Потерянное время Оминиса Мракса

      На то, чтобы сообщить вести профессор Макгонагалл и собрать вещи, у нас ушел час. Благодаря порталу-часам профессора мы прибыли на старую каменную дорогу, ведущую к моему дому, когда вечер уже перешел в ночь. Пахло дождем, мхом, мокрой землей и яблоками, и этот запах, такой древний и родной, ударил мне в сердце с неожиданной силой.       Перед нами, возвышаясь среди мертвенно-бледного тумана, стояло поместье Ноттов. Его окна светились мягким янтарным светом, а высокие башни терялись в густой дымке, словно сам дом не принадлежал полностью миру живых, а был лишь частью чего-то более древнего, погребенного под веками магии, крови и семейных клятв. Дом всегда действовал на меня одинаково и заставлял чувствовать себя маленькой перед лицом истории своей семьи. Когда мы поднялись по широким ступеням, тяжелые двери распахнулись. На пороге стояли мои родители.       — Ровена, мистер Мракс, — отец приветственно кивнул нам.       Голос отца подействовал на меня как успокоительное, и я радостно улыбнулась.       Мы с Оминисом поднялись по лестнице, и я обняла родителей.       От мамы пахло яблоками и розами, и этот запах всегда был для меня родным. Он всегда означал для меня дом.       Она коснулась моего лица обеими руками, внимательно изучая, словно убеждаясь, что я действительно здесь.       — Пойдемте внутрь, — сказала мама, положив руки мне и Оминису на плечи. — Вы голодны? Мы как раз собирались ужинать.       Мы переступили порог и дом поглотил нас. На ковре у камина лежат наш пес Бобби. Это был пожилой бигль. Приоткрыв один глаз, он приветственно гавкнул и тут же вновь уснул.       Портреты моих предков тут же начали перешептываться, провожая нас взглядами. Я услышала, как прапрадедушка сказал моей прапрабабушке:       — Опять этот Мракс тут.       — Жених, — хихикнула прапрабабушка.       Мы прошли в столовую и сели. Я заняла место рядом с Оминисом, чувствуя одновременно странное спокойствие и почти детское волнение. Чем ближе подходил момент разговора об артефакте, тем сильнее сердце билось в груди. Напротив нас сели родители.       Отец выглядел непривычно серьезным даже для себя. Обычно в его глазах всегда жила легкая ирония, почти насмешливый блеск человека, который слишком много видел, чтобы принимать мир чересчур всерьез, но сейчас он был сосредоточен настолько, что почти не прикасался к еде.       Мама, напротив, сохраняла мягкое внешнее спокойствие, но я слишком хорошо знала ее, чтобы не замечать скрытого беспокойства. Она время от времени переводила взгляд с меня на Оминиса и обратно, словно мысленно пытаясь оценить, насколько опасным может стать то, что мы собирались сделать.       Несколько минут за столом слышался только тихий звон приборов да шелест ветра за окнами.       Наконец отец отложил нож.       — Итак, — произнес он негромко, но его голос, глубокий и ровный, мгновенно заполнил весь зал, — думаю, пора говорить серьезно.       Я невольно выпрямилась.       Оминис слегка повернул голову к нему.       — Артефакт готов? — спросил он.       Отец коротко кивнул.       — Да. Настолько, насколько это вообще возможно. Завтра с утра мы начнем.       — Почему не сегодня? — насторожилась я. — Мы так спешили сюда…       — Такая магия лучше всего работает в светлое время суток, ночь ее словно делает слабее, — пояснил отец. — Да и на свежую голову воспринимать информацию будет проще.       Я кивнула и посмотрела на Оминиса. Его лицо было совершенно спокойно.       — Ровена, ты помнишь тот день? — спросил отец.       Я кивнула. Как я могла забыть? Это ведь было всего полмесяца назад. Темный лес. Холод. Зеленые вспышки и юноша, лежащий на земле.       Отец продолжил:       — У меня есть предположение. И, если мои расчеты верны, человек, которого ты слышал, Оминис, не был живым магом.       У меня пересохло во рту.       — Тогда кем он был?       — Это нам еще предстоит узнать.       После ужина мы разошлись по комнатам. Оминиса вновь поселили в той же, что и в первый его приход. Это знание не давало мне спокойно готовиться ко сну. Все время, пока я принимала ванну, переодевалась и расчесывала волосы, мои мысли скакали от воспоминаний о поцелуях в библиотеке и ужасом перед тем, что мы увидим завтра.       Я долго лежала в постели, глядя в потолок, и понимая, что уснуть не смогу. Мысли кружились в голове слишком тревожно и слишком настойчиво, чтобы сон мог добраться до меня.       Я резко села на кровати.       Хватит. К Мерлину все это!       Я накинула теплую шаль поверх ночной рубашки и босиком вышла в коридор.       Полированный деревянный пол был холодным, но теплый ковер смягчил это ощущение. Старые бра на стенах горели приглушенно, золотистый свет ложился на панели темными медовыми пятнами. Дом спал. Где-то далеко тикали часы, ветер едва слышно касался оконных стекол, а пол под моими ногами тихо поскрипывал, будто поместье узнавало меня по шагам и не возражало против моей маленькой ночной тайны.       Когда я подошла к двери комнаты Оминиса, сердце вдруг забилось так сильно, что я замерла, прижав ладонь к груди. Что ему сказать?       «Оминис, сегодня ночью я хочу быть с тобой»?       Я тихо постучала. Его спокойный и тихий голос, с легкой хрипотцой, раздался почти сразу:       — Заходи, Ровена.       Что-то теплое и болезненно-нежное разлилось у меня внутри, и я осторожно открыла дверь.       Комната встретила меня мягким золотистым светом. Просторная, тихая, почти нереально спокойная, она выглядела так, словно была создана не для сна, а для долгих вечеров, наполненных мыслями и разговорами. Серебряные звезды на потолке мягко мерцали.       Оминис сидел в темно-зеленом кресле у окна. На его губах появилась едва заметная улыбка.       — Я ждал тебя, — мягко произнес он.       Я подошла ближе.       — Ты правда думал, что я приду?       Он слегка наклонил голову.       — Нет. Но очень надеялся.       Этого оказалось достаточно, чтобы вся моя показная уверенность исчезла. Я остановилась рядом с его креслом. Это расстояние было одновременно ничтожным и мучительно огромным, оно было наполнено напряжением, от которого воздух между нами становился густым и почти осязаемым.       — Мне не спится.       — Из-за завтра?       — Да… и нет, — я закусила губу.       Оминис не торопил. Он вообще редко торопил меня, и в этом было что-то особенное, словно он всегда позволял словам прийти самим.       Наконец я выдохнула:       — Мне страшно.       Он встал с кресла и медленно поднял руку. Оминис всегда двигался так, будто чувствовал пространство иначе, чем все остальные. Его пальцы легко коснулись моей щеки. Такие теплые… Я всегда поражалась тому, как он касался меня. Не так, как зрячие люди, которым достаточно одного взгляда, чтобы узнать черты лица. Оминис будто заново изучал меня каждый раз. Я рвано выдохнула и прижалась к его руке.       — Мне тоже, — тихо признался он.       Я застыла.       — Правда?       Он горько усмехнулся.       — Ровена… завтра я вновь увижу день, который изменил всю мою жизнь.       Пальцы скользнули к моей шее и по мне пробежала приятная дрожь.       — И я боюсь не прошлого, — прошептал он едва слышно. — Я боюсь того, что почувствую, когда снова услышу тебя.       Что-то внутри меня болезненно сжалось. Я подняла ладонь и накрыла его руку своей.       — Оминис…       Он сделал шаг ближе, и я почувствовала его дыхание на своем лбу.       — Я вижу мир не глазами, — произнес он тихо, — я ощущаю мир звуком, запахом, прикосновениями...       Его ладонь поднялась выше и большой палец замер напротив моих губ. Я чуть подалась вперед и мягко поцеловала его.       — Я не помню, как выглядел лес в тот день, но я помню твой голос.       Оминис обвел пальцем мою нижнюю губу и слегка надавил. Я учащенно задышала. Грудь распирало от чувств и эмоций. Несколько секунд я просто смотрела на него, а потом тихо, почти шепотом спросила:       — Можно… я останусь?       Он замер. Я почувствовала, как изменилось его дыхание.       — Остаться?       Щеки вспыхнули.       — Просто… спать здесь. С тобой.       Тишина длилась всего пару секунд, но мне она показалась вечностью. А затем он очень тихо выдохнул:       — Ровена…       В его голосе было столько нежности, что сердце сжалось.       — Если ты сейчас не перестанешь говорить таким тоном, я решу, что это сон.       Я фыркнула.       — Значит, не возражаешь?       Он наклонился ближе, почти касаясь лбом моего.       — Возражаю только против одного.       — Против чего?       На его губах появилась мягкая улыбка.       — Против того, что ты спрашиваешь.       И тогда я сама сократила последние миллиметры между нами. Поцелуй получился жадным и стремительным, словно Оминис был водой, а я путником в пустыне. Я запустила ему пальцы в волосы и, толкнув в кресло, мягко опустилась сверху. Колени Оминиса показались мне самым удобным местом на свете, словно мое место было именно здесь. Я оказалась так близко, что чувствовала своей грудью как быстро он дышит. Он слегка прикусил мою нижнюю губу и его язык оказался у меня во рту, а ладони медленно пробирались под мою ночнушку к бедрам. Я слегка поерзала и Оминис тихо застонал. Он откинул голову на кресло, и я покрыла поцелуями его подбородок. Оминис улыбнулся и резко вдохнул. Его руки на моих бедрах сжались чуть крепче, а затем он поцеловал меня так, словно слишком долго запрещал себе это. Глубже, со всей накопившейся тоской, ревностью, страхом потерять и болезненной потребностью убедиться, что я действительно здесь. Внутри меня вспыхнула горячая волна, когда его язык вновь оказался внутри. В этом поцелуе больше не было недосказанности, только чувства, которые слишком долго прятались за взглядами, недомолвками, случайными прикосновениями и ночными разговорами.       Я шире развела колени, давая его рукам доступ к тому, к чему он так стремился, и когда наконец его ладони прикоснулись ко мне, не смогла сдержать тихого стона. Ночнушка задралась до талии. Это ощущалось так правильно. Я с трудом открыла глаза и посмотрела на Оминиса. Его щеки слегка порозовели, губы опухли, на голове был беспорядок, который устроила я, и совершенно беззастенчиво этим гордилась.       — Я люблю тебя, — прошептала я на грани. — Я люблю тебя, Оминис Мракс.       Он надавил пальцами на самое чувствительное место моего тела, и я задрожала сильнее. Сдерживать звуки становилось все труднее, и словно почувствовав, что я близка к обрыву, Оминис прижал меня за талию ближе к себе и прижался губами к моим губам. Я обвила обеими руками его шею, прижимаясь еще ближе и дрожа всем телом. Бедрами я чувствовала, как сильно Оминис хочет меня. Когда поцелуй стал еще глубже, время словно потеряло смысл, остались только прикосновения и горячая волна, унесшая меня на вершину. Это было головокружительное чувство, будто весь мир со своими тайнами, древними проклятиями, путешествиями во времени и семейными секретами внезапно перестал существовать, сузившись до размеров рук Оминиса Мракса.       Я обессиленно опустила голову ему на плечо.       — Никогда не испытывала этого так сильно, — прошептала я.       — Ты уже делала это раньше? — тяжело дыша спросил Оминис.       — Да, с Оливером. Но тогда все было иначе. Не так…ярко и приятно.       Оминис тихо хмыкнул и вдруг, подхватив меня, поднялся. Я обхватила его обеими ногами, остро чувствуя его горячее желание. Сделав несколько шагов до кровати, Оминис мягко опустил меня и хотел было выпрямиться, но мои ноги все еще обхватывали его бедра, и я прижала его к себе. Он оказался именно там, где я и хотела, и это заставило меня тихо и рвано выдохнуть.       — Это я тоже уже делала, — с намеком прошептала я, слегка ерзая и давая ему понять, что готова.       Он слегка двинулся, и даже через брюки я почувствовала тепло и его готовность. Чуть шире разведя ноги, я захныкала. Если он сейчас же не сделает меня своей, я умру.       — Но этого не делал я, — прошептал Оминис, слегка надавливая бедрами.       — Я тебя научу, — с порочной улыбкой прошептала я. — Доверься мне.       — После этого, я обязан буду на тебе жениться, — прошептал он еще тише.       Вместо ответа я задрала ночнушку еще выше, а затем и вовсе откинула ее. Взяв руку Оминиса, я осторожно приложила ее к своей груди. Он резко вздохнул и дернулся, от чего застонала уже я. Мягко сжав мою грудь, Оминис опустился к моей шее и поцеловал ее. По телу вновь пробежали мурашки.       — Ты такая красивая, Ровена, такая теплая и мягкая — прошептал он, поднимаясь выше и останавливаясь у моего рта. — Я не верю, что заслужил тебя.       Нет, это я не заслужила тебя.       Рука Оминиса опускалась все ниже, пока губы продолжали целовать меня. В этом поцелуе было его признание, его слабость и сила, его готовность и поражение перед собственными чувствами. Когда сил терпеть больше не осталось, я показала ему, что такое настоящая взрослая любовь, и когда мы наконец отстранились друг от друга, Оминис коснулся моего лба своим.       Он накрыл меня тяжелым одеялом, под которым оказалось тепло и почти невозможно уютно.       Я лежала, слишком остро ощущая последствия близости, тепло его тела, запах древесины, пергамента и чего-то неуловимо его собственного. Я чувствовала себя кошкой, наевшейся сливок. Оминис очень осторожно обнял меня со спины. Словно боялся причинить мне боль. Но больно не было. Он был очень нежен и нетороплив, позволяя мне привыкнуть к его телу, и очень скоро я расслабилась.       Его рука легла поверх моей талии, дыхание коснулось моих волос. Оминис вдохнул мой запах.       — Теперь я на тебе женюсь, Ровена.       Я довольно рассмеялась и погладила его руку, лежащую на моей талии. Над нами тихо мерцали серебряные звезды, за окном ветер шелестел ветвями старого леса. Дом спал и мир словно замер. Я чувствовала себя счастливой.       — Ровена?       — Мм?       Его голос был сонным и тихим.       — Спасибо, что научила меня.       Я переплела наши пальцы.       — Спасибо, что разрешил научить тебя.       Он улыбнулся, я почувствовала это даже не смотря на него.       Я уже почти провалилась в сон, когда вдруг услышала его едва различимый шепот у самого уха.       — Знаешь…Теперь я понимаю, почему люди не боятся темноты, когда любят.       Сердце пропустило удар. Я медленно повернулась к нему. Даже в полумраке его незрячие глаза казались удивительно красивыми, такие серебристые, спокойные, глубокие, словно хранившие собственное ночное небо.       Я с любовью коснулась его щеки.       — Почему?       Оминис улыбнулся той редкой, настоящей улыбкой, которую показывал только мне.       — Потому что рядом появляется человек, который становится твоим светом.       И в ту ночь, засыпая в его объятиях под мерцанием нарисованных звезд, я перестала бояться завтрашнего дня.

***

      Оминис не понял, в какой момент тишина комнаты сменилась холодным сквозняком катакомб.       Сначала пришли звуки: капли воды, срывающиеся с каменных сводов, далекий треск факелов, шорох мантии по каменному полу. Оминис узнал это место прежде, чем успел осознать, где находится. Склеп, катакомбы и тот самый проклятый подземный зал, в котором когда-то треснула их с Себастьяном дружба.       А затем прозвучал до боли знакомый голос.       — Ты не понимаешь, Оминис. Даже во сне он узнал бы этот голос среди тысячи других. Его голос был живым, горячим, полным той опасной убежденности, которая всегда пугала Оминиса сильнее любого темного заклинания.       Он чувствовал Себастьяна так же ясно, как чувствуют огонь, стоя слишком близко к пламени, в напряжении его дыхания, в дрожи воздуха от магии, уже собиравшейся вокруг палочки, в той страшной, знакомой смеси отчаяния и одержимости, которая в последние месяцы стала неотделима от него. Себастьян стоял напротив напряженный и опасный.       — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — холодно ответил Оминис. — И именно поэтому говорю тебе остановиться.       Себастьян резко выдохнул.       — Остановиться? — в его голосе прозвучал нервный смех. — Остановиться, когда я наконец нашел способ помочь Анне?       Имя его сестры повисло между ними тяжелым грузом. Оминис сжал пальцы. Он знал этот тон друга и помнил, что за ним всегда следовало.       — Темная магия не лечит, Себастьян.       — Откуда тебе знать?!       Слова ударили как плеть. Себастьян сделал шаг вперед и его дыхание стало рваным.       — Ты не видел, как ей больно! Ты не слышал, как она кричит по ночам!       — Я слышал.       — Нет! — голос Себастьяна сорвался. — Нет, Оминис, ты слышал звуки! А я видел, как она умирает!       Эхо прокатилось по каменному залу, ударилось о стены и вернулось искаженным, будто сам воздух отказывался принимать эту ярость. Этот спор мог продолжаться вечно, но вдруг Оминис почувствовал, что между ними кто-то есть. Он резко повернул голову. Он почувствовал сладковатый запах яблок, старой бумаги и чернил. Услышал легкий шорох ткани и учащенное дыхание. Ровена.       Слишком реальная, слишком живая.       — Себастьян, прекрати, — тих попросила она и ее голос дрогнул от боли. — Это не поможет Анне.       Несколько секунд Себастьян молчал, но когда он заговорил снова, в его голосе уже не осталось прежнего человека. Осталась только одержимость.       — Ты ничего не понимаешь! Вы оба не понимаете!       Магия вокруг него вспыхнула. Оминис ощутил ее, как ощущают удар молнии прежде, чем слышат гром. Это была темная, жестокая, запретная магия.       Он похолодел.       — Себастьян, опусти палочку! — резко крикнул Оминис.       Но друг уже не слышал или не хотел слышать.       — Все это ради Анны! — закричал он.       В его голосе звучали отчаяние, ярость и безумная надежда человека, который убедил себя, что цель оправдывает средство.       Оминис шагнул вперед, но было слишком поздно. Он не успеет помочь.       Он почувствовал движение палочки, всплеск магии и смертельный холод, и услышал слова, от которых кровь застыла в жилах.       — Авада Кедавра!       Он не видел зеленую вспышку, но знал, что она была. И в ту же секунду воздух пронзил звук. Это был почти нечеловеческий разрез воздуха, будто сама ткань мира на мгновение рвалась.       — РОВЕНА!       Он ринулся вперед, руки схватили пустоту, но затем он почувствовал тепло ее тела. Он поймал ее, он успел.       Но мир замер. Оминис упал на колени вместе с Ровеной. Его ладони дрожали, когда он касался ее лица, щек, волос и шеи. Он пытался нащупать пульс, но его не было. Он не успел…       — Нет…, — его голос сломался. — Нет, нет, нет…       Это было невозможно. Невозможно.       — Ровена…       Он трясся всем телом, пальцы отчаянно скользили по ее лицу.       — Пожалуйста…       И тогда пришел настоящий ужас. Внутри поселилась пустота, какая бывает после потери единственного человека, рядом с которым твоя собственная вечная ночь переставала быть ночью.       Он закричал.       Крик вырвался из груди так резко, будто разорвал его изнутри.       — РОВЕНА!       И резко проснулся. Несколько секунд он не понимал, где находится. Все тело было мокрым от холодного пота, а сердце билось так, словно пыталось проломить грудную клетку. Рядом шевельнулось что-то теплое и мягкое.       — Оминис?       Ровена. Живая, настоящая, его Ровена.       Ее ладони коснулись его лица.       — Оминис, что случилось?       Он не ответил, только резко притянул ее к себе так крепко, словно боялся, что если ослабит объятие хоть на секунду, она исчезнет.       Девушка замерла от неожиданности.       — Оминис…       Он уткнулся лицом ей в плечо, его дыхание было рваным и неровным. Ровена наверняка чувствовала, как все его тело дрожит.       Она осторожно обняла его в ответ, проводя пальцами по его волосам, и мягко поцеловала в макушку.       — Я здесь, — прошептала она. — Слышишь? Я здесь.       Оминис молчал долго. Наконец, голосом настолько тихим, что она едва расслышала, он произнес:       — Мне приснилось, что я не успел тебя спасти.       Она чуть отстранилась и коснулась ладонями его лица.       — Это был только сон.       Он покачал головой.       — Нет, — тяжело выдохнул он. — Не совсем. Я уже переживал это, только тогда там была не ты. Но теперь… — его голос дрогнул. — Самое страшное… что во сне я не смог спасти тебя, не смог спасти человека, которого люблю больше всего на свете. Ровена, если с тобой что-то случится… Я не знаю, как смогу жить дальше.       Ровена медленно прижалась своим лбом к его.       — Тогда запомни, — прошептала она, — тебе не придется спасать меня от всего мира в одиночку, — она взяла его ладонь и прижала к своей теплой мягкой груди. — Я здесь. Я жива. И я с тобой.       Оминиса пугала та гамма чувств, что он испытывал к Ровене Нотт. Он не понял в какой момент полюбил ее. Это произошло незаметно и совершенно неожиданно. Но еще ни одно живое существо он не любил и не ценил так сильно, как эту невозможную девушку. Она отличалась от девушек его времени, но и на девушек своего была мало похожа. Она просто была собой. И он любил ее до мурашек, до замирания сердца, до ужаса.       Лишь спустя долгие секунды его дыхание начало выравниваться, но даже тогда он не отпустил Ровену, словно все еще боялся, что стоит закрыть глаза и кошмар вернется.

***

      Утро ворвалось в комнату ярким солнечным светом, словно не понимало, что под этими древними сводами даже рассвет обязан соблюдать тишину. Я проснулась от странного ощущения тепла.       Несколько секунд я лежала неподвижно, все еще балансируя на границе между сновидением и явью, чувствуя мягкость тяжелого одеяла, прохладный воздух комнаты и слабый, едва уловимый аромат кедра, старого дерева и чего-то еще знакомого, почти невыносимо дорогого.       Оминис.       Я медленно открыла глаза.       Серебристый рассвет уже просачивался сквозь тяжелые бархатные шторы, рисуя на стенах призрачные полосы света, и в этом бледном утреннем полумраке я вдруг осознала, что лежу не просто рядом с ним. Я лежала практически на нем.       Моя щека покоилась у него на груди, одна рука была перекинута через его талию, а нога самым бесстыдным образом переплелась с его ногами под одеялом, словно ночью мое тело окончательно решило, что личные границы вещь необязательная.       На короткое мгновение меня охватила паника.       Мерлин.       Я осторожно приподняла голову. Оминис спал, или, по крайней мере, мне так показалось.       Его лицо в утреннем свете казалось непривычно беззащитным. Обычно в чертах Оминиса всегда присутствовала собранность и почти незаметное напряжение, выработанное годами, внутренняя настороженность человека, привыкшего существовать в мире, который постоянно требует от него усилия. Но сейчас этого не было. Темные ресницы замерли, светлые волосы растрепались, губы были слегка приоткрыты, а дыхание было глубокое, ровное.       Я с улыбкой замерла, рассматривая его.       Я рада, что после вчерашнего кошмара ему удалось вновь уснуть. Осторожно приблизившись, я мягко поцеловала его губы. Он тихо застонал и что-то проворчал. Я рассмеялась и, еще раз чмокнув его, растрепала волосы. Его руки мягко поймали меня в уютный капкан, и я рассмеялась еще громче.       — Я бы хотел каждое утро просыпаться так, — хрипло и маняще прошептал Оминис.       — Это можно устроить, — захихикала я. — Но сейчас нам пора вставать. Мама и Поппи наверняка приготовили завтрак, и если мы не спустимся, мама поднимется сама. Вот смеху-то будет, застань она нас.       Он чуть повернул голову.       — Тогда, пожалуй, стоит встать. Мы же не хотим, чтобы миссис Нотт увидела нас в таком виде.       Я улыбнулась.       — Согласна.       Но не двинулась и он тоже.       Прошла секунда. Две. Пять. Наконец Оминис заметил:       — Ровена. Ты все еще лежишь на мне, а твои ноги переплетены с моими.       Я сделала вид, что удивилась.       — Правда?       — Да.       — И?       Он слегка сжал мою талию и уголки его губ дрогнули.       — Начинаю подозревать, что вставать ты не собираешься.       Я уткнулась носом ему в шею, скрывая смех.       — Возможно.       Его пальцы медленно скользнули по моей спине и опустились к моим бедрам.       — Опасная стратегия.       — Почему?       Он наклонился ближе.       Его голос коснулся кожи теплым шепотом.       — Потому что после такой ночи у меня слишком мало силы воли, чтобы вести себя как джентльмен.       Я замерла и почувствовала, как щеки начинают гореть.       Он усмехнулся уже открыто впервые с момента пробуждения.       И в этой тихой утренней улыбке было столько тепла, что остатки ночного кошмара наконец полностью рассеялись.

***

      Даже в самые спокойные дни утро в поместье обладало собственной торжественностью, особенной, почти древней гармонией места, в котором магия вплелась в саму архитектуру, в запах дерева, в шелест занавесей и даже в то, как солнечный свет ложился на столовое серебро.       Мы с Оминисом спустились в столовую позже, чем следовало. Настолько позже, что, переступив порог, я сразу ощутила на себе два очень разных взгляда.       Первый был теплым, мягким и почти смеющимся. Мамин.       Второй спокойным, внимательным и слишком понимающим. Папин.       Большая столовая уже была залита бледным утренним светом, проникавшим сквозь высокие окна. За стеклом старый лес стоял неподвижно, окутанный тонкой дымкой утреннего тумана, и казалось, будто сами деревья прислушиваются к тому, что происходит в доме. Длинный стол из черного дуба был накрыт безупречно: серебряные приборы мерцали холодными бликами, фарфор с тонкой серебряной каймой отражал свет, а над чайником лениво поднимался пар, извиваясь в воздухе, словно маленький домашний призрак.       Мама сидела у дальнего конца стола в темно-изумрудном утреннем платье, настолько элегантном, будто собиралась не завтракать, а принимать министерскую делегацию, и держала чашку чая с тем видом, с каким люди держат одновременно и посуду, и власть над всей комнатой.       Отец читал свежий выпуск газеты, но я слишком хорошо знала его, чтобы не заметить легкого движения уголков губ.       Он уже все понял.       Разумеется.       Я почувствовала, как щеки начинают предательски теплеть.       — Доброе утро, — сказала я с той напускной непринужденностью, которая всегда выдавала меня с головой.       Мама медленно подняла взгляд. Ее голубые глаза сначала остановились на мне, потом на Оминисе… затем скользнули вниз. На наши руки. Которые мы, как выяснилось именно в этот катастрофический момент, все еще держали сцепленными.       Я мысленно застонала.       Мерлин.       Оминис, кажется, тоже понял это одновременно со мной, потому что его пальцы едва заметно напряглись, но руку он не отпустил. И это только сильнее заставило меня смущаться.       Мама улыбнулась той самой очень спокойной и одновременно опасной улыбкой.       — Доброе утро, дети.       От слова дети мне захотелось немедленно оказаться в другой стране. Где-нибудь в Японии, а еще лучше в Африке.       Отец аккуратно сложил газету.       — Рад видеть, что ночь прошла… продуктивно.       Я закашлялась.       — Папа!       Он невинно приподнял бровь. Мама отпила чай, явно наслаждаясь происходящим.       — Теодор, не мучай их.       Мама улыбнулась.       — Пока что.       Я потрясенно уставилась на нее.       — Мама!       Она с безмятежным видом поставила чашку.       — Что?       Я медленно опустилась на стул рядом с Оминисом, изо всех сил стараясь сохранить достоинство, которое стремительно покидало меня.       Поппи тихо подала завтрак: теплые булочки с корицей, омлет с травами, мед, джем из черной смородины и ароматный кофе, чей густой, терпкий запах мгновенно сделал утро чуть менее неловким.       Отец посмотрел на нас поверх сцепленных пальцев.       — Итак.             Это короткое слово мгновенно вернуло разговору серьезность.       — Артефакт готов. После завтрака можем начинать.       В столовой будто стало тише. Даже огонь в камине за спиной потрескивал приглушенно, словно не желая мешать. Мама медленно провела пальцем по краю чашки.       Я задумчиво сжала вилку. Совсем скоро мы узнаем, кем был тот незнакомец, что первым нашел Оминиса.       — Когда вы окажетесь внутри воспоминания, будьте внимательны, — продолжил папа.       — К чему? — спросила я, отставляя чашку с кофе.       Он посмотрел прямо на меня.       — Ко всему, что покажется вам неправильным.       Мама тихо добавила:       — Прошлое может показать не только то, что было.       Она поставила чашку и фарфор тихо звякнул.       — Иногда оно показывает то, что хочет быть увиденным.       От этих слов у меня внутри что-то неприятно сжалось. Я вспомнила утренний кошмар Оминиса. Зеленые вспышки. Себастьян. Слишком многое вокруг нас начало касаться памяти прошлого и того, что не желало оставаться мертвым.       Я медленно выдохнула.       Чем дольше длился завтрак, спокойнее текли разговоры и уютнее потрескивал камин, тем отчетливее становилось ощущение, что мой древний любимый дом тоже чего-то ждет. Будто сами стены поместья Ноттов готовились услышать правду о том дне, когда любопытная журналистка встретила слепого юношу из прошлого.

***

      25 сентября 2025 года       Мне казалось, будто я падаю сквозь толщу ледяной воды, слои времени, памяти и чужих воспоминаний, а вокруг меня проносятся сотни теней, лиц, голосов и отрывков разговоров. После того, как артефакт перенес нас в прошлое и зрение вернулось, я сразу поняла, где мы.       Запретный лес.       Он возник вокруг нас так внезапно, что на одно страшное мгновение мне показалось, будто никакого артефакта не было и мы действительно перенеслись в Запретный лес.       Над головой висело тяжелое серое небо. Между древними стволами клубился влажный туман. Черные корни выступали из земли, похожие на скрюченные пальцы мертвецов и воздух был плотным от влаги и запаха мокрой земли, гниющей листвы и темной хвои, а деревья поднимались над нами, как огромные, искривленные временем колонны древнего собора, чьи ветви переплетались так тесно, что небо между ними казалось разорванным на узкие полосы тусклого света.       Ветер шептал в ветвях и это был не обычный лесной шум. Здесь всегда казалось, будто сам лес тихо и злобно разговаривает.       Сердце сжалось от того, что я увидела впереди.       Оминис.       Он лежал на мокрой земле, среди спутанных корней, с бледным лицом и рукой, бессильно вытянутой вперед, словно даже в беспамятстве юноша пытался за что-то ухватиться.       Мое дыхание сбилось. Я помнила, как нашла его, но видеть это спустя время оказалось очень страшно.       Я крепче сжала руку своего Оминиса и он замер. Я почувствовала, как его пальцы невольно дрогнули.       Лес вспыхнул зелеными вспышками. Свет исходил от лежащего на земле Оминиса и был таким ярким, что на секунду я прикрыла глаза. Но когда открыла, свет разорвал тьму, как удары молнии, и из этой болезненно-изумрудной вспышке возникла фигура, окутанная остатками магии, похожими на клубящийся яд.       Это был взрослый мужчина с бледным лицом и холодными глазами.       О, Мерлин.       Его глаза были словно отражение глаз Оминиса. Только древнее и холоднее. Черты лица были слишком резкими, почти мертвыми, словно высеченными из камня. Я сразу поняла, что это был не человек. Вернее, человек, но не живой.       Он медленно склонился над лежащим Оминисом. Его движения были плавными, почти нереальными, как если бы сама ткань времени еще не решила окончательно, позволено ли ему существовать.       — Я слишком долго ждал, чтобы вернуть тебя домой, — прошелестел дух.       Его голос был глубоким и старым, словно шел не из горла, а из каменных стен забытых гробниц.       Но внезапно он замер и резко поднял голову. Его глаза остановились на нас. Словно он видел нас.       Это было невозможно, и все же его взгляд был слишком точным и пронзительным.       Оминис рядом напрягся.       — Он… видит нас.       Дух медленно выпрямился. Зеленые отблески магии все еще стекали по его рукам, словно болотный огонь.       — Разумеется, — его губы дрогнули в холодной и безрадостной улыбке. — Я задавался вопросом, как скоро вы поймете, что я вас зову.       Я сглотнула.       — Вы… Корвин Мракс?       Он посмотрел на меня и холодно кивнул.       — Был когда-то, но теперь я то, что осталось. Остаточная магия артефакта.       Лес вокруг нас словно затих. Корвин опустил взгляд на лежащего Оминиса и в нем впервые промелькнуло что-то человеческое.       — Я услышал пророчество слишком поздно, но решил, что речь идет о моем сыне. Потом, что о внуке. Но годы шли, поколения сменяли друг друга, и я понял, что предсказание все еще ждет своего исполнения.       Корвин внимательно посмотрел на меня.       — Я видел к чему движется мой род. В каждом поколении змея кусает себя за хвост. Гордость обращается в жестокость. Сила в насилие, а верность крови в безумие.       У меня сжалось сердце. Корвин продолжил:       — Я спасал наследника отнюдь не из любви, — Его голос был холоден. — Я спасал свой угасающий род.       Он опустился рядом с бессознательным Оминисом.       — Наследник должен жить.       Несколько мгновений стояла тишина. Корвин вдруг обернулся и посмотрел куда-то вглубь Темного леса. Я услышала тихие шаги. Другая я приближалась с палочкой в руке и любопытством в глазах.       Корвин отступил. Его фигура начинала распадаться, но прежде, чем исчезнуть, он посмотрел на нас в последний раз и сказал то, от чего волоски у меня на руках встали дыбом:       — Оно здесь, и оно ищет вас. Будьте осторожны. Благими намерениями вымощена дорога в ад.       Он исчез в зеленой вспышке и через секунду моя прошлая версия остановилась возле Оминиса.       Что, во имя Мерлина, преследовало нас теперь?       Рядом со мной настоящий Оминис стоял неподвижно. Нам обоим требовалось пару мгновений на том, чтобы осознать сказанное Корвином Мраксом.       — Как ты думаешь, что он имел ввиду? — спросила я Оминиса, наблюдая, как другая я допрашивает Оминиса из прошлого.       Но Оминис не ответил. Я заметила, что он прислушивается к чему-то. Его рука в моей дрогнула и медленно повернувшись ко мне, Оминис прошептал:       — Здесь кто-то есть.       Из тумана между черными стволами деревьев медленно начала проступать высокая фигура. Человек в длинной темной мантии с капюшоном.       Я почувствовала, как кровь в жилах стынет. Я уже видела этот силуэт… у пустого портрета.       Человек без лица.       Он нашел нас.