Человек, которого унесли мыши

— Инори, вставай, — громко сказала бабушка, попутно раздвигая панели у окон. — Пора собираться на занятия. Отчислят и глазом не моргнут.  Девочка куталась в белую простыню, цепляясь за тонкий хвост уходящего сна, и всеми силами старалась сохранить размеренное дыхание.  — Хватит валять дурака, — Морико наклонилась к самому уху внучки и зловеще протянула. — Ты и впрямь думаешь, что сможешь обмануть матерого ирьенина? Инори на секунду задумалась о причинах столь игривого настроения бабушки. Обычно та не сорила шутками и подколками. Это отнюдь не делало происходящее менее забавным, но добавляло каплю тревоги. — Почему шутишь с самого утра? — в лоб спросила внучка, открыв глаза и приподнявшись на локтях. Подозрения девочки лишь усилились, когда бабушка не нашла, что ответить, и просто позвала ее завтракать. За завтраком Морико продолжала вести себя… странно. Не настолько, чтобы это заметил посторонний, но Инори знала бабушку слишком хорошо. Та несколько раз пыталась завести разговор о погоде, поинтересовалась, выспалась ли внучка, и даже рассказала какую-то старую байку про божественное происхождение рецепта для бульона Ичираку Рамен. Инори слушала, кивала и все больше терялась в витиеватых поворотах бабушкиного монолога. А ведь разговоры Морико не сказать чтобы сильно любила. Ей было куда комфортнее в роли молчаливого слушателя. Но с недавних пор она еще сильнее невзлюбила серьезные разговоры с внучкой — от них не отмолчаться.  После завтрака они вышли из дома вместе. Путь до Академии занял минут тридцать, монолог женщины иссяк как-то сам собой. Людей на улице было мало. Инори насчитала двадцать восемь прохожих за полчаса: шестеро из них подозрительно косились, трое отвернулись, остальные не обратили на них никакого внимания. Легкий весенний ветер подхватывал края формы, щекотал запястья и разгонял по коже мурашки. В Конохе почти ничего не изменилось за последние дни, разве что люди стали еще мрачнее, чем обычно. На одной из досок объявлений взгляд Инори зацепился за свежие списки погибших. Девочка невольно поникла, вспомнив, что война никуда не делась. От глаз Морико тоже не укрылись новые имена. На мгновение она подумала о том, что тяжелораненых в госпитале наверняка было вдвое больше, чем погибших. Вернувшись к подсчету прохожих, Инори уже обрадовалась, что бабушка так и не решится заговорить, но Морико все же начала: — Некоторые дети в Академии будут вести себя глупо. Девочка подняла голову. — Почему? Морико невесело усмехнулась. — Потому что дети часто повторяют то, что слышат от взрослых. А большинство взрослых редко задумываются над тем, что говорят. Несколько секунд Инори шла молча, обдумывая слова бабушки. Морико тоже замолчала, словно взвешивая следующие слова, а затем продолжила: — Кто-то будет тебя избегать, кто-то наверняка скажет обидные вещи, — женщина слегка поджала губы, и старческое лицо сделалось строже. — Но ты должна помнить одну простую вещь. Они остановились возле ворот Академии. Морико присела и положила руки на плечи внучки. — Ты не сделала абсолютно ничего плохого. Вот и все, — закончила она с теплой улыбкой, поправляя выбившуюся прядь на лбу Инори. Девочка хотела сказать, что и так это знает. Правда хотела. Но слова почему-то застряли где-то внутри, а колени предательски задрожали.                                   

***

  Аккуратно пробираясь по коридорам Академии, Инори то и дело трогала затылок, пытаясь понять: то ли чешется, то ли колется, то ли какой-то шиноби-невидимка дергает ее за косичку, настойчиво привлекая внимание. Приоткрыв дверь класса, девочка почувствовала облегчение. Запах мела никуда не исчез, нагретые солнцем окна отливали золотом на деревянные парты. Айко по-прежнему сидела на соседнем месте, задумчиво ковыряя пальцем трещину в столешнице. Остальные дети оживленно болтали, разбившись на небольшие компании. Правда, облегчение длилось недолго. Стоило Инори переступить порог и обозначить свое присутствие, как разговоры заметно стихли. Через несколько мгновений в классе и вовсе повисла тишина. Под ее неприятное сопровождение девочка медленно поплелась к своему месту. — Привет, Айко-тян. Осторожная улыбка продержалась всего секунду. Ни единого слова в ответ. Только молчаливое безразличие и демонстративный уход к противоположному концу класса, где уже сидели остальные девочки. К глазам тут же подступили слезы-предатели. Захотелось догнать бабушку и вместе пойти домой, по дороге считая прохожих. Вместо этого Инори покорно опустила голову почти к самой тетради и принялась повторять пройденный дома материал. Постепенно разговоры вернулись. — Мой папа сказал, что ее родители убили своих. — А мой брат сказал, что они предатели. — Тогда почему ее не выгнали из Академии? — Не знаю. — Может, потом выгонят. Возмущенные, испуганные и любопытные шепотки раздавались почти со всех сторон. Особенно обидным было то, что многие из этих голосов Инори узнавала. Зря она неделю назад так старательно рассматривала спины одноклассников, пытаясь запомнить их имена. Обсуждения закончились только с приходом Масато-сенсея. — Доброе утро. Начинаем урок. Он медленно обвел взглядом класс, едва заметно задержавшись на Инори, отмечая пустые стулья вокруг ребенка. Где-то глубоко внутри неприятно кольнуло сожаление. Но говорить он ничего не стал. — Сегодня проходим Вторую мировую войну шиноби и ее влияние на закрепление Конохи как сильнейшей скрытой деревни. — Масато-сенсей, а правда, что предателей во время войны устраняют на месте? — выкрикнул с места один из учеников. Мужчина у доски на секунду замер, но быстро вернулся к вопросу. — Все зависит от серьезности обвинений и конкретных доказательств, — сдержанно, но твердо ответил учитель. — Это не касается темы урока. Паренек, задавший вопрос, разочарованно откинулся на спинку стула, но все же успел бросить в сторону Инори колючий взгляд и с тихим треском смять край тетрадного листа. Больше никто из детей не поднимал рук и не выкрикивал с места. Остаток урока тянулся медленнее, чем самые затяжные сражения времен Сэнгоку Дзидай. Масато-сенсей рассказывал о столкновениях на границе Страны Дождя, рисовал схемы передвижения войск, описывал крупнейшие сражения и даже успел рассказать о Легендарных Саннинах. Инори старательно переписывала каждое слово, вкладывая в иероглифы всю свою концентрацию, лишь бы не отвлекаться на мысли об одноклассниках. Точнее, о том, что они могли думать о ней прямо сейчас. Самому Масато-сенсею у доски представлялась совершенно другая картина. Кто-то чертил в тетради линии и смешные рожицы, кто-то шептался с соседом, кто-то увлеченно слушал рассказ о войне, а кто-то, сокрушенно уткнувшись взглядом в страницу, с необычайным усердием выводил каждый иероглиф. С обещанием продолжить тему после перемены учитель распустил детей на небольшую передышку. Перегруженный детский мозг был мало полезен для учебы и куда охотнее направлял палец в нос, а взгляд — на облака за окном. Стулья заскрипели и разъехались в стороны. Дети мгновенно рассредоточились по классу и коридорам: кто-то побежал перекусить, кто-то — болтать, кто-то — хвастаться новыми успехами, а кто-то уже строил из себя взрослого перед понравившейся девочкой или мальчиком. Инори почти не шевелилась. Стоило ей поднять взгляд, как собственный голос в голове тут же прижимал его обратно к тетради. Она через силу убрала кисть в пенал, затем карандаш, краем глаза следя за классом и выжидая удобный момент, чтобы улизнуть незамеченной. Через несколько минут терпеть стало невозможно. Ловко соскользнув со стула, девочка засеменила к двери и почти бегом устремилась в сторону туалета. Здесь не было ни других детей, ни чужого веселья, ни заговорщического шепота. Быстро закончив со своими делами, Инори подошла к открытой форточке и принялась разглядывать переплетение ветвей, раскинувшихся почти вплотную к зданию Академии. После такой своеобразной медитации существовать в классе стало немного легче. Следующие уроки пролетели быстрее. Она просто слушала учителей, запоминала и записывала все, что считала важным, постепенно отгораживая себя от враждебного мира снаружи. И все же к концу дня Инори чувствовала себя так, будто несколько часов подряд несла на плечах тяжелый рюкзак. Когда прозвенел последний звонок, она быстро собрала вещи и первой вышла из кабинета, даже не посмотрев на одноклассников и сенсея. Сначала Инори хотела зайти к бабушке в госпиталь, но решила не испытывать судьбу и направилась прямиком домой. Люди на улицах Конохи копошились словно муравьи возле случайно оброненных крошек сахара. Инори считала их почти машинально, иногда сбиваясь из-за слишком плотного потока прохожих. Шесть. Семнадцать. Двадцать восемь. Сорок шесть. На сорок седьмом человеке она сбилась и начала сначала.                              

***

Дома никого не было. Бабушка все еще работала в госпитале, а больше ждать здесь было некого. Инори разулась, переоделась и шмыгнула в ванную комнату, чтобы поскорее натереть кожу до скрипа и смыть собственную тоску вместе с обидными словами одноклассников. После душа взгляд быстро отыскал расческу на верхней полке. Девочка встала на небольшую подставку и взяла в руки гребень. Волосы спутались, каждое движение отзывалось легким покалыванием у корней и мыслями о том, что мама расчесывала ее куда ловчее и нежнее. Да и белокурая коса у нее всегда получалась идеально ровной и аккуратной. Дальше часы пролетали один за другим: размышления сменялись учебой, учеба — перекусами, а перекусы снова уступали место размышлениям. Ближе к ночи слуха Инори коснулся щелчок дверного замка. Вместе с бабушкой в дом проник знакомый запах медикаментов, резины и хлорки. Девочка тут же подскочила на ноги и быстро засеменила в сторону коридора. — Наконец-то ты вернулась. Внучка чуть не сбила Морико с ног, налетая на нее с крепкими объятиями. — Тяжелый день, — бабушка ответила на объятия и устало опустила голову на плечо девочки. — Вчера ночью поступило больше раненых, чем обычно. Морико не стала расспрашивать внучку об Академии. Сутулые плечи и покрасневшие глаза говорили сами за себя. Женщина сняла верхнюю одежду и сразу направилась мыть руки, чтобы ненароком не занести в дом какую-нибудь заразу из госпиталя. Перед ужином она рассказывала о работе и обстановке с ранеными, а Инори молча раскладывала по тарелкам разогретое на плите рагу, окончательно примеряя на себя роль запасной хозяйки дома. За едой обе почти не разговаривали, каждая была погружена в события прошедшего дня. Первой нарушила молчание младшая. — Ты была права. Морико отложила чашку и посмотрела на внучку, которая почти уткнулась носом в тарелку. — Дети все время говорят глупые и обидные вещи. Быть правой сейчас хотелось меньше всего. Но жестокий мир шиноби редко интересовался человеческими желаниями. Морико поднялась со своего места и крепко обняла внучку, размеренно поглаживая ее по голове морщинистой рукой. Без утешений и без попыток объяснить сложный мир. Спустя полчаса перед Инори появилось горячее какао с молоком. Девочка осторожно взяла увесистую кружку и мелкими шажками, словно шла по натянутому канату, направилась на веранду. Ночное небо быстро поглотило любопытный взгляд в свое темное царство, освещенное холодными белыми точками. Глаза почти автоматически нашли две самые яркие звезды на бескрайнем полотне. Какао оказалось слишком сладким, но зато вкусно пахло бабушкиной заботой.                                                                            

***

Недели сменяли друг друга. Вместе с ними в небытие ушла и хрупкая детская надежда на то, что все будет как раньше. Ближайшие к Инори места уже по обыкновению оставались пустыми. «Зато никто не мешает», — ободряюще повторяла про себя девочка, располагаясь просторнее в незанятом пространстве. На доске во время перемен несколько раз появлялись злостные каракули, награждавшие девочку мышиным хвостом и большими передними зубами. Ей было интересно, зачем мелочиться с мышью, если можно сразу нарисовать огромную мерзкую крысу? Но мышь нравилась ей куда больше. Мыши умели быть тихими, всегда держались друг за друга и каким-то образом находили выход даже из самых безнадежных мест. Самое неприятное — оппоненты в тренировочных спаррингах почти всегда старались ударить как можно больнее. Учителя не то чтобы спешили вмешиваться, но и калечить ребенка не позволяли. Большинство предпочитало держаться где-то между жалостью и нравоучениями. Бывало и редкое счастье, когда Инори прилетало так крепко, что ее отпускали с занятий и она шла в госпиталь к бабушке, чтобы та подлечила вывих или вернула улыбку на побитое лицо. После такого ее могли неделю не трогать и даже не смотреть в ее сторону с неприязнью. Иногда Инори казалось, что синяк под глазом приносит больше пользы, чем любые попытки подружиться. И все же со временем начали появляться и некоторые улучшения. Отвержение сверстников быстро приучило Инори быть молчаливой тенью той девочки, которой она была несколько месяцев назад. Зато никто не обращал внимания на то, сколько всего она успевала замечать. Именно тогда у нее появилась толстая тетрадь с аккуратной подписью на обложке: «Дневник наблюдений Инори». Ее самый понимающий и многословный собеседник, с которым всегда приятно провести время за парочкой предложений. После этого с одноклассниками стало гораздо проще. Когда она переносила их поведение и привычки на бумагу, то вместо забияк и беспощадных судей они превратились в интересные объекты для исследований: «Сегодня Рёто пришел без завтрака и в грязной одежде, как и в прошлую среду.» «Айко третий день сидит с Маюми, которая пользуется ее цветными карандашами.» «Масато-сенсей начинает прихрамывать на правую ногу, если долго не отдыхает.» Строчка за строчкой Инори формировала свой взгляд на происходящее вокруг, обязательно записывая, сколько людей повстречала перед и после уроков в деревне. Ведение дневника прерывалось только по выходным и дням, когда она прогуливала уроки в госпитале у бабушки, хотя и там она изредка кое-что царапала на выделенных под это страницах: «К бабушке почти всегда обращаются «Морико-сама» или «Морико-сан», даже другие ирьенины.» «Женщина в приемной пахнет свежим хлебом, а не медикаментами.» Где-то десятое посещение госпиталя с Инори случилось страшное откровение — ее никто не называет дочерью предателей и даже не обращает на нее внимания. Ни сами пациенты, ни их родственники, ни персонал. В один из дней она решила докопаться до правды и уже к концу дня в дневнике появилась новая запись: «Бабушка сказала, что люди слишком заняты болью и страхом. Им просто нет до меня дела.»                                                           

***

В какой-то момент Инори заметила, что большинство записей в ее тетради посвящены людям, которые вели себя предсказуемо. Но куда интереснее были исключения. В ее классе исключение было всего одно — Учиха Шисуи, который стал свидетелем ее нелепого падения в самый первый день в Академии. Но самое главное: он никогда не смеется над каракулями с мышью на доске, а иногда даже смотрит ей в глаза. Девочка сама не заметила, как выделила для него отдельное место в конце дневника, подчеркивая крайнюю неоднозначность и любопытство в наблюдениях: «Снова задержался после занятий на тренировочной площадке, пришлось тоже остаться и смотреть из-за дерева.» Тот случай она запомнила довольно хорошо, как и многие другие события и вещи, связанные с этим странным мальчиком. На тренировочной площадке он был совсем один, не считая затаившейся Инори, хотя каждый день много с кем здоровался и болтал, всегда называя каждого человека по имени. Его удары и броски по снарядам всегда были лучшими в классе, но в тот вечер он как будто нарочно бросал мимо и слишком напористо кидался на тканевые столбы, раздирая голени о шероховатую поверхность.  Безупречная техника давала сбои вместе с постоянной солнечной улыбкой, сменившейся хмурыми бровями и сжатыми до скрипа зубами. Девочка ощущала холодное жжение, когда слишком пристально смотрела на его движения, словно горсть снега за теплым шиворотом. Спустя пару подходов мальчик резко остановился, повернул голову прямо к укрытию Инори, полностью доверявшей своей маскировке под ствол. После этого Шисуи пару раз обернулся по сторонам и медленно побрел в сторону выхода к деревне, клюя носом пыль дороги и больше не оборачиваясь.  Юная куноичи еще несколько дней поджидала мальчика в надежде выцепить хотя парочку занятных наблюдений, но часы были потрачены впустую — Шисуи всю неделю уходил с уроков вместе с остальными детьми. Инори умывала руки и довольствовалась тем, что подготовили для нее их общие будни в Академии. «Шисуи часто говорит с болтливыми Сота и Торунэ, но сидит рядом с молчаливым Даити. Почему?» Он стал первым человеком, рядом с которым появлялся знак вопроса после заметки. С тех пор, как она чуданула и зачем-то подсмотрела за его тренировкой, мальчик стал чаще обращать взгляд в ее сторону и разок даже улыбнулся той самой улыбкой, которой приветствовал других, нормальных детей. Вопросов становилось только больше… Впрочем, не все загадки в мире сплетались вокруг Инори.

***

За несколько месяцев до этого отец Шисуи вернулся с войны. Вернулся живым, что уже считалось удачей, хотя спроси его самого, тот наверняка бы выбрал смерть вместо того кошмара, с которым пришлось столкнуться его драгоценной жене и единственному сыну. Тодо Учиха был редким человеком, рядом с которым трусливые становились смелее, а горделивые — покорнее. Он умел вселить надежду в бою, умел поддержать товарищей и в боли, и в радости, но совершенно не был готов к тому, что эти же товарищи предстанут перед ним кишками наружу, а их жены возненавидят его за то, что Тодо выжил вместо них, хоть и без половины правой ноги и с дырой вместо шарингана в глазу. Он, будучи благороднейшим из шиноби, мало представлял, что после такого говорить и как смотреть людям в глаза. Теперь их дом был особенно мрачным даже по меркам других домов ветеранов. Ничего не бросалось в глаза, но познавший тепло отцовских рассказов и советов Шисуи чувствовал, что как раньше уже никогда не будет. И без того кроткая мать стала говорить тише, между их разговорами появлялись долгие паузы. Иногда всегда сдержанный отец подолгу смотрел в одну точку и раздражался по пустякам. Иногда, наоборот, становился непривычно веселым, словно пытался убедить близких, что все хорошо. Шисуи не знал, как правильно помогать отцу справиться с болью, которую не мог понять, но которая медленно разъедала тонкий бархат учиховской души. Поэтому после уроков раз-два на неделе задерживался либо в самой Академии, либо по дороге домой. Иногда тренировался, иногда бесцельно бродил по улочкам Конохи, особенно наслаждаясь моментами, когда удавалось разговориться с лавочником на торговой улице или с дежурным у резиденции Хокаге. В такие дни он замечал много вещей, на которые раньше не обращал внимания. Например, светловолосую девочку, которая слишком часто пряталась за одним и тем же деревом и забавно тупила взгляд при встрече. «Почему она все время сидит за одним деревом?», — подумал Шисуи и совершенно серьезно настроился при удачной возможности выяснить в чем было дело.                                

***

К концу июля тренировочная площадка Академии окончательно превратилась в одно из любимых убежищ Инори. Тихий угол, который она изредка делила со случайными упрямцами, не имевшими клановых полигонов для тренировок. После уроков избитые манекены и израненные мишени становились почти живыми соучастниками жизни юной куноичи: присматривали за ней со всех углов и не давали почувствовать себя одиноко. Солнце понемногу заваливалось набок, длинные тени ложились поперек вытоптанной земли, а нагретый за день воздух переливался пылинками, разнося запах травы и древесной коры. Большинство детей давно разбежалось по домам. Где-то вдалеке еще слышались голоса, хлопала дверь инвентарной, но здесь оставались лишь ветер да редкий стук оружия о мишени. Не только Инори облюбовала это место. Девочка устроилась за уже знакомым деревом. Шершавая кора царапала плечо сквозь ткань, но она почти не замечала этого. Осторожно выглянув из-за ствола, Инори затаила дыхание, замерев с ручкой над страницей. Шисуи стоял у линии броска. Кунай сорвался с его пальцев в свистящем полете и закончил путь глухим ударом точно в центр мишени. Следом в сердце деревянного снаряда один за другим вошли еще два. Металл звенел коротко и чисто, будто отмечая ритм, который слышал только Учиха. Потом мальчик сменил стойку. Перенес вес на другую ногу, чуть развернул корпус и бросил снова. Ветер трепал его кудрявые волосы, шевелил рукава одежды, заставлял подвешенные мишени едва заметно покачиваться. От этого попасть сегодня было сложнее обычного, но кунаи все равно безошибочно находили свои цели. По подсчетам Инори, это была их двенадцатая совместная тренировка. Хоть знала об этом только она, все же чувствовалось, что девочка давно научилась замечать детали техники своего напарника, а иногда даже предугадывать выбранную цель и угол броска. То, как он намеренно отходил в сторону, усложняя себе задачу. Как на долю секунды прикрывал один глаз, проверяя чувство дистанции. Как после попадания не радовался успеху, а тут же продолжал с еще большим усердием. Он тренировался не как ребенок, которому нужна хорошая оценка. Он тренировался так, будто промах может стоить куда дороже, чем парочка хвалебных слов. Инори задумчиво прикусила губу. Наверное, это тоже стоило записать. Она уже вывела первый иероглиф, когда совсем рядом хрустнула ветка — резко, громко и непозволительно близко к ее тайничку. Девочка вздрогнула и обернулась. Шисуи стоял по другую сторону дерева, будто и вовсе не существовало тех тридцати метров, что разделяли их всего пару секунд назад. В отличие от нее, мальчик выглядел так, словно все происходило именно так, как он и ожидал. Девочка уставилась на него, не в силах моргнуть или вымолвить хотя бы пару слов. Листва над головой тихо шелестела. Где-то в траве стрекотали кузнечики, разбавляя неловкое детское молчание. Шисуи чуть наклонил голову. — Так и знал, что ты здесь. Инори почувствовала, как вспыхнули уши. — Я не… — Ты прячешься за этим деревом уже несколько месяцев. Она открыла рот и тут же закрыла его. Он давно заметил. Все это время замечал. — Я хорошо маскировалась? — Не очень. Шисуи улыбнулся, выдыхая легкое веселье. А потом неожиданно плюхнулся на траву возле дерева. Словно они так и договорились встретиться здесь пару часов назад. Инори растерянно моргнула. — Что ты делаешь? — Сижу под деревом. — Зачем? — Не знаю. А ты зачем? Девочка не ответила, лишь суматошно прятала свой дневник под сумку с учебниками. Учиха пожал плечами и сорвал травинку. Несколько секунд крутил ее между пальцами, глядя куда-то вперед. — Я решил познакомиться нормально. Инори уставилась на него. Сердце заскакало галопом по узкой груди. Казалось, прислушайся мальчик получше — точно смог бы простучать его ритм по влажной коре. Шисуи усмехнулся. — Мы знаем имена друг друга, но это еще не знакомство. Инори опустила взгляд на свои колени. Потом тихо сказала: — Меня зовут Инори. — А меня — Шисуи. Но это мы оба уже знаем, — с озорной смешинкой ответил мальчик. — Тогда зачем?.. — Потому что знакомство — это не только имя. Он деловито подпер подбородок рукой и задумался. — Например, я знаю, что ты постоянно сидишь за этим деревом. Инори невольно подняла голову. — А я знаю, что ты все время задерживаешься после уроков. — Так это и не секрет, — беззлобно хмыкнул паренек. Она помедлила. Ветер снова качнул ветви над ними, небрежно рассыпав по траве пятна света. — Еще я знаю, что ты тренируешь левую руку почти столько же, сколько правую. И что иногда отрабатываешь не броски, а то, как двигаешься между ними. И что пару раз за тобой приходили взрослые шиноби сразу после занятий. Шисуи замер лишь на мгновение, но этого хватило. Инори победно вскинула голову. Взгляд заискрился, моментально сообщая собеседнику, что юную куноичи врасплох так просто не застанешь и кое-что она все-таки умеет. — Ты очень наблюдательная. — Наверное. Девочка дернула плечами, а голова чуть качнулась вправо. Секундное выражение превосходства быстро исчезло с ее лица. — И давно ты все это заметила? — Давно. Короткий кивок. Она ожидала настороженности и жестких вопросов, но Шисуи лишь внимательно посмотрел на нее. Так внимательно, что ей захотелось отвернуться. Словно он пытался увидеть не лицо, а ее мысли. — Тогда ты знаешь обо мне больше, чем многие одноклассники. — Возможно. — И что ты об этом думаешь? Вопрос прозвучал легко, но почему-то показался важным. Инори задумалась. Посмотрела на него, на расслабленную позу, на улыбку. И на пальцы, которые все еще машинально крутили сорванную травинку. — Что ты постоянно куда-то спешишь. Шисуи моргнул. — Спешу? — Да. Она чуть нахмурилась, подбирая слова. — Даже когда сидишь на месте. Задумчивый взгляд скользнул к земле. — А еще правая нога обгоняет корпус, когда ты меняешь стойку. На этот раз удивление мелькнуло у него совершенно открыто — живое и настоящее. Через несколько секунд он тихо рассмеялся и почесал затылок. — Никогда не замечал. — Можешь не благодарить, — Инори гордо вздернула нос. Шисуи посмотрел в сторону мишеней. Туда, где в древесине все еще дрожали его кунаи. «Больше нет жгучего холода», — Инори сама не поняла, почему вдруг вспомнила тот первый вечер на тренировочной площадке. По спине на мгновение снова растекся знакомый студеный снег. Но ощущение быстро исчезло. Вместо него вокруг Шисуи почему-то мерещился уже совсем другой образ: бледно-зеленая дымка свежего травяного чая, который они с бабушкой пили по утрам. Странно… Раньше она никогда не думала о людях цветами. — Понятно, — негромко ответил Шисуи. Потом уголки его губ снова поднялись. — Значит, теперь мы знакомы немного лучше. — Немного, — утвердительно кивнула Инори. — Для начала сойдет, — большой палец мальчика взлетел вверх. Шисуи тренировался еще час, честно позволяя Инори наблюдать и делать заметки. Вспоминая, как она суматошно прятала свой дневник, он все сильнее хотел узнать, сколько записей успело появиться там за эти месяцы. И еще сильнее — что именно она писала о нем самом. А Инори тем временем снова медленно выводила иероглифы на последней странице тетради: «Сегодня познакомилась с Шисуи нормально.» Немного подумав, она дописала еще одну строчку: «Пахнет валерианой и почему-то похож на зеленый чай.»

***

Если бы Инори попыталась измерить значимые перемены в своем положении, то пришла бы к выводу, что их почти не было. Но бог всегда кроется в деталях, поэтому даже мелкие изменения вносили свой вклад. Как во время половодья не замечаешь, что вода в реке стала выше, пока не посмотришь на камень у берега. Через несколько дней после разговора Шисуи занял место через проход, за соседней партой. Обычно он сидел ближе к окну вместе с остальными мальчишками, поэтому Инори несколько раз украдкой посмотрела в его сторону. Шисуи твердо хранил молчание — просто уселся, раскрыл тетрадь, пару раз ответил на вопросы Масато-сенсея и мирно просидел весь оставшийся урок. На следующий день вернулся на свое обычное место, будто ничего не произошло. Время от времени история повторялась. Все эти недели Инори продолжала заходить после занятий в госпиталь к бабушке, поэтому случая выяснить закономерность у виновника перемен пока не выпадало. Гораздо интереснее оказалось другое. Во время одного из перерывов Шисуи стоял у окна вместе с Сото и Торунэ. Все трое горячо спорили о чем-то связанном с сюрикенами — Сота размахивал руками, Торунэ тыкал пальцем в воздух, Шисуи хмурился, его собеседники едва ли не сталкивались лбами. Инори проходила мимо и уже почти миновала их, когда Шисуи обернулся. — Привет, Инори-тян. Она остановилась. — Привет. Сота осекся на полуслове. Медленно перевел взгляд с Шисуи на Инори, потом обратно — как человек, который вошел в комнату и обнаружил там мебель, переставленную без его ведома. — Вы знакомы? — Немного, — ответил Шисуи. — С каких пор? — Уже какое-то время. Сота подождал, но Учиха ничего не добавил. Просто смотрел на него, безжалостно уничтожая пространство для обсуждения этого «происшествия». Сота открыл рот, закрыл его, потом неуверенно сказал: — Ничего… — Ну и хорошо, — прервал его Шисуи и повернулся обратно к Торунэ. — Так вот, про угол броска. Инори ушла дальше по коридору. Вечером в тетради появилась новая запись: «Сота очень плохо скрывает удивление». Но самое значительное изменение случилось в конце августа, когда на доске снова появилась Инори, облаченная в мышиный образ. Девочка по-честному отметила, что эта версия получилась даже выразительнее прежних. Неизвестный художник пририсовал уже ставшие классическими длинные усы и большие зубы, но добавил новый забавный штрих — маленький хитай-ате с эмблемой Кумо на голове. Урок еще не начался. Дети постепенно собирались в классе и весело тыкали пальцами в карикатуру. Шисуи вошел одним из последних, окинул взглядом доску, задержался на рисунке всего на секунду, а потом посмотрел на Инори. Она, как всегда, сидела в одиночестве, держалась прямо и усердно делала вид, что внимательно изучает тетрадь. Шисуи молча взял тряпку и неспешно стер рисунок от начала до конца: первым исчез хитай-ате, потом усы, потом все остальное. Кто-то за спиной недовольно цокнул языком, но мальчик даже не обернулся. Положил тряпку на место и сел за парту. Больше мышь на доске не появлялась. Знаков вопроса рядом с именем Шисуи Учиха с каждой неделей становилось только больше. А свободного места на последних страницах дневника — все меньше.

***

В последние недели Морико все чаще ловила себя на мысли, что Инори снова стала вести себя как ребенок. Печальный, замкнутый, но все же ребенок. Внучка стала лучше спать, реже просыпалась среди ночи и за ужином за обе щеки уплетала все, что та ей накладывала. Иногда даже просила добавки. Часто рассказывала про деньки в Академии. Не про других детей, но хотя бы про то, как Масато-сенсей снова увлекся историей и забыл следить за временем. Про контроль чакры и свои скромные успехи на этом поприще. Сейчас девочка сидела на веранде, старательно повторяя практику, которую Морико показала ей после ужина. Получалось неплохо. Другие бы даже назвали это талантом. Но бабушка прекрасно знала цену ранним задаткам. Одаренность была лишь хорошим фундаментом — все остальное строилось трудом. Поэтому Морико не спешила хвалить. Она внимательно следила за успехами внучки и при необходимости направляла ее, отмечая про себя, как постепенно меняется ребенок. Не все было гладко да сладко: к Инори по-прежнему никто не приходил в гости, сама она тоже ни к кому не ходила, а в разговорах почти никогда не звучали имена других детей. Да и рассказывать, если быть честной, было особенно не о ком. Морико прекрасно понимала, что это значит. А вот толстая тетрадь с наблюдениями оказалась куда полезнее, чем она ожидала. Вместо того чтобы бесконечно пережевывать обиды, Инори начала раскладывать их по полочкам. Наблюдать. Сравнивать. Искать причины. Не самое обычное детское увлечение, но оно помогало, а значит, уже заслуживало своего места на письменном столе. Морико как раз поставила на поднос две кружки горячего какао, когда в дверь постучали. Поздние гости появлялись у них редко. Женщина насторожилась, вытерла вымытые руки полотенцем и направилась в прихожую. Открыв дверь, она удивленно вскинула брови. Статная фигура наследника главы клана Яманака заслоняла собой крыльцо. — Добрый вечер, Морико-сан. Удивление быстро сменилось настороженностью. Морико не забыла, что когда-то была частью клана Яманака и даже нянчила маленького Иноичи на руках. Но старые воспоминания отнюдь не были поводом для столь поздних визитов. Почему-то она сразу подумала об Инори, хотя на ней список возможных причин уж точно не заканчивался. — Добрый вечер, Иноичи-сан, — медленно ответила женщина. — Что-то случилось? На мгновение взгляд шиноби скользнул куда-то ей за плечо, в глубину дома. — Извините за поздний визит. Не успел застать вас в госпитале, — мужчина извиняюще склонил голову. — Есть важный разговор. Инори к тому моменту уже стояла за углом и внимала каждому слову загадочного гостя.