и смотрела на озеро. Легкий ветер шевелил камыши у берега, на противоположной стороне темнела знакомая роща, над водой кружили птицы. Сначала девочка просто наблюдала за ними, пытаясь считать. Одна, вторая, третья. Потом сбилась, начала заново, снова сбилась. Это раздражало. Впрочем, раздражало вообще все. Озеро, птицы, ветер, даже вода своим спокойствием. Как будто ничего не произошло. Возле ноги лежал небольшой камень. Инори подняла его и бросила в озеро. Камень с тихим всплеском ушел под воду, круги быстро разошлись по поверхности и почти сразу исчезли. Девочка подняла второй камень и бросила сильнее. Потом еще один. И еще. С каждым новым броском движения становились резче, камни летели дальше, а брызги поднимались выше. Одна из птиц испуганно вспорхнула и улетела к противоположному берегу. — Ну и лети. — Инори сама не заметила, что сказала это вслух. Рядом лежал еще один камень, самый большой. Она швырнула его изо всех сил. Вода громко плеснула, и всего на мгновение стало легче, но камень тут же исчез, а злость осталась. Когда солнце начало опускаться ниже, девочка поднялась с пирса и направилась домой. Морико сидела за столом. На плите что-то тихо кипело, в доме пахло супом и лекарственными травами. Бабушка подняла взгляд и несколько секунд молча смотрела на внучку. — Ты будешь ужинать? Слова были самыми обычными, и, наверное, именно поэтому что-то внутри наконец оборвалось. — Нет. Морико кивнула. — Хорошо. Именно это спокойствие оказалось последней каплей. — Почему ты вообще спрашиваешь? Бабушка удивленно моргнула. — Что? — Почему ты спрашиваешь про ужин?! Почему ты ведешь себя так, будто все нормально?! Голос сорвался неожиданно даже для самой Инори. Морико медленно поднялась. — Нори-тян, пожалуйста, успокойся. Инори замерла. Так ее звала только мама. Маленькие кулачки сжались до хруста. — Не смей меня так называть! — задыхаясь от злости, процедила девочка. — Я тебя ненавижу! Слова вылетели быстрее, чем она успела подумать. На кухне стало тише, чем просто тихо. — Лучше бы это ты умерла! Морико побледнела. Только губы дрогнули. — Лучше бы это была ты, а не мама с папой! Слезы наконец хлынули сами собой — горячие, злые слезы обиды. Девочка резко развернулась и выбежала из кухни. Морико не пошла следом. Не попыталась остановить. Не попыталась оправдаться. Инори ворвалась в комнату родителей и захлопнула дверь. Несколько секунд просто стояла, тяжело дыша. Потом взгляд упал на книгу, на ту самую, которую папа читал перед отъездом. Девочка схватила ее раньше, чем успела подумать. Раскрыла. Рванула страницу. Потом еще одну и еще. Бумага трещала в руках, клочки падали на пол. Инори плакала и продолжала рвать, словно книга была виновата. Словно виноват был отец. — Ну почему нельзя было просто вернуться и дочитать эту дурацкую книгу? — выкрикнула девочка. — Какой идиот придумал бросать все на половине?! Когда сил не осталось, она швырнула искалеченную книгу рядом и осталась сидеть среди разбросанных страниц, тяжело дыша и всхлипывая. Взгляд случайно наткнулся на мамин плащ. Тот самый, все еще висевший на спинке стула. Инори долго смотрела на него, но так и не подошла ближе. Вместо этого медленно опустилась на пол рядом с кроватью родителей, подтянула колени к груди и сама не заметила, как уснула. Глубоко за полночь дверь комнаты тихо открылась. Морико с минуту стояла на пороге, глядя на разорванную книгу, разбросанные по полу страницы и спящую внучку. Потом тяжело опустилась рядом на колени и осторожно убрала волосы с лица девочки. Инори даже не дрогнула. Только пробормотала что-то невнятное сквозь сон и причмокнула губами. Морико закрыла глаза и несколько секунд сидела молча. Потом бережно подняла внучку на руки, как когда-то поднимала собственную дочь. От этой мысли внутри снова стало больно, но Морико лишь крепче прижала ребенка к себе и понесла в комнату. Уложив Инори в постель, она до утра сидела рядом, ласково гладила внучку по волосам и впервые за весь день позволила себе заплакать.

***

На следующее утро Инори проснулась раньше обычного. Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя в потолок. Вчерашняя ссора всплыла в памяти почти сразу. На пальцах до сих пор остались книжные чернила, а слова, которые она кричала бабушке, повторялись в голове снова и снова. «Какая же я дура. Нужно извиниться», — подумала девочка и медленно села на кровати. Сегодня все будет иначе. Она не знала почему, но была уверена: если очень постараться, еще можно что-то исправить. Поэтому тихо проскользнула в ванную, тщательно расчесала волосы и несколько раз переделала косу, пока не осталась довольна результатом. Потом оделась, аккуратно заправила постель и долго разглаживала ладонями одеяло, убирая несуществующие складки. Бабушка еще спала. Раньше Инори обязательно разбудила бы ее, чтобы та приготовила завтрак, но сегодня девочка на цыпочках пробралась на кухню, стараясь не скрипнуть половицей. Готовить было тяжело. Она долго возилась с рисом и яйцами, едва не уронила горячую кастрюлю, рассыпала рис по столу и обожгла палец, но упрямо продолжала работу. Получалось так себе: движения были неловкими, рис казался серым месивом, а желтки растекались в разные стороны. Но ей просто хотелось сделать хоть что-нибудь правильно. Когда Морико вошла на кухню, завтрак уже стоял на столе. Женщина удивленно задержалась на пороге. — Доброе утро. Девочка старательно избегала смотреть ей в глаза. — Я приготовила завтрак. Морико медленно подошла к столу. — Ты сама все сделала? Инори коротко кивнула. Бабушка заметила покрасневший палец и рассыпанный возле плиты рис, после чего тихо вздохнула. — Не нужно было так мучиться одной. Но спасибо, Инори. Это очень заботливо с твоей стороны. — Мне было совсем несложно! Я могу хоть каждый день делать тебе завтрак, бабушка. Девочка налила Морико чай, убрала остатки еды в холодильник, а потом неожиданно упала перед ней в извиняющемся поклоне. — Обаа-сама, прости меня за жестокие слова. Обещаю, такого больше не повторится! Женщину передернуло. Лицо посерело, расслабленность сменилась виной. Внутри кольнуло от такого уважительного жеста, адресованного человеку, который совсем его не заслуживал. Но Морико быстро взяла себя в руки. — Извинения приняты, Инори-тян. Поднимайся. После еды юная куноичи направилась в комнату родителей. Сначала собрала разбросанные страницы, потом долго пыталась сложить их по порядку. Но это оказалось уже невозможно. — Простите. Голос прозвучал едва слышно. Она посмотрела на фотографию родителей. — Простите. Я больше не буду. Некоторое время девочка просто сидела, ожидая чуда. Потом поднялась и принялась драить комнату до блеска: терла полы, вытирала пыль с полок, перезаправляла футон. «Если сделать все правильно, что-нибудь обязательно изменится. Просто должно измениться». Вечером Инори незаметно выбралась из дома и отправилась к озеру. Там было тихо. Вода отражала звезды, а легкий ветер шевелил траву у берега. Девочка опустилась на колени и долго пыталась вспомнить всех богов, о которых когда-либо слышала. Она обращалась ко всем сразу, боясь забыть кого-то важного. — Пожалуйста, простите меня, — шептала она, сцепив руки перед собой. — Я больше не буду спорить и капризничать. Буду слушаться бабушку и учиться лучше всех. Только верните все как было. Пожалуйста. Она повторяла эти слова снова и снова, пока не начала дрожать от холода. Но озеро молчало. Молчали звезды. И боги тоже молчали, равнодушно пропуская молитвы девочки мимо ушей. Ближе к ночи в дом пришли люди в масках. Инори узнала их сразу. Такие маски она уже видела возле резиденции Хокаге и в морге, поэтому сердце неприятно сжалось еще до того, как гости переступили порог. Их было четверо. Один зачитывал документы ровным безжизненным голосом, другой направился в комнату родителей, третий раскладывал по сумкам свитки и бумаги, а четвертый молча наблюдал за происходящим. Никто не пытался объяснить происходящее ребенку. Никто не спрашивал разрешения. Люди в масках просто выполняли свою работу. — Конфисковать все. Они говорили о вещах родителей так же равнодушно, как торговцы о безделушках. — Это тоже. Инори чуть подалась вперед, когда увидела в руках мужчины семейную фотографию с ее пятого дня рождения. Но его взгляд буквально пригвоздил девочку к месту. — Оружие забрать. — Отчет передать напрямую. Инори стояла возле стены и не решалась вмешаться. Ей казалось, что стоит открыть рот — и эти люди посмотрят на нее так же холодно, как смотрят на свитки и оружие. Проходя мимо, один из мужчин негромко произнес: — Предатели получили по заслугам. Другой коротко хмыкнул. — После того как убили собственных товарищей и собирались передать сведения врагу, другого исхода ждать не приходилось. От этих слов внутри все начинало стягиваться в черную пустоту. Инори резко посмотрела на бабушку, надеясь, что та возразит, скажет хоть что-нибудь. Но Морико стояла неподвижно. Пальцы были сжаты так сильно, что побелели костяшки, однако она не произнесла ни слова. Люди в масках ушли лишь поздно вечером, оставив после себя еще больше темноты, чем было раньше. Дом словно лишился последних следов присутствия родителей. Инори долго бродила по комнатам, разглядывая опустевшие полки и ящики, а потом почти до ночи не могла уснуть, вспоминая услышанные слова. Ей впервые не хотелось знать правду.

***

На следующий день Инори проснулась еще раньше обычного. Теперь ей уже не казалось, что нужно делать все правильно. Горький опыт вчерашнего дня подсказывал: ничего уже не изменить. Поэтому она просто пыталась забыться в делах. Помогала бабушке по дому без напоминаний, читала учебники из Академии и до боли в мышцах повторяла упражнения с первого занятия. Заставляла себя заниматься даже тогда, когда хотелось просто лечь лицом в подушку и ничего не делать. Во время ужина она наконец решилась задать вопрос, который не давал ей покоя со вчерашнего вечера. — Бабушка. Морико отвлеклась от еды и перевела взгляд на внучку. — Да? — То, что говорили те люди… Инори запнулась. — Это правда? Было слышно, как ветер касается оконных ставней. Морико долго смотрела куда-то поверх головы девочки и нервно потерла переносицу. — Да, — ответ прозвучал без колебаний. Инори вздрогнула и подняла взгляд на бабушку. Та смотрела непривычно серьезно. Не как на ребенка, которого нужно успокоить или отвлечь, а как на человека, которому пора услышать неприятную правду. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы знать официальную версию событий, — тихо сказала Морико. — Твои родители входили в состав группы шиноби, выполнявшей секретную миссию на территории деревни. Согласно отчетам, во время операции они убили нескольких товарищей, похитили важные сведения и собирались передать их врагу. Когда их попытались задержать, они оказали сопротивление и были ликвидированы. Каждое слово отпечатывалось полнейшим непониманием на лице девочки. — Нет… — едва слышно прошептала Инори. — Именно так это записано в документах деревни. И именно это будут рассказывать жителям. — Но мама и папа не могли… — Инори. Морико остановила ее одним словом. — Я не прошу тебя соглашаться. Я отвечаю на твой вопрос. Для деревни твои родители признаны предателями. Нужно это принять. Девочка боролась со слезами в глазах. — П-поэтому их вещи конфисковали? — Да. Инори опустила взгляд на стол. — А п-похороны? Морико ответила не сразу. — Нам позволят проститься с ними. Но предателей не хоронят с почестями. — Что это значит? — Это значит, что их не похоронят на официальном кладбище деревни. Имена сотрут из списков шиноби и их фотографии не появятся в мемориалах рядом с теми, кто погиб, защищая Коноху. Каждое следующее предложение звучало все жестче. Слова будто обрели собственные тела и по очереди били девочку в грудь, голову и живот. — Хоронить придется без тел и без праха. — Морико на мгновение закрыла глаза. — На безымянном кладбище за пределами деревни. Там хоронят тех, кого Коноха больше не считает своими.

***

Похороны состоялись через два дня. Все это время Инори ждала дождя. Но утром за окном сияло солнце, даже слишком палящее для начала апреля. Оно стояло над озером, заливало все золотистым светом и создавало невозможную духоту вокруг. Девочка долго смотрела в окно, надеясь заметить хотя бы одно облако, но наверху виднелась лишь чистая лазурь неба. Они отправились в путь сразу после обеда. Морико снова почти не разговаривала. Инори тоже шла молча. Дорога проходила по окраине деревни. Это был самый длинный и нелюдимый маршрут. За последние дни слухи расползлись по Конохе с пугающей скоростью. Люди охотно пересказывали друг другу подробности событий, свидетелями которых не были, дополняли их собственными догадками, постепенно превращая их в утверждения. Морико знала, что подобное происходит не само по себе. Слишком быстро люди подхватывали нужные слова, будто чья-то незримая рука разбрасывала зерна над курятником. Морико была слишком старой, чтобы верить в случайности, и слишком опытной, чтобы не знать, кто за этим стоит. Окольный путь помогал избегать лишнего внимания. Ей не хотелось встречаться с жителями деревни, ловить на себе их взгляды или слышать приглушенные разговоры за спиной. Еще меньше ей хотелось, чтобы все это услышала Инори. Бабушка собиралась защищать ее от чужой злобы столько, сколько сможет. Даже если это всего несколько дней. Безымянное кладбище находилось за пределами Скрытого Листа. Среди высокой травы стояли редкие каменные плиты, защищенные неровными тенями старых деревьев. Здесь не чувствовалось заботы живых о памяти умерших, и время постепенно стирало имена с тяжелых камней. Возле свежей плиты уже ждал работник кладбища. Он коротко поклонился, произнес несколько формальных фраз и почти сразу ушел, не задерживаясь рядом дольше необходимого. Его поспешность не укрылась ни от Морико, ни от Инори, оставив после себя неприятный осадок. После его ухода они остались одни. Только Морико и Инори перед новым светлым камнем, на котором еще не успели появиться следы времени.

«Харуто Фудзивара»

«Каори Фудзивара»

Несколько секунд Инори просто смотрела на знакомые буквы, пытаясь осознать, что теперь они высечены на надгробной плите. Затем ее взгляд опустился ниже.

«Лишены статуса шиноби Конохи за измену деревне»

Инори перечитала надпись несколько раз подряд. Слова были простыми и понятными, в них не было ничего сложного или двусмысленного. Она медленно обернулась и посмотрела по сторонам. Вокруг никого не было. Не пришли друзья родителей. Не было соседей, сослуживцев или знакомых. Никто не стоял рядом с могилой, никто не принес цветов и не произнес слов прощания. Только внучка и бабушка. В памяти ненароком всплыла картина траурного квартала Цубико. «Хороших людей после смерти не оставляют одних», — тут же подумала девочка. А вот в случае родителей все было иначе. В сознании кирпичик за кирпичиком складывался вывод: «Похоже, они действительно были плохими людьми». К ужасу Инори, эта мысль не пролетела вспышкой и не вызвала в ней внутреннего протеста. Напротив, она пришла тихо и почти незаметно, словно давно ждала подходящего момента. Морико стояла рядом и смотрела на плиту. На имя дочери, которую когда-то впервые держала на руках. На имя девочки со смешной челкой и привычкой бубнить под нос любимые песенки. На имя женщины, которая всегда смеялась слишком громко и никогда не умела скрывать свои чувства. За долгие годы службы Морико научилась переносить многое. Жизнь не раз испытывала ее на прочность, но каждый раз ей удавалось подняться на ноги. Однако к такому она оказалась не готова. Худшее в жизни родителя — пережить своего ребенка. Особенно тогда, когда вместе с ребенком пытаются похоронить и память о нем. Она осторожно положила ладонь на плечо внучки, молча глядевшей на свежую плиту. Потом взяла ее за руку и просто повела домой.

***

Уже глубокой ночью Инори лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, бросив попытки уснуть. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней снова возникали кладбище, светлая плита и окружающая пустота. Собравшись с мыслями, Инори выбралась из постели, надела сандалии и тихо вышла из дома. Она прошла к озеру, к самому концу деревянного пирса. Небо было усыпано звездами, глаза быстро нашли две самые яркие. Несколько секунд она рассматривала их, а затем тихо сказала: — Папа. После этого перевела взгляд на вторую. — Мама. Ничего вокруг не изменилось, но ей стало немного спокойнее. Инори не думала, что родители действительно стали звездами. Просто раньше эти две яркие точки были безымянными, а теперь нет. Она еще немного полежала на пирсе, глядя в небо. Ей показалось, что так будет легче сохранить память о родителях — их лица, голоса и привычки. Перед уходом Инори снова посмотрела на знакомые огоньки и едва заметно улыбнулась. — Спокойной ночи, мама. Помолчав, она добавила: — И тебе, папа. На этот раз тишина не казалась пустой.