Настоящее чудо

Заскрипела лебедка. Красная стена бархата с протяжным шорохом поползла вниз, отрезая пустую сцену от зала. Овации ещё шумели по ту сторону. Толпа нехотя расходилась, а Рене все стоял в темном узком проходе и смотрел на пустующее кресло посреди сцены, на котором совсем недавно сидел Иво. Когда его вели под руки, Рене как следует рассмотрел блаженное лицо исцеленного мальчишки. И он слишком хорошо знал этот взгляд, отчего и не мог больше сдвинуться с места. Пальцы дрожали, воздуха в груди стало мало. Еще и душил запах табака, которым пропитался партер. Свет погас, но Рене будто прирос к полу. Шут всегда был единственным королем сцены. Но не сегодня. Сегодня месье Моро явил зрителю чудо. Сегодня на колосниках зажглась новая звезда. И когда Рене наблюдал из тени кулисы за представлением, внутри все оборвалось. Нет. Он не может допустить, чтобы из Иво сделали кумира публики. Стоило исхудавшему мальчишке переступить порог театра, Рене сразу его невзлюбил. Ведь молчаливого крысеныша подселили к нему в вагончик! Все равно что чернь займет королевскую спальню. Что ещё больше раздражало — Иво постоянно молчал. Не реагировал на колкие шутки, не задавал вопросов. Только однажды сказал: «Спокойной ночи», — что прозвучало слишком по-доброму. А теплые чувства Рене презрезирал. И тем вечером почему-то он ещё долго не мог уснуть. — Эй, ты чего тут? — старый петух Шантье подошел тихо. Хотя обычно его кривой шаг сложно не заметить. — Да ничего, — пробубнил Рене под нос. Он обогнул подвыпившего мужчину и быстро направился к выходу. Шантье ещё что-то спросил, но в голове Шута роились непрошеные мысли, оттого и не расслышал. Холодный октябрьский воздух вонзился в легкие. Рене оперся о влажную балку, поросшую мхом, и тяжело задышал. Руки дрожали все сильнее. Мимо сновали рабочие, с заднего двора доносились возгласы, смех и назойливый кашель. И сбежать некуда… — О, Рене, я всюду тебя искал. Он поднял голову, хватаясь за грудь. Фигура месье Моро расплывалась перед глазами. — Как тебе представление? — Я все видел. — Слова давались с трудом. Директор ухмыльнулся и похлопал его по плечу. — Значит, ты понимаешь, что Иво нужна помощь. Присмотри за ним. — Я? — Он же твой сосед. Или вы не поладили? — Не дожидаясь ответа, месье Моро продолжил нарочито ласково: — Рене, ты же знаешь, что я очень тебя ценю. Не разочаруй меня. Тело прошиб озноб, и Рене сильнее впился пальцами в опору. Старая древесина с облупленной краской оцарапала кожу. — Я посмотрю, тебе самому помощь нужна. — Медленно, будто испытывая на прочность, директор порылся во внутреннем кармане пиджака. С каждой секундой сердце Шута билось сильнее, но стоило месье Моро достать флакон — оно замерло. — Сегодня только один. Присмотришь за мальчишкой — получишь ещё. Рене с трудом сглотнул. Взгляд зацепился за пузырек с белым порошком. Пальцы заходили ходуном. Пришлось стиснуть челюсть, чтобы зубы не застучали. Он молил про себя: «Выбрось! Разбей!». — В чем дело, Рене? Нет. Нужно забрать. Иначе он не переживет эту ночь. Шут выхватил флакон и прижал к груди. К лицу прилил жар. — Ладно... Я присмотрю… — Вот и славно, — улыбка растянулась на морщинистом лице. — Можешь идти. В висках стучало. Ноги вязли в грязи. Не разбирая дороги, Рене ковылял к вагончику. Маленький, теплый флакон обжигал ладонь. Он то сжимал его крепче, то едва держал, а в голове билось: «Выбрось! Выбрось, пока не поздно!». Не выбросил. Остановившись у вагончика, Рене прислонил плечо к мокрой стене. Двор опустел, только ветер гнал по лужам опавшие листья, да за углом раздавалась пьяная ругань. Пальцы разжались. В тусклом свете газового фонаря белый порошок внутри флакона переливался крошечными искрами. Его порошок. Его дар. Его проклятье. Руки сводило судорожной дрожью так, что пальцы сжать в кулак было невозможно. По вискам и шее катился пот, пропитавший ворот рубахи. Влажные волосы ледяными щупальцами липли к лицу. В животе поднималась волна. Его скрутило пополам, но тут же тошнота отступила и потом снова накатывала, медленно поднимаясь к горлу. Рене зажмурился, раскрыл рот, рвано глотая воздух, пропахший прелой листвой и дымом. «Разбей…» Он открыл глаза. Флакон лежал под ногами, в грязи. И когда уронил? Склонившись, Шут поднял его, обтер о штанину, оставляя бурые полосы на ткани. «Не могу…» Из полумрака донеслись быстрые и легкие, почти летящие, шаги. Рене сунул пузырек в карман, выпрямился. Утонченная фигура, облаченная в синий бархат, плыла по заднему двору театра. Светлые кудри обрамляли напудренное лицо и сливались со светлой шалью на плечах. Сплошное белое пятно, одни глаза выделялись — длинные кукольные ресницы подчеркивали их глубокий синий оттенок. Флёр улыбалась. — Рене! — звонко позвала она и, ускорив шаг, приблизилась. Под веками отпечатались полоски, пудра смешалась с черными пятнами растекшейся туши. — Ты видел? Видел, что было на сцене? Я же всегда говорила: месье Моро — великий человек. Он исцелил Иво! Представляешь? Сам Бог отвернулся от него, но месье Моро… — Она запнулась, задыхаясь от восторга. — Он превзошел Бога, понимаешь? Я так хочу увидеть Иво. Он, наверное, отдыхает? Конечно… Но я все равно хочу его увидеть. Поздравить. Я так за него рада. Ты же тоже рад, Рене? Флёр все болтала и болтала, а Рене не мог разобрать и половины слов. Её слишком звонкий, живой голос резал виски и отзывался нестерпимым спазмом в животе. Он открыл рот, хотел ответить, сказать: «Замолчи!», — но вместо того согнулся пополам. Жгучий ком подскочил к горлу, и его вырвало желчью прямо под ноги. Грудь ещё раз сдавило судорожным порывом, но внутри было пусто. Вырвался только истошный хрип. Рене вытер рот рукавом, с трудом выпрямился. Мир поплыл, но лицо Флёр он видел отчетливо: улыбка медленно сползла, взгляд потускнел; правда, в нём ещё горел свет от колосников. Свет чудесного исцеления. — Ты болен? Покачав головой, Рене сказал сиплым голосом: — Идем. Я покажу. — Что покажешь? — Настоящее чудо. Ступеньки скрипнули под ногами. Рене толкнул дверь вагончика. Горький запах полыни поднял новую волну тошноты. Он схватился за дверной косяк и втолкнул себя внутрь. От стола, где горела единственная свеча, тянулась сизая дымка, а на койке, прикрытый по горло грубой тканью, лежал Иво. Его посиневшие пересохшие губы едва шевелились — значит, живой. Просто спит. Следом вошла Флёр. Подойдя к постели, Рене сорвал покрывало, обнажая истинное чудо, утаенное от зрителя в зале. Девчонка медленно подошла и остолбенела. Ладонь потянулась к лицу, прикрывая рот, застывший в немом возгласе. Легкий румянец выцвел — лицо покрылось фарфоровой бледнотой. — Кто это сделал? — прошептала она. — Сам Дьявол. Превзошедший Бога месье Моро. Флёр только ахнула и опустилась на колени перед постелью. Взгляд застыл над лицом Иво. Трясущимися руками Рене достал флакон из кармана, положил на стол. Обернулся, глядя на руку Иво, и решил: «Последний раз. Только чтобы помочь ему». Ложка, которую он даже не стал протирать, задрожала в руках. Отсыпал половину: «Только чтобы унять руки», — убеждал себя Рене. Крупинки просыпались на стол, и он тихо чертыхнулся. Из ящика достал спирт, вату и шприц. — Что ты делаешь? — резанул по ушам голос Флёр. Шут не отвечал — смотрел на ложку, на растворяющиеся в воде кристаллики и на свои безумные руки. — Рене? Что ты делаешь? — повторила Флёр. Он поднял глаза. И почему эта девчонка, напудренная притворной невинностью, заставляет его сердце сжиматься? Почему её губы дрожат, пока она смотрит на него? Но взгляд казался таким чистым, и Рене не мог его выдержать сейчас. — Отвернись. — Зачем? — Отвернись. Не смотри. Флёр не двинулась, и тогда он взмолился: — Пожалуйста… Не смотри на эту мерзость. Она сглотнула и медленно отвернулась. Плечи дернулись. Рене взял в руки шприц.