Право выбора

      Утро после приёма началось с того, что сова с «Ежедневным пророком» в когтях забарабанила в окно, требуя платы, — настойчиво, будто принесла повестку в суд. Драко спустился к завтраку первым. В малой столовой стояла серая, промозглая тишина. Эльф уже накрыл на двоих; над чайником вился парок, в стекло негромко стучал дождь. Он впустил сову, отвязал газету, сунул ей кнат в клюв и кивком отослал прочь. Развернул.       И замер.       С первой полосы на него смотрел его собственный вчерашний срыв — аккуратно разъятый на строчки бойким пером Риты Скитер.

      ЛЁД ТРОНУЛСЯ: НАСЛЕДНИК МАЛФОЕВ ТЕРЯЕТ ГОЛОВУ ИЗ-ЗА МАГГЛОРОЖДЁННОЙ ЖЕНЫ?       Специальный репортаж Риты Скитер       Вчера в Атриуме Министерства, на торжественном приёме в честь первых плодов Закона о реконсилиации браков, Драко Малфой — тот самый, чьё имя ещё недавно произносили шёпотом, — публично обрушился на почтенного лорда Гэмпа, не стерпев нескольких колкостей в адрес своей супруги, военной героини Гермионы Грейнджер-Малфой. «Малфоевский лёд дал трещину, — поделился один из гостей, пожелавший остаться неназванным. — Он смотрел на неё так, будто в зале больше никого не было».       Что это — неужели брак, заключённый по холодному предписанию закона, обернулся настоящим чувством?       Очевидцы наперебой уверяют: весь вечер наследник не отходил от супруги ни на шаг. Держал ладонь у неё на спине так, будто боялся, что её унесёт сквозняком; склонялся к самому её уху и что-то шептал — и, говорят, невозмутимая героиня войны на этих словах вспыхивала, как девчонка. А когда заиграли вальс, лорд Малфой, по словам гостей, сам увёл жену в круг — и вёл так, что иные почтенные дамы пустили слезу. «Я знаю этого мальчика с пелёнок, — призналась одна из них, имя которой мы из деликатности опустим. — Холоден, как февральская Темза, и прежде, что бы вокруг ни творилось, и бровью не вёл. А тут — встал и при всех разнёс лорда Гэмпа в щепки. За одно-единственное слово против неё».       Ваш корреспондент, однако, не первый год знает цену красивым жестам. Не вернее ли иное: расчётливая дочь магглов, всю войну умевшая оказаться в нужном месте, удачно пристроилась к древнему золоту — а опальное семейство в обмен отмывает почерневшее имя трогательной сказкой о любви? Брак двух взаимных удобств, не более. Время покажет, кто кого переиграл.       Впрочем, пищу для пересудов дали не одни Малфои. Тем же вечером Рональд Уизли, один из прославленной троицы, явился под руку с Панси Паркинсон — при том, что Закон предписал каждому из них совсем иную партию. Открытый вызов или юношеское безрассудство? В Министерстве, по слухам, уже задумались, как быть с теми, кто ставит собственные капризы выше общего блага. Героям войны прощают многое — но закон, говорят, для всех один.       Одно бесспорно: за этими парами стоит следить пристально. Колдографии — на страницах 4–5.

      На снимке внизу полосы он сам, в чёрном, склонялся к Гермионе — ладонь на её пояснице, губы у самого её виска. Колдография повторяла это движение снова и снова, без конца, как насмешку: наклонился, шепнул, наклонился, шепнул. «Дыши». Тихое, почти невольное движение — не для зала, для неё одной, — и вот оно, размноженное в десятках тысяч экземпляров, разъятое и подписанное чужой рукой: «сказка для отмывания имени». Драко отложил газету. Внутри поднималось знакомое ледяное бешенство, то самое, вчерашнее, гэмповское.       Он умел читать о себе гадости. Это было родовое умение, оно передавалось у Малфоев вместе с фарфором и фамильным высокомерием: за последние годы его имя побывало в этих колонках всем — трусом, предателем, недобитым Пожирателем, сынком азкабанского сидельца. Он научился пробегать такое глазами, как пробегают список покойников: имя есть, читать незачем. Слова о Малфоях давно ничего в нём не задевали — задевать было нечего.       А это задело.       «Расчётливая дочь магглов, удачно пристроившаяся к золоту». Бешенство было не за себя — за неё. И ещё за одно, в чём он не желал себе признаваться даже наедине с серой моросью за окном: они написали, будто вчера им двигал расчёт. Холодный, выверенный расчёт Малфоя, отмывающего имя. И всё было бы не так обидно, окажись это правдой. Беда была в том, что, срывая маску перед Гэмпом, он не думал ни о каком имени. Он вообще не думал. Впервые за много лет он просто не сумел смолчать — а чужое перо уже называло это сделкой.       — Что у тебя с лицом? — Гермиона остановилась в дверях, ещё с влажными после душа волосами, в простой рабочей мантии, с папкой под мышкой. — Будто тебе прислали счёт за войну.       Он молча протянул ей газету.       Она взяла. Прочла заголовок — и Драко увидел, как с её лица сходит привычная утренняя собранность.       — Скитер, — выговорила она так, будто сплюнула. — Ну конечно. Кто же ещё. Между ними была давняя история, он знал. Что-то ещё со школы, с Турнира — какая-то особенная, личная ненависть, какая бывает только к тому, кто однажды уже вывалял тебя в грязи на потеху всей стране. Гермиона читала, и под кожей у неё было видно, как ходят желваки.       — «Удачно пристроилась к древнему золоту», — прочла она вслух, и голос зазвенел. — К золоту, Малфой. К какому золоту? Всё ваше золото ушло на репарации в первый же послевоенный год. Об этом трубили все газеты, и эта в том числе. Я, выходит, охотница за сокровищем, которого давно нет. — Она невесело усмехнулась. — Скитер даже соврать правдоподобно не потрудилась.       Усмешка тут же сошла.       — А ведь меня сюда привели. Под угрозой того, что отнимут палочку и вышлют из мира, в котором я выросла. Я всю свою работу положила на то, чтобы законы перестали топтать таких, как я, — и вот она, благодарность. — Она подняла на него глаза, и в них было не оскорбление даже, а изумление пополам с яростью.       — Я как раз дошёл до этого места, — сказал Драко. — И, представь, оскорблён не меньше. По их версии, я вчера не жену защищал, а начищал фамильный герб. «Сказка о любви ради отмывания имени». — Он скривился. — Им даже в голову не приходит, что я мог сделать это просто потому… Он осёкся.       — Просто потому что? — переспросила Гермиона, не отрываясь от газеты.       — Потому что Гэмп — напыщенный осёл, — закончил он ровно. — Этого вполне достаточно.       Она не стала допытываться. И слава Мерлину, потому что он сам не знал, чем собирался закончить эту фразу.       А потом она перевернула страницу — и он увидел, как кровь отливает у неё от лица.       — Нет, — выдохнула она. — Нет, нет, нет. Они назвали Рона и Панси. По именам. — Голос её сорвался и тут же затвердел. — «В Министерстве задумались, как быть с теми, кто ставит капризы выше общего блага». Ты понимаешь, что это, Малфой? Это не сплетня. Это наводка. Скитер только что нарисовала мишени на спинах двух людей, которых и без того раздали чужим, — и подмахнула это всё «общим благом».       Она отшвырнула газету на стол и заходила вдоль окон — быстро, резко, как делала всегда, когда мысль обгоняла её саму.       — Завтра это прочтёт каждый клерк в Отделе регуляции магонаселения. Послезавтра кто-нибудь ретивый решит выслужиться и устроит показательную проверку. А Рон не из тех, кто прогнётся, и Панси тоже, и они оба полезут на рожон, и…       — И мы этого не допустим, — сказал Драко.       Она остановилась. Обернулась. И только теперь, кажется, по-настоящему его услышала.       — Мы? — переспросила она.       — Ты юрисконсульт, — пожал он плечами, как будто это всё объясняло. — А я человек со связями, скверной репутацией и фамилией, которой в этой стране всё ещё на всякий случай боятся. Золота у нас и правда не осталось. Зато старый страх перед именем Малфоев ещё кое-чего стоит: его хватит, чтобы «Пророк» дважды подумал, прежде чем печатать продолжение. Не вижу причин, почему бы не пустить в дело и твои законы, и мою дурную славу. — Он помолчал. — Уизли вчера сказал мне на балу одну вещь. Что за тебя есть кому постоять. Глупо, но я запомнил. Так вот: за них, выходит, тоже должно быть кому.       Гермиона смотрела на него так, будто хорёк у неё на глазах вдруг обернулся человеком.       А потом они снова склонились над газетой — уже вдвоём, плечом к плечу.       — Клевета, — сказала Гермиона, ткнув пальцем в строку. — «Капризы выше общего блага» — это прямое обвинение в уклонении. Если Скитер не докажет это в суде, а она не докажет, потому что это домыслы…       — …а домыслы Визенгамот не любит, — подхватил Драко. — Зато Малфои очень любят иски о клевете. «Пророк» трижды откупался от моего отца. Поверь, у них есть отдельная статья расходов на нашу семью.       — Значит, заходим с двух сторон. — Глаза у неё загорелись тем самым лихорадочным юридическим азартом, который он, к собственному недоумению, начинал находить… любопытным. — Я готовлю Рону и Панси защиту по существу. Ты пугаешь «Пророк» иском, чтобы они захлебнулись собственной осторожностью и не печатали продолжения…       — …а пока захлёбываются, Уизли с Паркинсон успевают доказать «несовместимость» и выскользнуть из-под закона, — закончил он за неё.       — Именно.       Они перебивали друг друга, заканчивали друг за друга фразы, злились в одну сторону, впервые за всё это время в одну, а не друг на друга.       — …и если хоть один волос упадёт с головы Панси из-за того, что эта ядовитая… — Гермиона осеклась. Выдохнула.       И только теперь Драко заметил, как близко они стоят. Что последние пять минут они в две глотки кляли одну и ту же статью, плечо к плечу, как люди, у которых один враг и одна сторона.       Они отстранились разом — оба.       — Не останавливайтесь, прошу, — произнёс от двери прохладный, чуть насмешливый голос.       Нарцисса. Она стояла на пороге столовой в утреннем платье цвета жемчуга, с собственным экземпляром «Пророка» в руке, и смотрела на них долгим, спокойным взглядом.       — Я наблюдаю с порога уже некоторое время, — сказала она и прошла к столу. — И, признаться, давно не видела ничего отраднее. — Уголок её губ дрогнул. — Вы только что впервые на моей памяти о чём-то договорились. Не поспорили. Договорились.       — Мама.       — Знаешь, что я думаю, Драко? — Она налила себе чаю, неторопливо, будто речь шла о погоде. — Если довольно было одной дрянной статейки, чтобы вы двое наконец встали на одну сторону, — я, не задумываясь, отдала бы всё, что у меня ещё осталось, лишь бы такие выходили каждое утро.       Она отпила из чашки и развернула газету, оставив их обоих стоять посреди столовой в звенящем, неловком молчании.       Драко посмотрел на жену. Жена очень внимательно изучала собственные туфли.       «Каждое утро», — повторил он про себя — и впервые подумал, что был бы не против. А Нарцисса, укрывшись за газетой, чему-то едва заметно улыбалась. Драко поймал краем глаза эту тень улыбки — и не придал ей значения. Зря. Если бы он умел читать собственную мать так же легко, как разбирал по волокну чужие палочки, он, может быть, и задумался бы: отчего женщина, у которой жизнь обратилась в руины, смотрит на эти руины с тихим, терпеливым удовлетворением садовника, дождавшегося первого ростка там, где он давно его посадил.

      Блейз явился через камин ближе к полудню — без предупреждения, как всегда, с собственным экземпляром «Пророка» под мышкой и видом человека, который твёрдо намерен хорошо провести день.       — Я только что с лучшего завтрака в своей жизни, — объявил он, стряхивая с рукава каминную пыль. — Читал это вслух за столом. Дважды. С выражением. — Он шлёпнул газету на стол поверх первой. — «Малфоевский лёд дал трещину». Друг мой, тебя теперь будут цитировать на светских вечерах ещё лет десять. Я почти горжусь.       — Уйди.       — И не подумаю. Я проделал весь этот путь по каминной сети, чтобы насладиться твоим унижением лично, а не по переписке. — Блейз с удовольствием опустился в кресло. — Ты хоть представляешь, чего мне стоило двадцать лет ждать, когда ты опозоришься так красиво? И вот. Дождался.       Драко налил ему чаю исключительно затем, чтобы было чем заткнуть ему рот.       В этот момент в столовую вошла Гермиона — уже в плаще, с той же папкой, явно на выход, — и при виде Блейза на лице её мелькнуло что-то почти тёплое.       — Забини, — сказала она. — Если ты приехал злорадствовать, имей совесть делать это не в моё рабочее время.       — Грейнджер. — Блейз поднялся, отвесил ей шутовски-изысканный поклон. — Я приехал засвидетельствовать своё восхищение. Ты вчера держалась так, что я почти простил тебе все годы, когда ты портила слизеринцам средний балл. — Он усмехнулся. — И позволь заметить: жемчуг тебе идёт куда больше, чем гриффиндорский галстук. Малфой, скажи жене, что жемчуг ей идёт.       — Жене и без меня всё про себя известно, — отозвался Драко.       — Видишь, какой бесполезный, — доверительно сообщил Блейз Гермионе. — А ведь мог бы хоть раз в жизни сказать женщине приятное.       — Я давно не жду от него приятного, — фыркнула Гермиона, поправив папку под мышкой. — Зато он внезапно оказался полезен. Мы, кажется, нашли, как прикрыть Рона и Панси. — Она бросила это легко, через плечо, уже шагнув к камину, — но «мы» прозвучало совсем по-домашнему. — Всё, я опаздываю. Забини, постарайся его не доконать до моего возвращения. И ушла в зелёном вихре каминного пламени.       Несколько секунд в столовой было тихо.       — «Мы», — повторил Блейз задумчиво, разглядывая чай. — Любопытно.       — Не начинай.       — Я ничего не говорю. — Он поднял ладони. — Я просто отмечаю, что ещё пару недель назад ты эту женщину называл «обстоятельством непреодолимой силы», а теперь у вас «мы» и общие планы по спасению Уизли. — Блейз отпил чаю и посмотрел на Драко поверх чашки — лениво, но очень внимательно. — И ещё я отмечаю, что вчера ты вырвал её у меня посреди вальса с лицом человека, у которого со стола уводят последний галлеон.       — Я не…       — Для протокола, — мягко перебил Блейз, — на жену, которую тебе навязал закон, так не смотрят, друг мой. Так смотрят на то, что боятся потерять.       — Спасибо, доктор Забини. — Драко не повёл и бровью. — Сколько с меня за сеанс? — Он одарил друга самым фамильным из своих взглядов, способным застудить чай прямо в чашке.       — И с каких пор ты подался в свахи? Это были приличия, Забини, ничего больше. Не дело — оставлять жену танцевать со всем Атриумом подряд. Пошли бы разговоры.       — Ну да. Приличия. — Блейз произнёс это так, будто пробовал слово на вкус и находил его несвежим. На миг что-то мелькнуло в глубине его весёлых глаз — быстрое, тёмное, тут же спрятанное за усмешкой. И Драко понял, что под всей этой клоунадой Забини не шутит ни секунды. — Знаешь, я ведь желаю тебе добра. Сам не пойму, с чего бы, но желаю. — Он поднялся, поставил чашку. — Так что послушай старого друга, Драко. Если однажды поймёшь, что это не приличия, — не тяни. В нашем кругу слишком многие узнали слишком поздно, чего им на самом деле хотелось. И теперь живут в очень красивых, очень холодных домах.       Он сказал это легко, как говорил всё, — но на последних словах в голосе мелькнула трещинка, такая тонкая, что Драко решил, будто почудилось. Блейз отвёл взгляд, поправил и без того безупречный манжет.       — А ты-то откуда знаешь? — спросил Драко.       — Я? — Блейз улыбнулся, и улыбка вышла чуть медленнее обычного. — Я просто внимательный. Это моё единственное достоинство, если не считать скул. — Он помолчал. — Считай, что я свой шанс когда-то проворонил — ещё в школе, по молодости и по гордости. Дважды одну ошибку не совершают. — Он усмехнулся, но глаза не смеялись.       Намёк был ясен: где-то в прошлом, ещё в школьные годы, у Блейза была своя несыгранная партия — с кем-то, о ком он так и не сказал ни слова. И на одно короткое мгновение, прежде чем за привычной ленцой снова закрылась дверь, Драко увидел в глазах друга то, отчего ему стало неуютно: будто подсмотрел чужую рану, которую при нём годами носили застёгнутой наглухо.       Он хлопнул Драко по плечу и шагнул в камин, не дожидаясь ответа.       После ухода Блейза в доме снова стало тихо — и тишина вышла гулкая, неуютная. Драко бродил из комнаты в комнату, и весь день его не отпускало одно дурацкое, ничтожное слово. То самое «мы», которое она обронила так легко, будто оно было между ними всегда. К вечеру он ушёл в мастерскую. Он уходил туда всегда, когда внутри становилось слишком шумно, — в дальнее крыло, где пахло стружкой, льняным маслом и сухим деревом, где на стеллажах ждали своего часа бруски ясеня, ореха, остролиста, и где он был не «наследником Малфоев», не «недобитым Пожирателем», не строчкой в колонке Скитер, а просто мастером, знающим своё ремесло.       Палочки не лгали. В этом и было их утешение. Дерево либо отзывалось на руку, либо нет; сердцевина либо принимала хозяина, либо отвергала — и никакое имя, никакое золото, никакая фамилия не могли этого подкупить. Палочка выбирала сама, честнее, чем люди, честнее, чем законы. А началось у него всё с одной палочки — той, что он вырезал себе сам, когда всё уже было кончено, взамен прежней, отнятой у него ещё в разгар войны. С нуля, по наитию. А потом уже не смог остановиться — и, отдавая ремеслу год за годом, понял странную, горькую вещь: то, что выходит из-под его рук, оказывается чище, чем он сам. Обычно работа вычищала из головы всё лишнее — за тем он сюда и приходил. Но сегодня резец шёл сам собой, а мысли упрямо сворачивали не туда: к утренней статье и её злому, звонкому голосу над ней, к тому, как они впервые оказались по одну сторону, к тому самому «мы», брошенному ею так легко.       «С каких пор мне есть дело до Грейнджер?» — спросил он у тёмного окна.       Окно молчало. Ясности не было.       Он сказал себе, что устал. Что любому на его месте было бы не по себе после такой статьи. Он сказал себе ещё с десяток разумных, успокоительных вещей — и не поверил ни одной. Потому что разумные вещи не объясняли, отчего пустой дом весь день звенел её отсутствием и отчего слово «мы», брошенное ею через плечо, он до сих пор перекатывал в голове, как мальчишка — найденную монету.       Он отложил заготовку. Сегодня дерево его не слушалось. А может, это он не слушался дерева.

      Вечером она вернулась с целой стопкой выписок из судебных архивов, и они засели в библиотеке.       Это вышло само собой. Она расстелила бумаги на длинном столе, он принёс из своего кабинета подшивку старых решений Визенгамота, эльф притащил чай — и к полуночи они всё ещё сидели там, голова к голове над пожелтевшими страницами, выискивая ту единственную трещину в законе, через которую можно было бы вытащить Рона и Панси.       — Вот, — сказала Гермиона, ткнув пальцем в строчку. — Статья девять, оговорка о «доказанной несовместимости». Её писали, чтобы расторгать назначенные пары, в которых дошло до беды. Но если читать буквально — а я умею читать буквально, — то она же позволяет оспорить и само назначение. Если доказать, что алгоритм ошибся. Что люди уже связаны с другими — крепче, чем с теми, кого им навязали.       — Уизли и Паркинсон вместе три года, — медленно сказал Драко. — Это доказуемо.       — Свидетели. Письма. Общий быт. — Она лихорадочно записывала. — Этого мало для суда, но достаточно, чтобы затянуть, завалить Министерство бумагами, выиграть время… — Она вдруг подняла голову и посмотрела на него с настоящим, неприкрытым удивлением. — Ты ведь правда мне помогаешь. Не отбываешь наказание. Помогаешь.       — Не привыкай, — сказал он. — Это разовая акция доброй воли. Завтра я снова буду невыносим.       — Договорились. — Уголок её рта дрогнул. — Знаешь, Малфой, а ты, оказывается, не совсем безнадёжен, когда забываешь, что ты Малфой.       — А ты, Грейнджер, почти выносима, когда забываешь, что всегда права.       — Я и есть всегда права.       — Вот это я и имею в виду.       Она засмеялась — коротко, негромко, по-настоящему, — и в полутёмной библиотеке, над чужой бедой и чужими бумагами, что-то на мгновение стало очень лёгким.       И тогда он заметил, как близко они сидят.       Не «рядом» — близко. Их плечи почти соприкасались; когда она тянулась за очередным листом, рукав её задевал его руку, и каждое такое касание он чувствовал отчётливее, чем следовало бы, — оно прокатывалось по коже и оседало где-то внизу живота. В свете единственной свечи её профиль был тёплым, золотистым, незнакомым; он видел тонкую морщинку, что залегала у неё между бровей, когда она читала, веснушку у виска, которой не замечал раньше, упрямую прядь, всё время выбивавшуюся из-за уха, и тонкую линию шеи, уходящую к воротнику. Он смотрел на эту прядь и думал, что мог бы заправить её сам — двумя пальцами, легко, как делают мужья, которым повезло. А потом уже не смог остановиться: представил, как касается её скулы, как ведёт пальцами вниз, к подбородку, как поворачивает её лицо к себе; как она замирает, как приоткрываются губы, как сбивается у неё дыхание под его рукой. Представил так подробно, так телесно, что в горле пересохло, а сердце сделало тяжёлый, неровный толчок, и кровь ударила совсем не в голову.       Никогда раньше она не сидела к нему так близко. Никогда раньше ему не хотелось так отчаянно нарушить их собственный уговор — стереть эти несчастные несколько дюймов, узнать наконец, какая она на вкус, выяснить, ответит она или ударит.       И испугался. Не движения — того, как сильно, до дрожи в пальцах, ему этого захотелось. Гермиона, кажется, подумала о чём-то похожем — потому что смех её оборвался, и она вдруг очень сосредоточенно склонилась обратно к бумагам, и щёки у неё были темнее обычного. Оба разом отодвинулись. Дюйм, не больше. Но этого дюйма хватило.       — Поздно, — сказала она, не глядя на него. — Я закончу завтра.       — Да, — согласился он. — Поздно.       Она собирала пергаменты, и в этой суете рука её на секунду легла на стол ладонью вверх, а рядом легла её палочка — тёмная, гладкая, в свете свечей почти чёрная.       И Драко, мастер, не сумел не посмотреть. Он смотрел на чужие палочки так же, как столяр смотрит на чужую мебель, — невольно, оценивая руку. Т      олько это была не чужая работа.       Он узнал её сразу. С первого взгляда, безошибочно, как узнают собственное отражение, — боярышник, десять дюймов, тот самый изгиб, та самая тёмная, истёртая ладонью рукоять. Свою. Ту, что выбрала его в одиннадцать лет, что слушалась его лучше, чем кто-либо и что-либо на свете, — и которую у него вырвали в той гостиной, в полушаге от смерти, восемь лет назад. Он сделал с тех пор десятки палочек, целую новую жизнь выстроил из стружки и терпения, — но эту он узнал бы и вслепую, и через сто лет, и среди тысячи других. Она лежала на столе его собственного дома, в ладони его собственной жены, тёплая, живая, верная — ей.       В груди что-то ухнуло и оборвалось. Тысяча вопросов разом — откуда, как, почему именно она, почему до сих пор, — и ни одного, который он мог бы сейчас задать вслух. Поэтому он не задал ни одного. Отвёл взгляд раньше, чем что-нибудь отразилось на лице, и спрятал узнавание глубоко, туда же, где держал всё остальное.       — Спокойной ночи, Грейнджер.       — Спокойной ночи, Малфой.       И они разошлись по своим крыльям, каждый унося с собой по дюйму неназванного.

***

      А Гермиона в эту ночь долго стояла перед дверью своей спальни, положив ладонь на холодный медный ключ.       Запереть было привычкой. Старой, надёжной, как дыхание. Она запирала двери всю свою взрослую жизнь — в палатке, где они прятались от егерей, в съёмных квартирах, в собственной комнате в доме Поттеров, куда её всегда были готовы пустить. Замок был её маленьким ежевечерним заклинанием, её способом сказать миру: сюда — нельзя. Здесь — только моё. Отсюда у меня больше ничего не заберут.       Она знала, откуда это. Она всегда знала.       Ей было восемнадцать, и шла война, когда её, Гарри и Рона притащили в один очень красивый старый дом — тот самый, в котором она теперь, по горькой иронии, спала под одной крышей с его хозяином. Подробностей того вечера она старалась не трогать — память отзывалась на них до сих пор, как на свежий ожог. Но кое-что всплывало само, без спроса: холодный камень пола под щекой. Тяжесть чужого колена, вдавливающего её в этот пол. И то, как спокойно, почти лениво женский голос задавал вопросы, а чужая рука тем временем медленно, со вкусом вырезала у неё на предплечье семь букв — чтобы остались навсегда. Там, на полу чужой гостиной, Гермиона узнала самое страшное, что может узнать человек: каково это, когда все двери, все замки, вся сила — в чужих руках, а ты — на беззащитной стороне, где нет ни ключа, ни засова, ни выбора. Когда войти к тебе и сделать с тобой что угодно можно в любую секунду, а ты не можешь ни встать, ни закрыться, ни защититься — только ждать, что будет дальше.       Их вытащили оттуда чудом и чужой ценой. Но что-то в ней так и осталось лежать на том полу.       Война кончилась. А тот пол — нет. С тех пор каждый вечер, в каждом новом доме, руки сами тянулись к замку — потому что запертая дверь была единственным, что Гермиона теперь держала под собственным контролем. Поворот ключа, щелчок — и вот эту дверь уже не откроют без спроса, и вот сюда уже не войдут, пока она сама не позволит. Маленькое ежевечернее заклинание против огромного, давнего ужаса: больше никогда не быть беспомощной.       Это, конечно, помогало мало. Замок не отменял того, что уже случилось, и по-настоящему не защищал почти ни от чего. Но руки не желали этого знать. Руки просто запирали — дверь за дверью, год за годом, — потому что однажды у неё не нашлось ни одной двери, которую она могла бы закрыть, и это едва её не убило.       Гермиона стояла, держась за ключ, и думала о сегодняшней библиотеке. О том дюйме между ними. О том, как он смотрел на неё, забыв, что они враги.       Был момент — короткий, длиной в один вдох, — когда она готова была поклясться, что он сейчас её поцелует. Она замолчала на полуслове, а его взгляд опустился к её губам, задержался там на секунду дольше, чем позволено и врагу, и навязанному мужу, и воздух между ними сгустился, налился чем-то плотным, гудящим. Она помнила это до неприличия отчётливо: как качнулась тишина, как стало слышно собственное сердце, как всё в ней замерло — наклонится он или нет.       И вот что пугало её сейчас сильнее всего: в тот момент она не отстранилась. Не возмутилась, не вспомнила, что перед ней Малфой. Она ждала. Хуже того — она хотела, чтобы он стёр наконец этот несчастный дюйм; хотела узнать, какие у него губы, тёплый он на самом деле или такой же холодный, каким старается казаться. Желание было таким внезапным, таким бесстыдно телесным, что у неё до сих пор горели щёки, а где-то глубоко внутри сворачивалось что-то тёплое и тяжёлое, и по коже снова и снова шёл этот предательский ток.       Она попыталась объяснить это себе по-взрослому, разумно. Её просто очень давно никто не касался — вот и всё. Тело соскучилось по чужим рукам, по близости, по простому, забытому ощущению, что тебя хотят; немудрено, что оно отзывается на первого же мужчину, который оказался слишком близко слишком много вечеров подряд. Это не про него. Это про неё — про её собственное, годами запертое на замок тело.       Объяснение было хорошее, логичное. И насквозь лживое — потому что мужчин, с которыми она вообще была близка, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и палец, по правде, требовался всего один. Рон. С ним было тепло и надёжно, как под одеялом в грозу, — укрытие, куда прячешься от мира. А то, что просыпалось в ней рядом с Малфоем, не было ни тёплым, ни надёжным: оно было острым, живым, неудобным, оно будило, а не укрывало — и от него хотелось не спрятаться, а, наоборот, подойти ближе. Вот это пугало куда сильнее любого открытого замка.       И ещё она думала о вчерашней ночи — о том, как впервые за все эти недели оставила дверь незапертой, и как это было страшно и почему-то сладко.       «Сюда — нельзя», — сказала она привычке.       И не повернула ключ.       Рука дрогнула, опустилась. Она оставила дверь незапертой — вторую ночь подряд — и долго лежала потом в темноте, прислушиваясь к огромной тишине спящего дома, и не понимала, чего в ней самой больше: страха, что в эту дверь однажды войдут, — или страха, что не войдут никогда.