За стёклами

***

Сентябрь сменился октябрём, и филфак погрузился в ту особую осеннюю тоску, когда света становится так мало, что даже в одиннадцать утра в аудиториях горят лампы. Дожди барабанили по подоконникам, и в щелях старых рам застревали мокрые листья, которые уборщица вынимала оттуда пальцами и выкидывала в ведро, ругаясь себе под нос. В коридорах стало холодно. Батареи включали только к вечеру, и студенты сидели на лекциях в кофтах, натянутых поверх свитеров. Матвиенко, как всегда, появлялся в своём чёрном костюме-тройке и, казалось, не чувствовал холода. Или делал вид. Дима теперь садился на то же место — второй ряд, слева, у окна. Он не планировал этого. Просто в первый день сел туда случайно, потом на второй лекции сел туда же, потому что место было привычным. А потом понял, что пересаживаться уже поздно — с этого места видно профиль Матвиенко. Чёткая линия носа, борода, очки в тонкой оправе, падающая на лоб чёлка. Когда Матвиенко писал на доске, жилет натягивался на плечах, и Дима замечал, какие у него узкие запястья. Как рукава рубашки чуть выглядывают из-под пиджака. Как он закатывает их, когда становится жарко — редко, но иногда. На пятой лекции Дима попытался записывать конспект, но половину времени просто смотрел. Смотрел, как Матвиенко ходит между рядами, как поправляет очки, как откидывает чёлку — резко, одним движением головы. Как иногда, когда думает, что никто не видит, трёт переносицу большим и указательным пальцами. У него устают глаза. Или болит голова. Дима заметил, что к концу лекций Матвиенко всегда бледнеет — не сильно, чуть-чуть, но если присмотреться, видно. Дима присматривался. На седьмой лекции случилось то, что он запомнил надолго. Матвиенко рассказывал о Гоголе, о «Шинели», о том, как маленький человек становится незаметным, а потом исчезает, и никто этого даже не замечает. Голос у него был ровный, как всегда, но в середине фразы он вдруг остановился, снял очки, положил их на кафедру и закрыл лицо ладонями. На секунду. Всего на одну секунду. Потом убрал руки, надел очки и продолжил с того места, где остановился. Никто в аудитории ничего не заметил. Все писали, смотрели в ноутбуки, листали телефоны. Но Дима заметил. Он смотрел на Матвиенко в ту секунду. Видел, как его плечи чуть опустились. Как он вздохнул — глубоко, как будто ему не хватало воздуха. Как пальцы дрожали, когда он брал очки со стола. «Ему больно, — подумал Дима. — Не сейчас. Вообще. Постоянно. И он не показывает. Только когда думает, что никто не смотрит». Дима сжал ручку так, что она чуть не треснула. Ему захотелось встать, подойти, что-то сделать. Сказать: «Я вижу. Я здесь». Но он не мог. Он был просто студентом на втором ряду. Между ними — десять метров паркета и стена, которую Матвиенко строил всю жизнь. После лекции Дима не пошёл к кафедре. Он боялся. Не того, что Матвиенко нагрубит — он уже привык к его колким замечаниям. Боялся, что не сможет смотреть в эти карие глаза и не выдать себя. Боялся, что Матвиенко прочитает всё по его лицу — как открытую книгу, где на каждой странице написано одно и то же. Поэтому он просто собирал портфель медленно-медленно, пока все выходили. А когда в аудитории остались только он и Матвиенко, который стирал с доски, Дима сказал, не поднимая головы: — У вас сегодня болела голова. Я заметил. Матвиенко замер с тряпкой в руке. Повернулся. Посмотрел на Диму — через всю аудиторию, поверх рядов пустых парт. — Что вы сказали? — спросил он. Голос холодный, как сквозняк из щелей. — Я сказал, — Дима поднял голову. Он чувствовал, как краснеют уши, как горит шея, но отступать было поздно, — что у вас сегодня болела голова. Вы терли переносицу. И закрыли лицо руками. На секунду. Это бывает, когда мигрень. Матвиенко медленно положил тряпку на край доски. Снял очки. Посмотрел на Диму без них — карие глаза, уставшие, с красными прожилками. — Вы, Позов, похоже, решили стать моим личным врачом? — сказал он. Голос его был насмешливым, но без обычной резкости. Скорее усталым. — Диагнозы ставите? Что дальше? Пропишете мне режим дня? Посоветуете больше спать и меньше работать? — Я не собирался ничего советовать, — тихо сказал Дима. — Я просто… заметил. И сказал. Чтобы вы знали, что кто-то замечает. Тишина. Дождь за окном барабанил по подоконнику. — Замечать и лезть не в своё дело — разные вещи, Позов, — сказал Матвиенко. Он надел очки, и стена встала на место. — Я ценю ваше… внимание. Но оно неуместно. Я ваш преподаватель. Вы мой студент. Между нами не может быть ничего, кроме лекций, семинаров и экзаменов. Запомните это. Он взял портфель и вышел, не оглядываясь. Дима остался сидеть. Он смотрел на доску, где осталась наполовину стёртая фраза: «Шинель. Тема маленького человека». Смотрел и думал: «Он сказал "я ценю ваше внимание". Он мог сказать "оставьте меня в покое". Но он сказал "ценю"». Это было мало. Крошечная трещина в стене. Может быть, Диме только показалось. Но он решил цепляться за это «ценю» как за соломинку.

***

Через два дня была первая семинарская работа по лирике Тютчева. Дима готовился к ней так, как не готовился ни к одному экзамену в жизни. Он выучил стихи наизусть, прочитал три статьи, которые Матвиенко не задавал, и написал в тетради тезисы — мелким почерком, на четырёх страницах. Когда Матвиенко вызвал его отвечать, Дима встал и почувствовал, что колени у него дрожат. Он снял очки, протёр их о край футболки — от волнения стёкла запотели — и начал. Он говорил о Тютчеве, о том, как любовь у него всегда соседствует с болью. Как «О, как убийственно мы любим» — это не про любовь, а про страх её потерять. Он цитировал, сбивался, начинал заново. Голос его то повышался, то срывался на шёпот. Матвиенко стоял у окна, скрестив руки на груди. Слушал не перебивая. Когда Дима закончил, в аудитории было тихо. — Позов, — сказал Матвиенко. — Вы знаете, что такое пафос? Дима замер. Он знал. Это было что-то про пафос. Или не про пафос? Он сглотнул. — Это когда говорят слишком громко о том, о чём можно сказать тихо, — ответил он неуверенно. — Именно, — Матвиенко подошёл к кафедре, взял журнал. — Ваше выступление было пафосным. Вы кричали там, где Тютчев шептал. Вы делали большие глаза на словах «убийственно» и «разрушаем». Это театр, Позов. А я жду литературы. Дима опустил голову. Щёки горели так, что, казалось, можно было жарить яичницу. Он слышал, как кто-то на заднем ряду хихикнул. — Однако, — Матвиенко сделал паузу, и хихиканье сразу стихло, — вы прочитали не только заданное. Вы упомянули статью Лотмана, которой нет в программе. Это… похвально. Три с минусом. Садитесь. Дима сел. Три с минусом. Это была самая низкая оценка в группе. Но он почему-то не расстроился. Потому что Матвиенко заметил. Потому что он сказал «похвально» — сквозь зубы, с ледяным тоном, но сказал. И Дима понял: это единственное тёплое слово, которое он от него услышит за сегодня. После семинара Дима задержался, как обычно. Ждал, пока все выйдут. Матвиенко сидел за кафедрой и что-то писал в журнале — быстро, аккуратным почерком. — Позов, вы опять здесь, — сказал он, не поднимая головы. — У вас мания оставаться после звонка? — Просто некуда торопиться, — ответил Дима. — Это грустно. У молодого человека в вашем возрасте должно быть много мест, куда хочется торопиться. — Может быть, — Дима пожал плечами. — Но я предпочитаю одно место. Где есть окно, сквозняк и хорошая доска. Матвиенко поднял голову. Посмотрел на него долгим взглядом. — Вы странный, Позов, — сказал он. — Очень странный. Или очень наивный. Я ещё не решил. — А вы не решайте, — тихо сказал Дима. — Просто… пусть будет как есть. Он вышел. В коридоре было холодно, и он натянул капюшон. Шапку с помпоном он сегодня не взял — побоялся, что Матвиенко снова будет насмехаться. Но теперь пожалел: уши мёрзли. Он шёл к выходу и чувствовал, что внутри у него — в груди, между рёбрами — что-то пульсирует. Не боль. Не радость. Что-то тёплое и тревожное, как будто там, внутри, кто-то маленький и отчаянный колотил кулаками в стену и кричал: «Открой! Я знаю, ты там!» Дима не знал, откроет ли Матвиенко когда-нибудь. Он знал только, что будет стоять у стены. Долго. Сколько понадобится.