Ртуть под пеплом

В Королевстве Вечной Зимы никогда не таял снег. Даже в полдень солнце висело низко – бледное, как шрам на небе. Ло стоял у стены и старался не дышать слишком глубоко: холод обжигал лёгкие, превращая каждый вдох в испытание. Сегодня был день казни. Он знал это ещё давно, когда слуга принёс завтрак – пресную кашу и кружку тёплого молока. Ло не ел. Он уже давно привык не есть перед казнями. Тело само отказывалось от пищи, когда знало, что скоро увидит кровь. На эшафоте перед ним стоял человек. Лет сорока, с сединой в рыжих волосах. Его обвиняли в краже хлеба. Три дня назад он украл буханку, чтобы накормить дочь. Дочь тоже была здесь – её держал за плечо стражник. Девочке было лет семь, она не плакала. Только смотрела на отца широкими глазами, в которых застыло что-то похожее на понимание. Слишком взрослое для семи лет. Ло перевёл взгляд на неё. Она видит это не в первый раз, – понял он. И внутри что-то кольнуло. Такое знакомое, такое запретное чувство. Ему хотелось подойти, закрыть ей глаза ладонью, увести прочь. Но он не мог. Он вообще ничего не мог. – Смотри, – прошептал отец Ло, положив тяжёлую и массивную руку на плечо своего родного сына. Пальцы впились в плащ, заставляя стоять смирно. – Милость – это гниль, сын. Запомни. Если народ увидит, что ты колеблешься, он перестанет бояться. А без страха нет власти. Ло смотрел. Он всегда смотрел и наблюдал. В восемь лет он попытался закрыть глаза – отец заставил его стоять у трупа целый день. До следующей казни. В двенадцать он попробовал заступиться за осуждённую старуху – самого высекли на глазах у всего двора. Кровь застыла на снегу, а отец сказал: "Хороший урок. Боль учит лучше слов". С тех пор Ло научился не показывать эмоций. Его лицо стало ледяной маской, безучастной и гладкой, как стены этого проклятого дворца. Именно за это народ прозвал его "белым жнецом": когда принц приходил, все знали — будет казнь. Никто не знал, что Ло ненавидит это прозвище. Никто не знал, что по ночам он не спит, прокручивая в голове каждый крик, каждый взмах секиры. Но отцу нравилось это прозвище. – Приступайте, – сказал король равнодушно. Палач шагнул вперёд. Секира блеснула на тусклом солнце. Ло заставил себя не отводить взгляд. Не моргай. Не показывай слабость. Отец смотрит. Секира упала. Красное на белом. Девочка не закричала. Только всхлипнула один раз, коротко, и замолкла. Стражник увёл её прочь, а Ло смотрел на алеющий снег и чувствовал, как внутри замерзает что-то ещё одно. Какая-то часть его души, которая, возможно, когда-то была живой. – Хорошо, – король кивнул, удовлетворённый. – Ты становишься крепче, сын. Ещё пара лет – и ты будешь готов править. Ло ничего не ответил. Он давно понял, что слова бесполезны. Когда всё кончилось, он вышел во внутренний двор. Здесь снег утрамбовывали до блеска – ни одного следа, никакой нечистоты. Двор выглядел стерильным, мёртвым. Как и всё в этом королевстве. Ло поднял лицо к небу. Хлопья падали на щёки, таяли и смешивались с тем, что он никогда не показывал. С тем, что не имел права показывать. Слёзы на морозе превращались в лёд слишком быстро – это была единственная причина, по которой он позволял себе плакать. Никто не замечал. – Лололошка! – Голос, разорвавший тишину. Ло резко обернулся, мгновенно сбрасывая маску уязвимости. К нему шли двое. Ричард – смуглый, с чёрными короткими волосами и чёрными глазами, которые всегда смотрели с вызовом. Он был старше Ло на два года и никогда не боялся говорить то, что думает. Даже когда это было опасно. Дилан – светлый, с очень тёмными синими глазами и короткими коричневыми волосами. Он шёл чуть позади, как всегда, изучая что-то под ногами – то ли узоры на снегу, то ли трещины во льду. Дилан был любопытным до неприличия, и это любопытство порой пугало Ло больше, чем отцовские казни. – Вы здесь? – Ло удивился, хотя по голосу этого не скажешь. Голос остался ровным, холодным. – Отец не говорил, что вы приедете. – Он не говорил, потому что мы сами приехали, – усмехнулся Ричард, хлопнув Ло по плечу. – Скучали по твоей кислой физиономии. А ты, я смотрю, совсем завял в этом ледяном гробу. – Рич, – тихо сказал Дилан, поднимая глаза. – Не надо. – Что? Правду нельзя? – Ричард пожал плечами. – Ло, ты хоть ел сегодня? Ло промолчал. Он не помнил, когда ел в последний раз. Вчерашний ужин? Позавчерашний? – Вот именно, – Ричард покачал головой. – Пойдём. Дилан стащил из дворцовой кухни пирог. Тёплый ещё. Мы в твоей комнате всё организовали, пока ты тут на представлениях стоял. Ло хотел отказаться. Тело не просило еды, желудок давно сжался в тугой комок. Но Дилан смотрел на него с такой тихой надеждой, что Ло не смог выдернуть руку. – Хорошо, – сказал он. – Ненадолго. Они пошли через двор, мимо стражников, которые провожали их равнодушными взглядами. Ричард что-то рассказывал о новостях из столицы – о том, как отец Ло снова повысил налоги на меха, как торговцы ропщут, но молчат. Ло слушал вполуха. Он думал о девочке. О её глазах. О том, как стражник увёл её прочь, и никто не сказал ни слова утешения. – Ло, ты где? – Дилан коснулся его локтя. – Ты опять завис. – Всё в порядке, – ответил Ло автоматически. – Нет, не в порядке, – Дилан не отставал. – Ты так смотришь на снег, будто хочешь провалиться сквозь него. А после казней ты всегда… слишком тихий. Даже для тебя. – Я всегда тихий, – сказал Ло. – Но не такой, – возразил Ричард, открывая дверь в комнату Ло. – Ладно, давай пирог. Дилан, нарезай. Они устроились на холодном полу, потому что мебель в комнате Ло была только самая необходимая – кровать, стол, стул. Отец не разрешал ничего лишнего. «Роскошь расслабляет», – говорил он. Пирог оказался с яблоками и корицей. Пахло так, что Ло почти почувствовал голод. Почти. – Ешь, – Ричард сунул ему в руку кусок. – Мы специально привезли тебе, не позорься. Ло откусил маленький кусочек. Вкус был сладким, тёплым. На секунду ему показалось, что он снова маленький, что мама жива и печёт такие же пироги по воскресеньям. А потом воспоминание ушло, оставив только пустоту. – Спасибо, – сказал он тихо. – Всегда пожалуйста, – ответил Дилан, садясь рядом. – Ты знаешь, Ло, мы переживаем. Твой отец… – он запнулся, подбирая слова. – Он слишком давит на тебя. – Он готовит меня к правлению, – ровно произнёс Ло. – Готовит? – Ричард фыркнул. – Он тебя ломает, Ло. Это не одно и то же. Ло не ответил. Он не мог объяснить им, что уже давно сломлен. Что внутри него нет ничего, кроме льда и пустоты. Что единственное, что он чувствует – это страх. Страх перед отцом, страх за людей, которые ему хоть немного дороги, страх ошибиться. – Ладно, проехали, – Ричард махнул рукой. – Расскажи лучше, что нового. Я слышал, на границе какие-то движения? Ло напрягся. – Какие движения? – Ну, южане шевелятся. Говорят, их король отправил кого-то к нейтральной полосе. – Ричард откусил большой кусок пирога и прожевал. – То ли посла, то ли шпиона. Наши лазутчики не разобрали. Ло почувствовал, как внутри всё оборвалось. Письмо. Он написал ответ три дня назад. Отправил через старого торговца, который согласился за золото переправить послание через границу. И теперь, если отец узнает… – Ло? – Дилан наклонил голову. – Ты побледнел ещё сильнее, чем обычно. – Просто устал, – соврал Ло. – Сегодня была казнь. Ричард и Дилан переглянулись. Они знали, что значит «сегодня была казнь». Они не давили. – Отдыхай, – сказал Ричард, поднимаясь. – Мы завтра зайдём. И постарайся съесть ещё хотя бы кусок, понял? Ло кивнул. Когда они ушли, он остался один. Тишина в комнате была такой же холодной, как и всё вокруг. Ло подошёл к кровати, опустился на край и долго сидел, глядя в стену. Потом, когда он убедился, что никто не придёт, он запустил руку под подушку и достал письмо. Ответ Джона. Он получил его сегодня утром, перед казнью. Слуга передал свёрток с коротким: «От торговца, ваше высочество». Ло спрятал письмо под одежду и не читал до сих пор – боялся, что отец заметит дрожь в руках. Теперь он разорвал печать. Письмо было коротким, но каждое слово отдавалось в груди странным, почти болезненным теплом. Ло перечитал письмо три раза. Потом спрятал его под камзол, ближе к сердцу. Письмо было тёплым. Совсем чуть-чуть. Но Ло показалось, что он согрелся впервые за много лет. «Приду», — мысленно ответил он. — «Обязательно приду». Он лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В голове крутились обрывки мыслей: девочка, которая смотрела на казнь, пирог с корицей, чёрные глаза Ричарда, любопытные синие глаза Дилана. И письмо. Тёплое, как украденное солнце. — Что если это ловушка? — прошептал Ло в пустоту. Ответа не было. Но завтра он всё равно пойдёт. Потому что если не сейчас, то когда? Если не он, то кто? Ло закрыл глаза и представил себе белую иву. Он никогда её не видел, но слышал от матери. «Там, на границе, — говорила она, — растёт дерево, которое помнит времена, когда не было войны. Под ним можно загадать желание. И оно сбудется». Мама умерла, когда Ло было десять. Отец сказал, что она была слабой. Ло думал иначе. Он думал, что она была слишком доброй для этого мира. — Я загадаю желание, мама, — прошептал Ло, засыпая. — Чтобы всё закончилось. Чтобы я мог… чтобы мы могли… Он не договорил. Сон пришёл быстрее, чем он ожидал — тяжёлый, без сновидений, как чёрная вода. А за окном падал снег. Белый, равнодушный, вечный.