Потерянное время Оминиса Мракса

      С нашего ночного субботнего разговора с профессором Макгонагал прошла почти неделя. Она пролетела так быстро, что временами мне казалось, будто время в стенах Хогвартса течет иначе, чем за его пределами, подчиняясь каким-то собственным древним законам, рожденным вместе с самим замком. Неделя, наполненная уроками, библиотечными вечерами, бесконечными разговорами о прошлом и ожиданием совы от моего отца, которая все не прилетала, словно древний артефакт, скрытый в запертом шкафу нашего дома, сам решал, когда будет готов вновь открыть перед нами одну из своих опасных тайн.       Оминис решил остаться Хогвартсе.       Сразу после разговора с профессором Макгонагалл он долго стоял у высоких окон директорского кабинета, слушая, как ветер гуляет среди башен замка, а затем неожиданно попросил разрешения остаться в замке. Сначала мне показалось, что он говорит это под влиянием пережитого, но нет.       Он был совершенно серьезен.       — Я не могу вернуться в свое время, профессор, — тихо сказал он тогда. — Моя семья пыталась убить меня, мой лучший друг сидит в Азкабане и то время больше не кажется мне… моим.       Оминис повернул голову в мою сторону.       — И если возможно... я бы хотел попросить Ровену помочь мне освоиться в этом времени.       Он произнес это настолько искренне, что мое сердце учащенно забилось.       — Если мисс Нотт не против, то я не вижу причин вам препятствовать. Вы можете оставаться в комнате, в которую вас заселили, и свободно посещать уроки до тех пор, пока мисс Нотт не выпустится из школы или вы сами не сдадите экзамен ЖАБА, — с легкой улыбкой проговорила профессор Макгонагалл. — И вам понадобятся документы! Я попрошу позаботиться об этом своих бывших студентов, которым доверяю.       — Спасибо, профессор, — благодарно кивнул Оминис. — Я не забуду вашу помощь.       После этого разговора мы с Оминисом разошлись по своим спальням и целую неделю почти не виделись.       Он словно поставил перед собой задачу выучить всю школьную программу за сто тридцать три года за одну неделю. И я осознала, что скучала по нему. Мне не хватало его тихого присутствия рядом… его неуверенных шуток… его руки…       Всю неделю я усиленно писала эссе, готовилась к экзаменам, игнорировала Оливера Крауча и вела преинтереснейшее детективное расследование для статьи в газету. Идею мне подал профессор Биннс. Изначально это было домашнее задание. Тема была свободной. Можно было выбрать историческое исследование, биографию известного волшебника или рассказ о каком-нибудь магическом существе. Но меня неожиданно заинтересовала фраза, которую профессор произнес почти между делом.       — Разумеется, многие школьные легенды не имеют под собой никаких оснований, — бесцветным голосом проговорил призрак, листая пожелтевшие конспекты. — Например, легенда о Пустом портрете в северной галерее. Хотя, должен признать, исчезновение его первого владельца так и осталось нераскрытым. Несколько студентов тихо засмеялись. Кто-то даже шепнул, что Биннс опять перепутал века. Но мне это показалось интересным, поэтому после занятия я дождалась, пока остальные уйдут, и подошла к кафедре.       — Простите, профессор Биннс, а что это за легенда?       Призрак медленно повернул ко мне свою полупрозрачную голову.       — Ах, мисс Нотт… Неужели вы никогда о ней не слышали? Любопытно. Обычно студенты начинают пугать друг друга этой историей уже на первом курсе.       Он помолчал, словно пытаясь вспомнить подробности события, свидетелем которого, возможно, и сам когда-то был.       — В северной части замка, недалеко от старой астрономической башни, есть галерея портретов бывших преподавателей. Один из них уже более ста лет остается пустым. На нем нет изображения. Только старая позолоченная рама и потемневший холст.       — Почему?       — Потому что человек, который был на нем изображен, исчез.       Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.       — Исчез?       — Совершенно бесследно, — спокойно ответил Бинс. — Молодой преподаватель истории магии. Его звали Альдрик Вейл. Однажды вечером он ушел из своего кабинета и больше никто его не видел. Не нашли ни тела, ни следов борьбы. Даже его личные вещи остались нетронутыми. А через несколько дней портрет, который успели написать незадолго до его исчезновения, вдруг оказался пуст.       — Но ведь портреты не исчезают сами собой?       — Именно поэтому история и считается любопытной.       Он произнес это так буднично, словно говорил не о человеке, пропавшем при загадочных обстоятельствах, а о старом расписании занятий. Я поблагодарила профессора и направилась в библиотеку, уже твердо решив, что именно об этом будет моя статья.       Библиотекарь встретила меня своим обычным взглядом, полным глубокого убеждения, что все студенты созданы исключительно для того, чтобы портить книги. Когда я попросила материалы о бывших преподавателях Хогвартса начала прошлого века, она подозрительно сощурилась.       — Для учебы?       Я замялась всего на секунду.       — Для статьи.       Она вздохнула так тяжело, будто лично присутствовала при падении библиотеки Александрийской, а потом исчезла между стеллажами.       Через несколько минут передо мной уже лежали старые регистрационные журналы, ежегодники и подшивки газет покрытые таким толстым слоем пыли, словно их не открывали несколько десятилетий. Я листала страницу за страницей, пока не наткнулась на короткую заметку, напечатанную мелким шрифтом.       «Профессор Альдрик Вейл временно покидает преподавательскую должность по состоянию здоровья».       Никаких объяснений и подробностей, но уже на следующей странице было опубликовано расписание занятий на новый семестр, и имя Альдрика Вейла исчезло совсем, будто его никогда не существовало.       Мне это сразу показалось странным. Если преподаватель увольнялся, об этом обычно сообщали официально. Если погибал — в школьной газете появлялся некролог, если переводился в другое учебное заведение, то это тоже отмечали. Но здесь ничего не было. Словно кто-то очень старательно вырезал несколько страниц из общей истории Хогвартса.       Я уже собиралась закрыть последний журнал, когда заметила на внутренней стороне переплета едва различимую надпись, сделанную чернилами, почти выцветшими от времени.       Это была не библиотечная пометка и не почерк архивариуса.       Кто-то написал всего четыре слова.       «Не верьте пустому портрету».       Я несколько секунд просто смотрела на эту надпись, не понимая почему сердце вдруг начало биться быстрее. Потом осторожно провела пальцами по пожелтевшей бумаге. Чернила были настоящими. Надпись не двигалась и не исчезала, как иногда бывало с особенно капризными магическими книгами.       Кто-то действительно оставил ее здесь, чтобы однажды ее прочитал другой человек.       Я подняла голову.       За высокими окнами библиотеки уже сгущались ранние сумерки, дождь снова тихо стучал по старым стеклам, а бесконечные книжные стеллажи уходили в полумрак так далеко, что казались частью какого-то древнего лабиринта.       Мне пришло в голову, что самые страшные тайны Хогвартса могут скрываться не в Запретном лесу или в подземельях. Они могут годами стоять на самом виду, среди тихих коридоров и забытых портретных галерей, терпеливо ожидая человека, который однажды задаст слишком много вопросов.       Я тут же записала свои мысли и наброски для будущей статьи. Материал получался отменным!       «Не верьте пустому портрету». Так и назову статью!       Чем дольше я смотрела на эти четыре слова, тем сильнее мне казалось, что они обращены к кому-то, кто жил задолго до моего рождения, но, подобно мне, однажды решил разобраться в старой легенде.       Когда я вышла из библиотеки, за окнами уже сгущались сумерки. В это время года они приходили рано и всегда неожиданно, словно кто-то набрасывал на замок тяжелый черный плащ. Высокие стрельчатые окна отражали последние отблески бледного неба, а длинные коридоры Хогвартса постепенно погружались в тот зыбкий полумрак, в котором каждая ниша, каждая старая статуя и каждый рыцарский доспех начинали казаться живыми.       У меня больше не было сил терпеть, очень хотелось поделиться своими мыслями об этом деле с Оминисом. Дойдя до его комнаты, я тихо постучала и, дождавшись его ответа, распахнула дверь.       Оминис сидел на кровати и развязывал галстук. Он выглядел как человек, который не спал несколько суток: под глазами залегли тени, волосы были растрепаны и общий вид явно выдавал сильную усталость.        — Ты решил загнать себя учебой до смерти? — поругала я его и плюхнулась рядом на кровать. — Оминис, отдохни!       Он только слегка улыбнулся и покачал головой.       — Мне нужно нагнать учебную программу за сто тридцать три года.       — Если это значит, что тебе придется проводить меньше времени со мной, то я не согласна!       И пока не успела передумать и засмущаться, легла головой к нему на колени. Оминис замер, мое сердце забилось как сумасшедшее. И, видимо, чтобы окончательно себя добить, я прошептала:       — Я скучала.       Время словно остановилось.       Я с тревогой ждала, как он поступит. Прогонит? Сведет все в шутку?       Оминис почти невесомо положил мне руку на плечо.       — Ты забываешь, что я из другого века, и иногда могу неверно понять тебя? — прошептал он смущенно.       — А что тут можно неверно понять? — я встала с его колен и присела так, что наши лица оказались на одном уровне. — Только не пугайся, хорошо? Я. По. Тебе. Скучала.       Оминис на миг закрыл глаза, а когда открыл, притянул меня к себе в объятия так крепко, что я пискнула как напуганная мышь. От него приятно пахло чернилами, мылом и дождем.       — И ты не пугайся… Я. По. Тебе. Тоже.       Я обняла его в ответ и довольно зажмурилась. Сейчас мне было так комфортно, что я совершенно забыла о своей изначальной цели.       Довольно улыбнувшись, я призналась:       — Я боялась, что ты вернешься в свое время. Спасибо, что решил остаться.       Оминис не ответил, только глубже вдохнул и притянул меня ближе.       Я могла бы так просидеть целый век, но осознала, что еще чуть-чуть и, не выдержав, прижмусь к его губам, как голодная кошка. Слегка отстранившись, я спросила:       — Ты веришь в школьные легенды?       Он слегка наклонил голову.       — После того как перенесся на сто лет вперед благодаря древнему медальону, который спас меня от собственного отца? — на его губах появилась едва заметная улыбка. — Боюсь, у меня больше нет морального права не верить в легенды.       Я тихо рассмеялась и рассказала ему о профессоре Альдрике Вейле, пустом портрете и загадочной надписи в старой книге.       Когда я закончила, Оминис некоторое время молчал.       — Ты хочешь посмотреть на этот портрет?       — Очень.       — Тогда пойдем сейчас.       Я удивленно посмотрела на него.       — Сейчас? Уже почти ночь.       — Именно поэтому, — совершенно серьезно ответил он. — Все настоящие школьные легенды терпеть не могут дневной свет.       — Но тебе надо поспать!       — Ты не хочешь провести со мной немного времени? — Оминис состроил такое страдальческое лицо, что у меня защемило сердце.       Северная галерея находилась в той части замка, куда ученики заходили редко. Здесь не было учебных кабинетов, а старые лестницы, казалось, специально уводили путников все дальше от оживленных коридоров. Даже воздух здесь ощущался иначе — прохладнее и тяжелее, будто толстые каменные стены за многие века впитали в себя слишком много чужих голосов и больше не желали выпускать их наружу. Мы миновали несколько заброшенных классов, дверь в бывшую аудиторию астрономов, давно закрытую на цепь, и наконец оказались в длинной узкой галерее. По обеим сторонам висели старые портреты. Большинство изображало бывших преподавателей Хогвартса. Одни дремали в своих креслах, другие тихо переговаривались между собой, третьи с подчеркнутым достоинством делали вид, что не замечают проходящих мимо учеников. Свет нескольких настенных факелов дрожал от сквозняка, и золотые рамы отбрасывали на стены длинные ломаные тени.       — Вот он, — прошептала я.       В самом конце галереи действительно висел портрет. Вернее, пустой холст.       Он был больше остальных, заключенный в тяжелую темную раму, украшенную резными ветвями омелы и звездными символами, но вместо изображения на нем была только старая, почти черная ткань, покрытая тонкой сетью трещин.       Я подошла ближе. Никаких следов краски. Никаких очертаний человеческой фигуры. Словно картину никогда и не писали.       — Странно, — тихо произнесла я. — Если бы изображение исчезло, должны были остаться хотя бы контуры.       Оминис медленно провел ладонью по воздуху перед холстом, не касаясь его.       — Здесь есть магия.       Я удивленно посмотрела на него.       — Ты можешь это почувствовать?       — Очень слабая… старая… — он нахмурился. — И какая-то неправильная. Как будто кто-то хотел не спрятать картину, а заставить всех забыть, что она вообще существовала.       В этот миг где-то позади нас раздался негромкий смешок.       Мы оба резко обернулись. Никого. Только длинный пустой коридор, мерцающий свет факелов и лица старых портретов.       — Ты слышала? — тихо спросил Оминис.       Я кивнула.       Смешок повторился и на этот раз ближе. Он был совсем тихим, почти детским, но в нем слышалось нечто странное, какая-то старая печаль, от которой по коже пробежал холод.       Я медленно подняла взгляд на соседние портреты. И только тогда заметила маленькую девочку в старомодном синем платье, сидевшую в углу одного из холстов. До этого ее там не было. Она болтала ногами, внимательно разглядывая нас, а когда увидела, что я смотрю прямо на нее, приложила палец к губам.       — Тише, — прошептала она. — Он не любит, когда о нем спрашивают.       Я почувствовала, как сердце забилось быстрее.       — Кто?       Но девочка вместо ответа медленно подняла руку и указала куда-то за мою спину.       Я резко обернулась.       Пустой портрет больше не был пустым. В глубине потемневшего холста, настолько неясно, что это можно было принять за игру света, стоял высокий человек в старой преподавательской мантии. Он был неподвижен, лицо нельзя было разглядеть, но мне показалось, что он смотрит прямо на меня.       А в следующую секунду изображение исчезло так же внезапно, как и появилось.       Я застыла, не в силах пошевелиться.       — Ровена… — тихо позвал Оминис. — Что случилось? Кто это говорит?       Я медленно перевела взгляд на маленькую девочку, но ее портрет уже был пуст. Только старый нарисованный сад, скамья под яблоней и серое осеннее небо.       Я сама не заметила, как крепче сжала руку Оминиса, а потом вдруг вспомнила ту странную надпись в библиотечной книге и впервые по-настоящему поняла ее смысл.       Не верьте пустому портрету.       Потому что, возможно, он вовсе не был пустым.       Я не сразу ответила Оминису. Слова маленькой девочки все еще звучали у меня в ушах, тихие и странные, словно их произнес не ребенок, а кто-то бесконечно древний, кто лишь на мгновение надел чужое лицо.       «Он не любит, когда о нем спрашивают».       Я снова посмотрела на темный холст. Теперь это действительно был просто старый пустой портрет, потрескавшийся, покрытый тонкой паутиной времени, ничем не отличавшийся от сотен других забытых вещей, которыми был наполнен Хогвартс. И все же внутри меня крепла уверенность, что несколько секунд назад я видела вовсе не игру света.       — Ровена? — повторил Оминис уже тревожнее.       Я глубоко вдохнула.       — Мне показалось… нет, я уверена… На портрете кто-то был.       Он слегка нахмурился.       — Расскажи.       Я пересказала ему все: и появившуюся из ниоткуда девочку в синем платье, и высокую неподвижную фигуру в преподавательской мантии, возникшую в глубине пустого холста. Пока я говорила, улыбка медленно исчезала с лица Оминиса, уступая место той сосредоточенности, которая появлялась у него всякий раз, когда он пытался уловить нечто недоступное другим.       Он осторожно шагнул вперед и, подняв руку, почти коснулся рамы, но в последний миг остановился.       — Магия стала сильнее, — тихо произнес он. — Я чувствую это. Как будто… как будто портрет слушает нас.       Я невольно сделала шаг назад. В эту же секунду один из соседних портретов недовольно фыркнул.       — Разумеется, слушает, — проворчал старый волшебник с длинной серебряной бородой, изображенный на полотне напротив. — Все портреты слушают. Некоторые даже слишком внимательно. Только вот этот… этот никогда не отвечал.       Мы одновременно повернулись к нему.       — Простите… — осторожно начала я. — Вы знали профессора Альдрика Вейла?       Старик прищурился.       — Знал? Милочка, я сорок лет висел с ним на одной стене. Еще до того, как он… исчез.       Я почувствовала, как сердце забилось быстрее.       — Что с ним случилось?       Портрет помолчал. Он выглядел так, словно воспоминания причиняли ему почти физическую боль.       — Если бы я знал, давно рассказал бы. В один вечер он ушел по этому самому коридору. Был очень взволнован. Все время оглядывался, словно ему казалось, что кто-то идет следом. А на следующее утро его уже не было.       — И никто ничего не видел?       — Видели, — неожиданно ответил старик.       Я сглотнула.       — Кто?       Портрет медленно перевел взгляд на пустую раму в конце галереи.       — Он.       По спине пробежал холодок.       — Но… если это был его собственный портрет…       — Нет, — перебил меня старик. — Не тот, кто должен был быть нарисован. Кое-кто другой.       Слова прозвучали так тихо, что я не сразу поняла их смысл.       — Другой?       — В ту ночь портрет был закончен только наполовину. Художник еще не успел завершить лицо профессора Вейла. Холст стоял в мастерской возле северной башни, а утром его уже повесили сюда… Законченным.       Я нахмурилась.       — Но если портрет был закончен после исчезновения…       — Именно, — сухо произнес старик. — И никто не мог объяснить, кто его дописал.       Ветер вдруг с силой ударил в узкие окна галереи. Пламя факелов дрогнуло, длинные тени качнулись по стенам, и на одно мгновение мне показалось, что пустой холст вновь потемнел сильнее обычного, словно за его поверхностью кто-то медленно сделал шаг вперед.       Я инстинктивно схватила Оминиса за руку. Он тут же сжал мои пальцы.       — Нам лучше уйти? — тихо спросил он.       Я уже хотела согласиться, но вдруг заметила на полу нечто странное. Прямо под рамой лежал небольшой клочок бумаги. Я готова была поклясться, что еще минуту назад его там не было.       Осторожно отпустив руку Оминиса, я присела и подняла находку. Это оказался уголок очень старого пергамента, пожелтевшего от времени и испачканного темными пятнами чернил. Край был неровным, словно лист когда-то грубо вырвали из книги. На нем сохранилось всего несколько строк, написанных аккуратным, почти каллиграфическим почерком:       «...если изображение исчезает, это еще не значит, что исчез тот, кто на нем был. Некоторые портреты становятся не окном в прошлое, а дверью…»       Дальше текст обрывался. Внизу стояла подпись. «А. В.»       Я медленно перечитала буквы еще раз.       — Альдрик Вейл… — едва слышно прошептала я.       Оминис повернулся ко мне.       — Что там?       Я вложила клочок пергамента ему в ладонь, и этот жест показался мне правильным, словно теперь эта тайна принадлежала уже нам обоим. Он осторожно коснулся пальцами старой бумаги и вдруг тихо сказал:       — Ровена… здесь кто-то есть.       Я подняла голову. Коридор был пуст. Старые преподаватели на портретах дремали или негромко переговаривались между собой, факелы спокойно горели в настенных держателях, и только далекий ветер гулял под сводами замка.       — Здесь никого нет, — попыталась улыбнуться я.       Но Оминис медленно покачал головой.       — Нет. Я не о живых.       Он замолчал, вслушиваясь в окружающую тишину, а потом очень тихо, так, словно боялся, что его услышит кто-то лишний, добавил:       — Кто-то стоит возле этого портрета… и он смотрит прямо на нас.       Я почувствовала, как по спине пробежала ледяная волна ужаса. Очень медленно, преодолевая необъяснимый страх, я вновь подняла взгляд на пустой холст.       Он был пуст. Совершенно пуст. Но где-то в глубине сознания, среди шума ветра, потрескивания факелов и далеких голосов старых портретов, мне вдруг почудился едва различимый шепот.       — Не ищите меня… Ищите художника.       Несколько долгих мгновений мы не двигались. Слова, которые мне послышались, были слишком тихими, чтобы быть настоящими, и в то же время слишком отчетливыми, чтобы списать их на разыгравшееся воображение. Мне казалось, что голос возник где-то совсем рядом, почти у самого уха, и был наполнен такой усталостью, будто его обладатель говорил после долгих десятилетий молчания.       Я повернулась к Оминису.       — Ты… ты что-нибудь слышал?       Он отрицательно покачал головой.       — Нет. Ничего.       Позади нас неожиданно раздалось громкое покашливание. Мы резко обернулись. Старик с бородой, который минуту назад разговаривал с нами, теперь сидел в своем кресле с самым невозмутимым видом и смотрел куда-то в сторону, будто не имел к происходящему никакого отношения. Однако ведьма на соседнем портрете, до этого тихо вышивавшая что-то у окна, испуганно подняла голову и прошептала:       — Вы тоже его слышали?       Я подошла ближе.       — Кого?       Она опасливо оглянулась через плечо, словно боялась, что кто-то может стоять прямо за нарисованной дверью ее комнаты.       — Человека без лица.       От этих слов по моей коже пробежали мурашки.       — Здесь бывает человек без лица?       Ведьма кивнула.       — Иногда. Он приходит поздно вечером, когда галерея пустеет. Просто стоит возле этого портрета и смотрит на него. Никогда не говорит, а потом исчезает.       — И другие портреты его видели?       Она тут же испуганно прикусила губу.       — Никто не любит о нем говорить. Особенно после того, что случилось с сэром Альдриком.       При упоминании этого имени старый волшебник в кресле вдруг сердито стукнул тростью по полу.       — Довольно! — резко сказал он. — Вы и так уже наслушались лишнего. Возвращайтесь в свои спальни, пока старые истории не начали интересоваться вами в ответ.       Последняя фраза прозвучала странно. Я уже собиралась задать еще один вопрос, но Оминис неожиданно слегка потянул меня за рукав.       — Ровена… кто-то идет.       Я прислушалась. Сначала мне показалось, что он ошибся. Галерея была совершенно пуста. Но спустя несколько секунд из глубины коридора действительно донеслись шаги. Медленные, размеренные, они приближались так тихо, что почти сливались с шелестом сквозняка под высокими сводами.       Мы переглянулись.       — Может, завхоз? — предположила я шепотом.       — Нет, — тихо ответил Оминис. — Не он. Этот идет… слишком тихо.       Я быстро схватила его за руку и потянула за собой. Рядом находилась небольшая ниша между двумя огромными мраморными колоннами, почти полностью скрытая тяжелой бархатной портьерой. Мы едва успели спрятаться, когда шаги приблизились. Из-за складок ткани я осторожно выглянула в галерею. По коридору действительно кто-то шел. Высокий мужчина в длинной черной мантии двигался медленно, слегка опустив голову. Лица его я не видела: глубокий капюшон скрывал черты, а неверный свет факелов лишь сильнее сгущал тени вокруг него. Он остановился перед пустым портретом.       Я почувствовала, как ладонь Оминиса крепче сжала мою руку. Его дыхание опаляло мой лоб.       Незнакомец несколько секунд стоял неподвижно, а потом очень медленно поднял руку и коснулся кончиками пальцев старой позолоченной рамы.       В тот же миг по поверхности пустого холста пробежала едва заметная серебристая рябь.       Я застыла. Это было так похоже на круги, расходящиеся по воде после брошенного камня, что мне на секунду показалось, будто сам холст вовсе не ткань, а тонкая граница между двумя мирами.       Человек в капюшоне тихо произнес:       — Я знаю, что ты еще здесь.       Его голос был негромким и усталым. Незнакомец еще несколько секунд стоял перед портретом, а затем медленно покачал головой.       — Значит, ты все еще не готов, — почти шепотом произнес он.       Он сделал шаг назад и в этот миг одна из старых половиц под моей ногой предательски скрипнула. Человек в капюшоне резко повернул голову в нашу сторону.       Я не увидела его лица, под капюшоном была только густая тень, но совершенно отчетливо почувствовала его взгляд. Несколько мучительно долгих секунд никто не двигался. Потом незнакомец сделал один шаг к нам. Второй.       Я уже собиралась вытащить палочку, хотя совершенно не понимала, что собираюсь делать, как вдруг один из старых портретов неожиданно громко захрапел. Звук был таким нелепым и оглушительным, что тишина галереи разлетелась вдребезги.       Человек остановился. Он медленно повернул голову к портретам, а затем… исчез. Без вспышки, хлопка аппарации или облачка дыма. Он просто растворился в полумраке, словно никогда здесь и не стоял. Мы с Оминисом еще несколько секунд не решались выйти из своего укрытия, но наконец я осторожно отдернула портьеру.       Галерея была пуста. Только пустой портрет по-прежнему висел на своем месте, а на каменном полу прямо перед ним лежал небольшой предмет.       Я подошла ближе и подняла его. Это оказался старый карандаш для набросков, сделанный из черного дерева и серебра. Такие я видела только на старинных гравюрах — ими пользовались художники-волшебники, когда создавали магические портреты. На серебряной оправе едва различимо была выгравирована одна-единственная буква.       «V».       — Что это? — тихо спросил Оминис.       Я не сразу смогла ответить, в памяти вдруг всплыла еще одна деталь из библиотечного ежегодника, которую я сначала сочла незначительной. Под короткой заметкой об исчезновении профессора Альдрика Вейла стояла подпись художника, написавшего его последний портрет.       «Иллюстрация выполнена придворным мастером Эдмундом Вейном».       Я медленно сжала старый карандаш в ладони.       — Кажется, — прошептала я, чувствуя, как внутри просыпается знакомый азарт настоящего расследования, — профессор Вейл был не первой загадкой этой истории.       Я подняла взгляд на пустой холст.       — Возможно, нам придется искать художника.       Мне вдруг показалось, что холодный карандаш в моей ладони стал тяжелее. Словно вместе с ним на меня легла ответственность за чужую тайну, пролежавшую под этими сводами столько десятилетий, что сам Хогвартс успел привыкнуть хранить ее молча.       Оминис осторожно коснулся моих пальцев и я еще раз посмотрела на пустой портрет. Он висел перед нами совершенно неподвижный, безмолвный и безобидный, словно насмехаясь над собственными легендами. Если бы я пришла сюда впервые, никогда бы не поверила, что несколько минут назад на этом старом холсте проступал человеческий силуэт, что какая-то девочка в синем платье предупреждала нас и что загадочный незнакомец говорил с пустотой так, будто надеялся получить ответ.       — Нам нужно найти сведения о художнике Эдмунде Вейне, — тихо сказала я. — Он написал этот портрет.       Оминис слегка нахмурился.       — Если он писал официальный портрет преподавателя, о нем должны были сохраниться записи.       — Именно. И если они исчезли так же, как записи о самом Альдрике Вейле, это будет означать, что кто-то намеренно стирал следы.       Мы уже собирались уйти, когда за нашими спинами раздался тихий скрип. Я резко обернулась.       Это был старый волшебник с серебряной бородой. Он больше не делал вид, что дремлет. Наоборот, теперь он внимательно смотрел на нас, а в его усталых глазах читалось странное выражение — смесь сожаления и обреченности, какую можно увидеть у человека, который однажды уже совершил ошибку и теперь понимает, что кто-то другой вот-вот повторит ее.       — Молодые люди, — произнес он негромко, — если вы действительно решили искать Вейна, не начинайте с библиотек.       — Почему? — сразу спросила я.       Старик усмехнулся.       — Потому что именно туда первым делом все и идут.       Он медленно поднялся со своего нарисованного кресла и подошел почти вплотную к краю холста.       — Художники всегда были тщеславны. Они любят оставлять после себя подписи, наброски, незавершенные работы, но Эдмунд Вейн был другим. Он ненавидел выставлять свои черновики напоказ. Говорил, что настоящий портрет рождается только тогда, когда художник узнает о человеке то, чего не знает никто другой.       — Где он работал? — спросила я.       Старик задумчиво помолчал.       — В старой мастерской возле северной башни. Очень давно там преподавали основы магической живописи, но потом класс закрыли. Говорили, крыша стала протекать, потом, что стены напитались какой-то неудачной магией, а спустя несколько лет про мастерскую просто забыли.       Он опустил взгляд.       — Хотя… не совсем забыли.       — Что вы имеете в виду?       Портрет старика посмотрел куда-то в сторону, словно опасался, что его услышат другие.       — Иногда ночью там загорается свет.       Ветер снова прошелся по галерее, и старые факелы тревожно дрогнули. Я почувствовала, как Оминис слегка придвинулся ближе.       — Вы сами это видели? — спросил Оминис.       — Нет, — ответил старик. — Я всего лишь портрет. Но портреты разговаривают друг с другом гораздо больше, чем думают люди. Даже через несколько этажей. Особенно по ночам, когда замок затихает. — Он неожиданно понизил голос. — И еще они рассказывают, что иногда по старым лестницам поднимается человек с фонарем. Он приходит к запертой двери мастерской, долго стоит перед ней, а потом исчезает прежде, чем кто-нибудь успевает его окликнуть.       Я уже открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, но старик вдруг резко отвернулся и сел обратно в кресло.       — А теперь уходите.       — Но…       — Уходите! — повторил он неожиданно сурово. — Мне больше нечего сказать.       Мы с Оминисом переглянулись.       И только когда мы уже почти дошли до конца галереи, за нашими спинами вновь прозвучал голос старого портрета — тихий, почти растворившийся в шуме ветра:       — И никогда не смотрите в зеркало, которое висит в мастерской.       Я остановилась.       — Почему?       Ответа не последовало.       Когда я осторожно обернулась, старик уже мирно спал в своем кресле, сложив руки на груди, а остальные портреты занимались своими обычными делами, будто никакого разговора и не было.

***

      Мы молча шли по ночному Хогвартсу. Замок жил своей особенной жизнью. Где-то далеко хлопнула дверь, по одной из лестниц неспешно прогрохотали тяжелые рыцарские доспехи, меняя место дежурства, а за высокими окнами башен ветер гонял над Черным озером низкие клочья тумана, похожие на призрачные паруса.       Я так глубоко задумалась, что не сразу заметила: Оминис до сих пор держит меня за руку и не отпускает. Наверное, в другое время я бы обязательно смутилась, но сейчас это казалось удивительно естественным. После пустого портрета, человека без лица и шепота, который мы слышали, его тепло ощущалось почти как защита.       — Ты опять молчишь, — сказал Оминис.       — Думаю.       — О расследовании?       — И о нем тоже.       Он тихо усмехнулся.       — Тогда я заранее сочувствую этому художнику. Потому что, судя по тому, что я успел узнать о тебе за последнее время, ты не успокоишься, пока не перевернешь вверх дном весь Хогвартс.       Я подняла на него взгляд.       — Вообще-то я собиралась просто написать статью для школьной газеты.       — И как? Получилось?       Я невольно рассмеялась.       — Пока получается, что я ночью бегаю по заброшенным коридорам с юношей из девятнадцатого века, разговариваю с портретами и ищу художника, который, возможно, умер сто лет назад.       Оминис сделал вид, что задумался.       — Знаешь… для обычной статьи это действительно многовато.       Я тихо фыркнула, и тревога немного отступила. Но лишь на несколько секунд, потому что, когда мы проходили мимо высокого стрельчатого окна, я случайно взглянула на темное стекло, в котором отражался коридор позади нас.       Мы были не одни.       В отражении, на расстоянии нескольких шагов, неподвижно стоял высокий человек в длинной черной мантии. Его лицо по-прежнему скрывала густая тень.       Я резко обернулась. Коридор был пуст. Только холодный сквозняк шевелил старые гобелены на стенах.       — Что такое? — сразу спросил Оминис, почувствовав, как я остановилась.       Я медленно перевела взгляд обратно на окно. Теперь в нем отражались только мы.       Я хотела сказать, что мне показалось, что это была игра света, усталость или слишком богатое воображение после бессонной недели, но в последний момент промолчала, потому что на запотевшем стекле, прямо там, где секунду назад стояла темная фигура, медленно проступали буквы, словно кто-то невидимый выводил их кончиком холодного пальца.       «Не ищите Вейла. Он уже найден».       Я застыла, не в силах отвести взгляд. Буквы были неровными, и все же в них ощущалась пугающая уверенность, словно тот, кто оставил это послание, ни секунды не сомневался, что мы его увидим. Тонкие линии медленно проступали на запотевшем стекле одна за другой, а затем так же медленно начали исчезать, растворяясь в холодной влаге ночного воздуха.       — Ровена?.. — тихо позвал Оминис.       Я вздрогнула.       — На окне… только что появилась надпись.       — Что там?       — «Не ищите Вейла. Он уже найден».       Оминис долго молчал.       — Это не похоже на угрозу, — наконец произнес он. — Скорее… на предупреждение.       Я нервно усмехнулась.       — Очень утешительно. Нас предупреждает неизвестно кто о человеке, который исчез больше ста лет назад, а перед этим мы встретили незнакомца без лица и поговорили с портретами.       — Если честно, — задумчиво ответил Оминис, — меня сейчас больше беспокоит другое.       — Что именно?       Он слегка нахмурился, словно прислушиваясь к чему-то, что могла уловить только его необычайно тонкая чувствительность.       — Тот человек в галерее… Когда он заговорил с портретом, мне показалось, что его голос был обращен не только к нему. Будто он знал, что мы рядом.       От этих слов мне стало совсем не по себе.       Я еще раз посмотрела на стекло. Надпись исчезла без следа. За окном медленно кружился туман, затягивая внутренний двор Хогвартса молочно-белой дымкой, и старые башни, освещенные редкими огнями, походили на огромные надгробия какого-то давно исчезнувшего мира.       — Знаешь, — тихо сказала я, — профессор Макгонагалл была права. В Хогвартсе действительно есть тайны, о которых не пишут ни в одном учебнике.       — И ты, разумеется, решила найти их все?       Я повернулась к нему и улыбнулась.       — Хотя бы самые интересные.       Он покачал головой с тем особенным выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он понимал, что спорить со мной совершенно бесполезно.       — Боюсь, мисс Нотт, однажды ваша любовь к расследованиям доведет вас до беды. И меня тоже, потому что я не оставлю вас одну.       Я почувствовала, как щеки предательски вспыхнули.

***

      Я почти всю ночь писала статью об этом деле, и уже в семь утра она лежала на столе у Лавлейса Забини. Он удовлетворенно кивнул, когда ее прочел и сказал, что будет ждать продолжение. После этого я решила пойти позавтракать, а затем отправиться в библиотеку, чтобы найти все, что только возможно, об Эдмунде Вейне. Однако уже за завтраком выяснилось, что мои планы придется немного изменить. Стоило мне войти в Большой зал, как я сразу заметила необычное оживление. За столами тихо переговаривались студенты, кто-то оглядывался на преподавателей, а несколько старшекурсников из Когтеврана так увлеченно спорили, что даже забыли о еде. Я как раз собиралась спросить у Лоркана, что произошло, когда над моей головой пролетела школьная сова и с неожиданной точностью уронила мне прямо в тарелку аккуратно свернутый кусок пергамента.       — Осторожнее! — возмутилась я, стряхивая овсянку с письма.       На обратной стороне стояла всего одна буква.       «V».       У меня похолодели руки. Я быстро развернула записку. Внутри не было ни подписи, ни обращения. Только одна короткая строчка, написанная тем же аккуратным каллиграфическим почерком, который я уже видела на найденном ночью клочке пергамента.       «Если хотите узнать правду о художнике, ищите не его работы, а его мастерскую. Сегодня. До полуночи».       Я перечитала послание дважды.       — Что случилось? — тихо спросил сидевший рядом Оминис, сразу уловив перемену в моем настроении.       Я молча вложила записку ему в руку. Он медленно провел пальцами по бумаге, словно пытался почувствовать не только шероховатость старого пергамента, но и отпечаток человека, который его держал.       — Это тот же почерк? — спросил он.       — Кажется, да.       Оминис помолчал.       — Ровена… а ты уверена, что эту записку написал не тот, кто вчера стоял возле портрета?       Я открыла было рот, чтобы ответить, но неожиданно вспомнила еще одну странную деталь.       Вчера вечером, когда я подняла с пола старый серебряный карандаш с выгравированной буквой «V», я машинально убрала его в карман мантии. Ночью, вернувшись в башню, я хотела еще раз внимательно его рассмотреть, но карандаша там уже не было. Он исчез. Я была совершенно уверена, что не теряла его. Более того, я отчетливо помнила, как несколько раз касалась его сквозь ткань мантии, пока мы с Оминисом возвращались через замок.       Но теперь карман был пуст.       Я медленно подняла взгляд на высокий преподавательский стол.       Профессор Макгонагалл спокойно разговаривала с профессором Уайттом. Студенты смеялись, совы носились под заколдованным потолком, за окнами начинался обычный хогвартский день.       И только у меня не проходило странное чувство, что кто-то наблюдает словно из-за тонкой, почти невидимой границы, отделяющей привычный мир от чего-то другого, древнего и терпеливого, что долгие годы ждало человека, готового снова открыть запертую дверь старой мастерской…       Записка лежала в кармане мантии и словно жгла ткань. Несколько раз я ловила себя на том, что машинально проверяю, на месте ли она, будто боялась, что и этот клочок пергамента исчезнет так же бесследно, как старый карандаш. Оминис тоже был непривычно молчалив. Иногда мне казалось, что он хочет меня отговорить, но каждый раз он только едва заметно улыбался той своей тихой, немного печальной улыбкой, которая означала одно: он уже понял, что спорить бесполезно.       После занятий мы почти одновременно оказались в библиотеке.       Я заняла дальний стол у окна, где обычно работали только старшекурсники и особо увлеченные исследователи, и начала просматривать каталоги старых школьных помещений. Меня интересовала не биография Эдмунда Вейна — я уже почти перестала верить, что найду ее в обычных книгах, а сама мастерская. Если неизвестный написал правду, значит, искать нужно было именно там.       Через час бесплодных поисков я уже готова была признать поражение, когда Оминис неожиданно коснулся пальцами одного из раскрытых передо мной реестров.       — Здесь, — тихо сказал он.       Я опустила взгляд. Это был инвентарный список помещений Хогвартса почти столетней давности. Большая часть записей касалась обычных классов, кладовых и кабинетов преподавателей, но почти в самом конце страницы, написанная другим почерком и более темными чернилами, стояла короткая пометка:       «Северная художественная мастерская. Помещение опечатано по распоряжению директора. Вход запрещен без особого разрешения».       И дата. Она совпадала с годом исчезновения Альдрика Вейла.       Я быстро перевернула страницу. Следующая оказалась вырвана, но не аккуратно, как это делают библиотекари, удаляя испорченный лист, а грубо, с неровными краями, словно кто-то очень торопился. Я почувствовала, как внутри снова просыпается знакомый азарт.       — Вот оно.       — Что?       — Кто-то не просто пытался скрыть исчезновение профессора Вейла, он старался, чтобы никто и никогда не заинтересовался этой мастерской.       Оминис задумчиво кивнул.       — Тогда сегодня вечером мы туда идем.

***

      К полуночи Хогвартс погрузился в привычную для себя тишину. Только старые часы где-то в глубине замка отсчитывали время глухими ударами, да ветер скользил вдоль бойниц, наполняя коридоры тихим, почти человеческим шепотом. Дорогу к северной башне мы нашли неожиданно легко. Словно сам замок, столько дней скрывавший свою тайну, наконец решил немного помочь.       Последняя лестница вывела нас к узкому коридору, которого я никогда прежде не замечала. Здесь не было факелов, только лунный свет, проникавший сквозь высокие окна и ложившийся на пол длинными серебристыми полосами.       В самом конце коридора находилась старая дубовая дверь с потускневшей бронзовой табличкой.       На ней еще можно было разобрать полустершиеся буквы.       «Мастерская магической живописи».       Я осторожно коснулась ручки. Заперто.       — Отойди, — тихо сказал Оминис.       Он вытащил палочку и провел ею по старому замку. Несколько секунд ничего не происходило, а потом где-то внутри двери тихо щелкнул древний механизм, словно столетия ожидания наконец закончились. Дверь медленно приоткрылась.       Изнутри пахнуло пылью, старым деревом, засохшими красками и чем-то еще тонким, едва уловимым запахом высохшего льняного масла, который часто остается в давно заброшенных художественных мастерских.       Помещение оказалось гораздо больше, чем я ожидала. Под высоким потолком темнели деревянные балки, вдоль стен стояли накрытые тканью мольберты, а у дальнего окна виднелся огромный рабочий стол, заваленный коробками, банками с кистями и пожелтевшими свитками.       Казалось, художник просто вышел на минуту и вот-вот вернется. Я медленно прошлась вдоль комнаты, проводя пальцами по спинкам старых стульев и вдруг остановилась.       В центре мастерской, накрытое темным покрывалом, стояло что-то большое. Сердце забилось быстрее. Я осторожно потянула ткань на себя и покрывало с тихим шелестом упало на пол.       Под ним оказался портрет. Совершенно законченный портрет молодого мужчины лет тридцати пяти в преподавательской мантии. Темные волосы, усталый взгляд, тонкие черты лица…       — Это он, — прошептала я. — Альдрик Вейл.       Оминис подошел ближе.       — Ты уверена?       — Да… наверное.       И в этот момент произошло нечто странное. Изображение на портрете медленно моргнуло.       Я вскрикнула и отшатнулась.       Мужчина на холсте повернул голову и посмотрел прямо на меня. Несколько долгих секунд он молчал, будто сам не верил, что снова видит живых людей. Потом очень тихо спросил:       — Какой сейчас год?       Я сглотнула.       — Две тысячи двадцать пятый.       На его лице появилось выражение, которое невозможно было спутать ни с чем другим. Глубокая, бесконечная усталость человека, который слишком долго чего-то ждал. Он медленно закрыл глаза.       — Значит… получилось.       Я осторожно сделала шаг вперед.       — Вы… профессор Альдрик Вейл?       Он покачал головой.       — Нет. Уже нет. Я всего лишь память о нем.       — Что произошло?       Портрет долго молчал.       — Эдмунд Вейн был величайшим художником своего времени. Он верил, что магические портреты — это не просто изображения, а сосуды для человеческой памяти. Он хотел научиться сохранять в них не часть личности, как делали все мастера, а человека целиком.       Я замерла.       — Он проводил эксперименты?       — Да. И я… согласился помочь ему. Мы были друзьями.       Голос портрета становился все тише.       — Он создал заклинание, которое должно было оставить в холсте точную копию моего сознания. Но что-то пошло не так. Магия связала нас слишком крепко. Когда ритуал завершился… часть меня осталась здесь.       Я вспомнила пустой портрет в галерее.       — Поэтому он был пустым?       — Потому что настоящий портрет находился здесь, — тихо ответил Альдрик. — А в галерею повесили пустую оболочку. Директор испугался того, что произошло. Он не хотел уничтожать работу Вейна, но еще больше боялся, что кто-нибудь узнает правду. Поэтому мастерскую закрыли, документы убрали в архивы, а историю превратили в школьную легенду.       — А Эдмунд Вейн?       На лице портрета появилась грустная улыбка.       — Он пытался исправить свою ошибку. Каждый вечер приходил к пустому портрету и надеялся вернуть меня назад. Но чем больше времени проходило, тем слабее становилась связь. В конце концов он понял, что уже ничего не изменит.       Я вспомнила человека в капюшоне.       — Мы видели кого-то возле портрета. Это был он?       Портрет покачал головой.       — Нет. Эдмунд умер много лет назад.       Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки.       — Тогда кто это был?       Альдрик посмотрел куда-то мимо нас.       — Иногда память не хочет умирать. Особенно если ее слишком долго удерживали магией. То, что вы видели… всего лишь эхо. Отголосок его последних попыток вернуть друга обратно.       В мастерской стало очень тихо. За окнами завывал ветер, а лунный свет ложился на старый портрет так мягко, что казалось, будто фигура на холсте вот-вот снова растворится в красках. Я медленно достала из кармана записную книжку, ту самую, куда записывала пометки для статей.       Потом посмотрела на Альдрика Вейла.       — Если я расскажу правду… вас снова будут искать.       — Нет, мисс Нотт. Правду рассказывать не нужно.       Я удивленно посмотрела на него.       — Но почему?       Он медленно поднял взгляд куда-то поверх наших голов, и мне показалось, будто он смотрит не на потолок мастерской, а в далекое прошлое.       — Потому что это не детективная история о преступлении. Это история о дружбе, которая зашла слишком далеко, и о человеке, который хотел победить время. Иногда легенды нужны именно для того, чтобы хранить чужие ошибки.       Он замолчал, и тишина, опустившаяся на мастерскую, показалась мне чем-то почти материальным, словно она годами копилась под этими высокими сводами, впитывая в себя каждый шепот, каждый вздох и каждое несказанное слово. За мутными окнами медленно кружился предрассветный туман, и его холодные белесые полосы скользили по стеклу так плавно, будто снаружи бродили бесплотные тени, не смевшие переступить порог старого класса. Ветер едва слышно шевелил рассохшиеся рамы, и от этого по комнате пробегал долгий жалобный скрип, похожий на тихий стон старого дома, которому слишком долго приходилось хранить чужую тайну.       — Напишите, что профессор Альдрик Вейл действительно исчез. Что его тайна так и осталась неразгаданной. И что в Хогвартсе есть пустой портрет, которому не стоит верить.       Я почувствовала, как к глазам подступают слезы. Наверное, именно так и заканчиваются некоторые расследования. Не громкими разоблачениями и не пойманными преступниками, а пониманием того, что правда принадлежит не тебе.       Когда мы покидали мастерскую, я в последний раз обернулась. Портрет Альдрика Вейла был неподвижен. Он сидел у окна, сложив руки на коленях, и смотрел куда-то вдаль, туда, где над башнями Хогвартса медленно таял холодный предрассветный туман. А на старом рабочем столе, рядом с засохшими кистями и баночками с краской, лежал черный серебряный карандаш с выгравированной буквой «V». Тот самый, который исчез из моего кармана.       Я уже хотела вернуться за ним, но Оминис вдруг осторожно коснулся моей руки.       — Не надо, — тихо сказал он.       — Почему?       Он слегка улыбнулся.       — Потому что некоторые вещи сами выбирают, когда им пора стать частью истории.       И, сама не зная почему, я послушалась его.       Через три дня в новом выпуске газеты вышла моя статья. Она называлась просто:       «Не верьте пустому портрету».       И в ней не было ни слова о мастерской, о живом портрете или о художнике, который однажды попытался остановить время. Только в самом конце, там, где обычно ставили небольшую авторскую заметку, я позволила себе одну фразу, понятную лишь мне и, возможно, одному старому портрету в забытой северной башне:       «Некоторые люди исчезают не потому, что хотят быть забытыми. Иногда они просто слишком долго остаются чьей-то незаконченной картиной».