Право выбора

      Блейз Забини возник в камине малой гостиной без предупреждения, отряхнул с безупречного рукава несуществующую сажу и оглядел комнату с видом человека, заставшего любимого, но запустившего себя приятеля.       — Мерлин милостивый, — сказал он вместо приветствия. — Здесь стало ещё мрачнее. Я не думал, что это физически возможно, но ты, Драко, как всегда, превосходишь ожидания. Драко, поднявшийся ему навстречу, почувствовал, как с плеч сходит что-то, чего он весь день не замечал, — то постоянное, привычное напряжение, с каким он держал лицо перед всеми остальными. Перед Блейзом держать лицо было не нужно. Это и делало Блейза Блейзом — единственным, кажется, человеком на свете, при котором Драко не приходилось быть Малфоем.       — Тебя забыли научить стучаться, — сказал он. — Или у Забини стучаться не принято?       — У Забини принято входить так, будто дом уже твой, — отозвался Блейз, падая в кресло с грацией, которой невозможно научиться, — ей надо родиться. — Матушкина школа. Она вошла так в семь чужих домов и из каждого вышла вдовой и богаче прежнего. — Он закинул ногу на ногу. — Ну. Показывай. Где она.       — На службе, — сказал Драко. — Возвращается к вечеру.       — На службе. — Блейз протянул это слово, смакуя. — Твоя жена ходит на службу. В Министерство. Каждый день. — Он покачал головой с непритворным восхищением. — Знаешь, я перечитал ту заметку в «Пророке» дважды. Решил, что опечатка. «Драко Малфой и Гермиона Грейнджер». Подумал — наборщик напился. А потом сова принесла мне приглашение… нет, не приглашение, какое там приглашение, ты же не из тех, кто зовёт друзей на собственную свадьбу, — официальное уведомление о том, что мой лучший друг сочетался браком с самой известной магглорождённой Британии, и я понял: нет, не наборщик. Просто вселенная решила, что ей скучно.       — Рад, что развлёк, — сухо сказал Драко.       — О, ты не просто развлёк. — Блейз улыбнулся — той ленивой, опасной улыбкой, за которой у него обыкновенно пряталось что-то настоящее. — Ты дал мне повод приехать. Я, видишь ли, беспокоился. Не о ней — она-то, говорят, способна постоять за себя и за половину Визенгамота заодно. О тебе.       — Не стоило.       — Стоило. — Блейз перестал улыбаться, и это всегда было дурным знаком — когда Забини переставал улыбаться, начинался серьёзный разговор. — Ты паршиво выглядишь, Драко. Паршивее, чем на похоронах собственной репутации, а это, согласись, была высокая планка. Что стряслось?       Драко молчал. С кем угодно другим он бы отделался привычным «ничего». Но Блейз был не кто угодно: Блейз остался. Когда после войны от Малфоев отвернулись все — деловые партнёры, светские знакомые, дальняя родня, поспешившая откреститься от опозоренной ветви, — Блейз Забини продолжал являться в этот дом как ни в чём не бывало, пить отцовский (потом проданный) коньяк и делать вид, что не замечает, как с каждым визитом со стен исчезает по картине. Такое не забывается. Такому платят правдой, когда больше нечем.       — Отец пишет, — сказал Драко наконец.       — Он всегда пишет. Это у вас семейное — портить настроение на расстоянии.       — Он пишет то, чего знать не может. — Драко подошёл к холодному камину, оперся о полку. — Не про брак, не про то, на ком меня женили, — это всё было в «Пророке», тут ему и знать нечего. А про то, чего в газете нет. Тон. Он пишет «не вздумай к ней привязаться» — так, будто видит нас отсюда; будто кто-то докладывает ему не строчку из «Пророка», а то, как мы живём под этой крышей, день за днём. — Он повернулся к Блейзу. — У него там нет ни палочки, ни свиданий, кроме поверенного под надзором. И всё равно он знает. Откуда-то знает. В этом доме есть уши, Блейз. Я их третий год ищу и не могу найти, и это сводит меня с ума вернее любых его угроз.       Блейз слушал, не перебивая, и лицо у него делалось всё внимательнее. А потом он сказал — медленно, как говорят очевидное, которое собеседник почему-то проглядел:       — Драко. Ты ищешь уши среди живых.       — А где ещё их искать?       — В рамах. — Блейз обвёл рукой стены — и хотя в малой гостиной портретов не было, жест ясно указывал туда, дальше, в галерею. — Подумай сам. Кто в этом доме видит всё, ходит, куда хочет, шныряет из комнаты в комнату быстрее любого эльфа, а главное — кому ни один аврор, ни один гоблин, ни один следователь в жизни не задаст ни единого вопроса, потому что это всего лишь краска на холсте? Твои предки шпионили друг за другом в этих стенах четыреста лет, это у них в крови — точнее, в масле. Малфой никогда не держал осведомителя надёжнее, чем мёртвый Малфой. — Он пожал плечами. — Я бы на твоём месте начал с галереи. И с того, нет ли у какого-нибудь особенно благонравного прадеда второй рамы где-нибудь ещё.       Драко стоял очень тихо. В голове, холодно щёлкнув, встало на место сразу несколько вещей: и тот портрет в дальнем конце галереи, что слишком старательно притворялся неподвижным; и трижды отложенная мысль «завесить раму»; и странная избирательность, с какой отцовские совы летели всегда в одно и то же окно западного крыла.       — Я об этом думал, — сказал он. — Но не доводил до конца.       — Ты вообще многого не доводишь до конца, — заметил Блейз без злобы. — Это твой родовой порок, куда там кровосмешению. — Он снова откинулся в кресле. — Хочешь, я покопаюсь? У матушки знакомства в таких местах, о существовании которых Министерство и не подозревает. Узнаю, кто навещает твоего отца, кому он пишет, через чьи руки идёт почта. Тихо. Изящно. Никто и не заметит.       И вот здесь Драко сделал то, что делал всегда, и сам не до конца понимал, почему: отказался.       — Нет.       — Нет? — Блейз приподнял бровь. — Драко, у тебя в доме крот, который докладывает Люциусу Малфою, как ты дышишь, а ты говоришь «нет»?       — Я говорю «нет», потому что не хочу втягивать тебя в это, — сказал Драко ровно. — Ты единственный, кто остался. Если отец узнает, что ты копаешь под него, — а он узнает, он всегда узнаёт, — он найдёт способ тебя достать даже из Азкабана. Я не позволю ему отнять у меня и тебя тоже. Хватит с него того, что он уже взял. — Он помолчал. — И потом, это мой дом и мой отец. Мне и разбираться.       Блейз посмотрел на него долгим, нечитаемым взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего Драко не сумел разобрать, — какая-то тень, мелькнувшая и спрятанная.       — Благородный идиот, — сказал он наконец, мягко. — Ладно. По крайней мере, завесь эту чёртову раму. Это-то ты можешь сделать, не геройствуя?       — Это могу, — согласился Драко.       И в этот самый момент в камине вспыхнуло зелёное пламя, и в малую гостиную, отряхивая с мантии дорожную сажу, усталая, растрёпанная, с тяжёлой сумкой бумаг через плечо, шагнула его жена.

      Драко увидел, как Блейз поднялся.       Это было естественно — Забини, при всей своей напускной лени, был безупречно воспитан и встал бы навстречу любой женщине, вошедшей в комнату. Но было и что-то ещё, что-то в самом движении — слишком быстрое, слишком собранное, будто Блейз вскочил прежде, чем успел решить, вставать ли. И когда Гермиона подняла глаза и увидела их двоих, и на лице у неё проступила усталая настороженность, Блейз улыбнулся ей — и улыбка эта была не та, ленивая и опасная, которой он улыбался Драко. Она была другая. Внимательнее. Осторожнее. Будто Блейз вдруг отнёсся к происходящему всерьёз. Драко отметил это краем сознания — и тут же забыл, потому что Блейз заговорил, и всё снова стало обычным.       — Гермиона Грейнджер, — произнёс Блейз, и в голосе его была та самая отполированная светская теплота, под которой ничего нельзя разглядеть. — Простите, что без предупреждения. Блейз Забини. Мы учились вместе — хотя, подозреваю, у вас не было причин меня запоминать.       — Я тебя помню, — сказала Гермиона, и в «тебя» прозвучала вся неприязнь семи школьных лет, аккуратно упакованная в одно местоимение. Она перевела взгляд на Драко. — У нас гости. Чудесно. Ты мог бы предупредить.       — Я узнал об этом одновременно с тобой, — сказал Драко. — Забини предупреждений не признаёт. Считает их буржуазным предрассудком.       — Я считаю их утомительными, — поправил Блейз. — Предупредить — значит дать хозяину время сбежать. — Он не сводил с Гермионы того внимательного взгляда. — Я наслышан о вас, миссис Малфой. Точнее, вся Британия наслышана. Гроза Визенгамота. Говорят, вы в одиночку держите в страхе целый отдел и заставили Кингсли Бруствера дважды переписать поправку к закону о волшебных существах.       — Трижды, — сказала Гермиона. И, против воли — Драко увидел это, — чуть смягчилась, потому что лесть, бьющая точно в дело твоей жизни, обезоруживает даже того, кто её презирает. — И я не миссис Малфой. Я Грейнджер.       — Разумеется, — мягко согласился Блейз. — Прошу прощения. Что-то в том, как Блейз держался к ней ближе, чем требовала простая любезность, цепляло Драко и не отпускало. Он считал шаги между ними — зачем-то, без всякого смысла. И всё равно считал.

***

      Гермиона мечтала только об одном: добраться до библиотеки, скинуть туфли, налить себе чаю и не разговаривать ни с одной живой душой по меньшей мере час. Вместо этого её ждал слизеринец.       Она узнала его сразу, едва пламя погасло, — высокого, смуглого, до неприличия элегантного даже в этой обветшалой гостиной, развалившегося в кресле так, будто кресло было создано специально под него. Блейз Забини. Один из той свиты, что вилась когда-то вокруг Малфоя по школьным коридорам; из тех, кто смотрел на неё в упор и не видел, потому что для них она была пустым местом — грязнокровкой, не стоящей даже презрения, на которое они так щедро тратились на других. Она ждала привычного: в лучшем случае — холодного кивка, в худшем — брезгливо поджатых губ.       Она не ждала, что он встанет.       И уж точно не ждала того, как он на неё посмотрит. Это был странный взгляд — Гермиона, измотанная, не нашла ему места и отложила в сторону как нечто, не имеющее смысла. Забини смотрел на неё не как на грязнокровку и не как на жену друга, а с каким-то быстрым, тут же спрятанным вниманием, будто увидел нечто неожиданное и теперь старательно делал вид, что не увидел. Заминка. Полсекунды, не больше. А потом включилась светская теплота, и комплименты, неприлично точные — он знал про поправку к закону о существах, знал, что она трижды заставила Бруствера её переписать, — и Гермиона почти забыла ту заминку, списав её на слизеринскую обходительность, под которой у этой публики обыкновенно ничего и не было.       Почти.       — Я как раз говорил Драко, — продолжал Забини, и в глазах у него плясало что-то откровенно довольное, — что он непростительно бледен. Но теперь вижу: он просто оттеняет себя обществом. Рядом с вами, Грейнджер, любой Малфой смотрится покойником. Это у них фамильное — белизна. Хотя на вас, должен заметить, белые стены этого склепа действуют живительно. Вы тут единственное цветное пятно.       — Забини, — сказал Драко с предупреждением в голосе.       — Что? Я делаю твоей жене комплимент.       — Ты делаешь комплимент моему дому, сравнивая его со склепом.       — Дом и есть склеп, не будем спорить о фактах. — Блейз обернулся к Гермионе, ища союзницу. — Вы со мной согласны, я уверен. Вы тут живёте. Скажите ему. Он меня не слушает уже двадцать лет, может, хоть жену послушает. И Гермиона, к собственному изумлению, услышала свой ответ прежде, чем решила его дать:       — Дом не виноват. — Она прошла к креслу напротив, опустилась в него, сбросив наконец тяжёлую сумку. — Дому просто никто не давал шанса. Его бросили умирать вместе с эпохой, а он, между прочим, неплохой. Если снять половину этих чехлов и впустить свет, он бы ещё показал, на что способен. — Она искоса глянула на Драко. — Но кое-кто предпочитает жить в музее собственного несчастья, потому что в музее удобно: ничего не надо чинить, знай себе ходи и скорби.       Повисла короткая тишина.       А потом Драко — и это было ново, это было совсем ново — не огрызнулся холодно, как огрызался обычно, а вдруг подался вперёд, и в глазах у него зажглось что-то живое, азартное:       — Ах, вот как. И это говорит женщина, которая за неделю превратила мою библиотеку в поле боя. Думаешь, я не заметил? Ты переставляешь книги.       — Я их упорядочиваю.       — Ты их крадёшь со своих полок и ставишь на чужие по какой-то системе, ведомой только тебе и, возможно, Мерлину.       — По системе, ведомой любому цивилизованному человеку! Они стояли по цвету корешков, Малфой. По цвету. Кто-то — не будем показывать пальцем на четыре поколения твоих предков — расставлял библиотеку, как украшают гостиную к приёму. Том по чарам пятнадцатого века рядом с трактатом о разведении нюхлеров, потому что у них, видите ли, переплёты одного оттенка!       — Это родовая система Малфоев, ей триста лет!       — Ей место на свалке истории рядом с остальными родовыми системами Малфоев!       Она осеклась — поняла, что сказала, и куда зашло, и что говорит всё это с жаром, наклонившись вперёд, и что Малфой наклонился тоже, и что они в полушаге от того, чтобы спорить о расстановке книг с упоением, которого она не испытывала в разговоре уже непозволительно давно.       И что Забини смотрит на них обоих с таким нескрываемым, мурлычущим удовольствием, будто кот, дорвавшийся до сметаны.       — Не обращайте на меня внимания, — промурлыкал Блейз. — Прошу вас. Продолжайте. Я не видел ничего занимательнее с тех пор, как матушкин четвёртый муж пытался объяснить ей, почему завещание составлено не в её пользу. Вы, голубки, спорите о библиотечной картотеке так, что иному впору позавидовать брачной ночи. Гермиона выпрямилась так резко, будто её ужалили. Жар бросился ей в лицо. Она открыла рот — и не нашла ни единого слова, потому что любое слово сейчас только подтвердило бы то, на что намекал этот несносный слизеринец.       Напротив Малфой тоже отстранился, и прежняя выверенная маска вернулась на его лицо — но на долю секунды позже, чем следовало, и Гермиона успела увидеть, что и он застигнут врасплох.       — Мне нужно работать, — сказала она, поднимаясь и подхватывая сумку. — Рада, что ты не изменился, Забини. Постоянство нынче редкость. — И, уже у двери, не удержавшись: — Книги я переставлять не перестану.       — Я и не надеялся, — отозвался Драко ей в спину, и в голосе его не было ни холода, ни яда — было что-то почти тёплое, чему Гермиона не стала подбирать названия, потому что подбирать названия таким вещам в этом доме было слишком опасно.       Она унесла это «я и не надеялся» с собой в библиотеку и долго не могла сесть за работу.

***

      Блейз уходил уже за полночь — отказавшись от приличий, он засиделся, как сиживал в старые времена, и Драко, провожая его к камину, чувствовал себя странно: легче, чем все последние недели, и оттого тревожнее.       — Хороший дом, — сказал Блейз неожиданно, остановившись у камина. Он оглядел гулкий тёмный вестибюль — без насмешки на этот раз. — Ты прав, я был неправ. Дом неплохой. Просто в нём слишком долго никто не жил. — Он помолчал. — С этого дома хватит похорон, Драко. Восемь лет ты ходишь по нему как по собственной могиле. Может, пора перестать.       — Это всё она, по-твоему? — спросил Драко тише, чем хотел. Блейз посмотрел на него — и снова в его лице мелькнуло то, утреннее, спрятанное, чего Драко не сумел прочесть.       — Я ничего не говорил про неё, — сказал Блейз ровно. — Я говорил про дом. — Он шагнул было в камин, но обернулся. — Хотя, раз уж ты спросил… да. Я давно не видел, чтобы ты с кем-то так разговаривал. С тех пор как нам было по двенадцать и мир ещё не успел оказаться таким, каким оказался. — Он улыбнулся, но улыбка вышла чуть кривой. — Береги это, Драко. Что бы там ни писал твой отец. Такое выпадает не каждому и не дважды. И, не дожидаясь ответа, шагнул в зелёное пламя и исчез.       Драко остался один в тёмном вестибюле. Завтра, он не сомневался, библиотека будет перевёрнута вверх дном — Грейнджер опять переставит всё по своей системе, ведомой ей одной. Эта мысль почему-то не вызвала в нём ни тени привычного раздражения. Скорее наоборот.       Он поднялся к себе, лёг — и впервые за очень долгое время не лежал, глядя в потолок и пережидая ночь, как пережидают болезнь, а просто закрыл глаза, и темнота не давила, и завтрашний день впереди был не приговором, который надо перетерпеть, а просто днём. С перевёрнутой библиотекой. И спором, который можно будет продолжить. Засыпая, он не думал об отце.       А в это время Блейз Забини сидел один в своём огромном, безупречном, пустом доме и не зажигал огня.       Он думал о женщине, которая трижды заставила Министра переписать закон и не вспомнила, что когда-то он, Блейз, не считал нужным взглянуть ей в глаза. Тогда она была для него пустым местом. А сегодня он весь вечер смотрел, как она спорит, как загорается, как заправляет за ухо выбившуюся прядь, — и это было совсем не то, что положено чувствовать к жене лучшего друга.       Поэтому он будет молчать. Это он решил ещё там, у их камина, и решил окончательно. Драко остался ему другом, когда у Блейза, при всех его деньгах, друзей нашлось до обидного мало. А за такое платят верностью — даже когда платить приходится единственным, что есть.