endear, endeavour, devour

Книги окружали Уильяма с детства — от запасов лондонских библиотек, к которым у них с Льюисом был доступ, и подаренных горожанами, благодарными за помощь, до личного собрания в доме графа Роквелла и будущей коллекции самого Уильяма. С годами выбор менялся, если поначалу знания, хранящиеся на страницах печатных изданий, пахнущих краской и пылью, обеспечивали ему и брату пропитание — ботаника, арифметика, домоводство, — то позднее добавилась и художественная литература. Льюису чтение давалось не так легко, поэтому для него Уильям подбирал небольшие истории, сборники рассказов и сказок, пролистывая от корешка до корешка, чтобы убедиться в том, что книга подойдет — брат хмурился, но принимался вчитываться, иногда показывая незнакомые слова. С тех пор как Льюис впервые попросил вместо сказок дать ему учебник, Уильям перестал следить за тем, что попадало ему в руки — о чем втайне жалеет, поскольку так появилась еще одна пропасть между ними. Сам он долгими часами, зачастую, ночью, приучая себя к недостатку сна уже тогда, изучал математику. Она помогала систематизировать мир вокруг, давала координаты и правила, позволила получить образование и работу, которую он полюбил. И, конечно, был Шекспир, отвлекавший от реальности, декламируемый перед братьями и привычно цитируемый. Было и несколько любовных романов, принесенных Бондом — Уильяму понравился темп повествования и баланс эмоций, испытываемых во время чтения. Диккенс за все эти годы ни единожды не попался ему на глаза, и, зная, что одним романом его творчество не ограничивается, Уильям заглядывает в книжную лавку во время прогулки в выходной день. — К сожалению, мы не располагаем большим количеством копий, — сетует хозяин лавки, водя пальцами по корешку книги, которую он отложил в сторону, реагируя на посетителя. — Было время, не жаловали его, а потом позабыли. Я все жду, может, кто вспомнит… — Есть какая-то конкретная причина, по которой, как вы выразились, «не жаловали»? — удивленно переспрашивает Уильям. Он успел рассмотреть стеллажи за спиной мужчины, выставленные книги и правда не выглядят новыми — за исключением нескольких изданий, стоящих боком, так что рассмотреть название на корешке невозможно. — Конечно! Очень популярен был, пригласили погостить, а мистер Диккенс пожелал побывать в наших тюрьмах. Ну, по возвращении и описал, что видел. Правда горькая — не понравилась. У меня и было-то, один том еще сороковых годов, привезенный из-за границы, купили не так давно, да где-то «Очерки Боза» лежат. Хотите? — Будьте любезны. Уильям догадывается, что тот самый том, который выкупили из этой лавки, лежит у них дома на столе. Книжечка, которую выносит хозяин, тоже сильно потрепана, но сохранилась хорошо, ее аккуратно запаковывают в бумагу и вручают ему. — Может, вас еще что-нибудь интересует? Уильям мешкает, зная, что не может выделить денег больше ни на одну книгу, а в книжной лавке в Бруклине их ценят и берегут, у читающих людей всегда большие коллекции — да только художественной литературы, и отыскать здесь пособия по своему профилю ему не удалось. Не слишком надеясь на успех, все же отвечает: — Собрание пьес Шекспира, полагаю, тоже непросто отыскать? — О, нет! Драматурги прошлого нынче в почете, Шекспир в особенности. Ошеломленный неожиданным открытием, Уильям спешит принести извинения за праздный интерес, но обещает вернуться, когда появится возможность. — Боюсь, не смогу спать, если буду знать, как выглядят другие сокровища в этом чудесном месте… — полушутливо сообщает он на прощание. Прижав сверток с книгой к ребрам, Уильям направляется в парк. Прогуливаться в свободное время успело войти в привычку, а сегодня он успевает обзавестись новой книгой и даже тронуть страницы внимательным взглядом, ожидая Шерлока на скамейке под раскидистым деревом. Подаренный Шерлоком томик действительно не молод, с предисловием от автора, которое Уильям прочел сразу после того, как закончил роман, и это подарило новый взгляд на прочитанное: Чарльз Диккенс писал, что намеревался противопоставить историю Оливера Твиста романам, заполонившим литературную сферу начала века, представлявшим воров и убийц отважными героями. Авторы так называемых ньюгейтских романов черпали материал из справочника, включавшего детали дел многих преступников, заключенных в Ньюгейтской тюрьме — со справочником Уильям был хорошо знаком, однажды он попал к нему в руки, но вскоре потерялся в суматохе улиц, они с Льюисом тогда еще не жили в приюте и не могли позаботиться даже о себе, не то что о книге, — выбранные факты обрабатывались и превращались в истории, привлекавшие читателей ловкостью героев и их невероятным образом жизни. Продумывая план по слому сословного строя с помощью преступлений, Уильям осознавал опасность иллюзии, созданной в умах англичан, которые симпатизировали преступникам из романов — ему было необходимо сломать этот притягательный образ, вызвать отвращение, страх, заставить осознать серьезность происходящего и близость угрозы, не отделенной границами вымысла. Листая шершавые страницы новой спутницы его мыслей, он выхватывает взглядом заголовки, предполагает, о чем тот или иной очерк, но не останавливается, пока не обнаруживает «Посещение Ньюгейтской тюрьмы». Описание зданий, размещения заключенных в застенках и во время церковной службы, сам слог, которым Диккенс обращает внимание на детали — вынуждают смотреть на буквы и видеть то, что видел рассказчик, слышать звон кандалов и скрежет ключа в замке, шаги по двору и шорох одежды арестантов. Одна фраза, ближе к концу, останавливает Уильяма, плывшего по течению вместе со словами и образами. Он перечитывает ее из раза в раз, силясь понять, что стало причиной заминки: «…они знали, что в этом мире им не на что надеяться» — несколько простых слов, вместивших весь страх осужденного на смертную казнь. Диккенс не уточнил, в чем обвинялись содержащиеся в отдельном помещении преступники, но лишение общества других таких же арестантов явно свидетельствовало о том, что суд или тюремщики посчитали изоляцию необходимой — а вот принести евангелие, по-видимому, нет. Каждая деталь, каждое слово в этой сцене добавляет собственный мазок к картине безнадежности, царапает сердце — но «этот мир» выпадает из текста и остается с Уильямом. Не Диккенс придал этим двум словам дополнительный смысл — сознание читателя снабдило их образами собственного прошлого. Не об этом ли Уильям писал Шерлоку? Их шанс в этой жизни вместо бесплотной надежды на судьбоносную встречу в следующей — бесценный дар, за который кощунственно благодарить мироздание, ведь он был выкован желанием и действием двух людей, оказавшихся не в силах отпустить друг друга. Уильям умел отпускать, когда это было необходимо. Будучи за тысячи миль от дома, от братьев, он видит готовность отпустить своих близких людей правильной только для того, кто отсекает любую возможность на возвращение и, что более важно, на воспоминание о потере — но ведь и они не сумели отпустить его, сделав Шерлока Холмса носителем отчаянной мольбы. Тогда Уильям не мог поступить иначе, он знает, вина утащила бы его во тьму гораздо раньше, но с высоты обретенного опыта в том, что значит жить, он не может не сожалеть. Уильям умел отпускать, но иногда это значило разорвать душу на части — то, что от нее осталось — и кровоточить, кровоточить, распадаться на куски и не умирать, укрываться фантомными болями как одеялом, потому что они напоминают о том, каким счастьем он был награжден, как он оказался его недостоин. Уильям устал терять — и сдался. Отпустил не человека, окунувшего пальцы в еще теплое нутро, подбираясь к сердцу, и вызвавшего нужду прижать всю ладонь, а не оттолкнуть и запереть уязвимость, Уильям отпустил себя. Его всегда любили — он же не позволял никому себя читать, поэтому, когда кто-то без труда добрался до сокровенного сквозь шифр, не попросив ключа, он внезапно оказался настолько слаб, настолько человечен, что доверил Шерлоку свой самый беззащитный момент, момент перед смертью. Он не возьмется утверждать, что человечество едино в том, что наносит страшнейшие раны тем, кого больше всего любит, но сам он определенно преуспел в этом деле. Отнять члена семьи и заставить прожить его смерть, нарушив данное еще в детстве слово, отнять наставника и, вероятно, уничтожить ростки, которые мечтает увидеть в своих учениках любой учитель. Отнять близких, прошлую жизнь и работу, место в мире и чистоту души — слишком высока цена, которую пришлось заплатить Шерлоку. Только он, в отличие от Уильяма, о прыжке не сожалеет. Он мог погибнуть, очнуться и узнать, что погиб тот, за кем он шагнул в бездну, вернуться и обнаружить, что от него отвернулись все остальные, кого он бросил ради несчастного убийцы, бегущего от искупления, думая, что приближает его. Но анализ чувств другого человека, как бы близки вы ни были, всегда будет косить от ориентира истины, поэтому Уильяму не сложно принять на веру то, что он знает от самого Шерлока — ведь только на доверии и держатся человеческие узы. А безусловное оно, заслуженное или наивное — в случае с Шерлоком совершенно не важен признак доверия, когда оно само здесь и пульсирует, подпитываемое взаимностью. Глядя на приближающуюся фигуру в плаще нараспашку, Уильям думает, что ему стоит провести анализ чувств, которые провоцируют взрыв тепла в груди при виде колышущихся у плеч свободных локонов. Шерлок снова порвал шнурок, которым закреплял свой знаменитый хвост, о чем он спешит пожаловаться, едва дистанция позволяет не кричать, чтобы его услышали. Когда Шерлок останавливается напротив, Уильям протягивает ему новый шнурок, вынутый из кармана. — Это твой? — спрашивает он, заводя руки за спину, быстрым движением перетягивая пружинистую копну. Уильям только пожимает плечами, но оставляет в качестве подсказки улыбку — ему самому мешает собрать отросшие волосы повязка, поэтому кончики всегда щекочут плечи. А у Шерлока в этот раз хвост получается слабым, тонкая прядка у виска выскальзывает из прически, но оказывается заправлена за ухо точным, едва заметным движением пальцев поднятой руки Уильяма, подхватившего книгу и присоединившегося к нему, чтобы отправиться на запланированную вечернюю прогулку. Устыдившись необдуманного жеста, он все же придерживается тактики невозмутимости, зная, что при попытке отвлечь внимание достигнет обратного эффекта — но возможность однажды, набравшись уверенности, притвориться и поймать Шерлока в безобидную ловушку, когда полный скепсиса взгляд пробьется сквозь притворство и столкнется с осознанием, что это новый этап в их игре. Только такие мелочи, всего лишь призраки их прошлых версий, играющих с огнем, остаются в поразительно стабильном сегодня — к тому же, разве постоянство способно уничтожить азарт? Если уж на то пошло, обещание быть рядом наоборот развязывает руки. — Лиам, тебе нравятся животные? — Шерлок будто и не замечает ни касания, ни отчетливо отраженного на лице мыслительного процесса, но крошечная вспышка озарения все же возвращает Уильяма в реальность, в которой этот человек, уже не раз оказывавшийся смелее, вновь делает то, о чем он позволяет себе только думать. Они медленно ступают по выложенной камнем дорожке вдоль молодых деревьев, в траве под которыми видно заплатки оголенной земли. Где-то неподалеку шуршит по валунам ручей. — Конечно, как иначе? — вероятно, он не до конца понимает вопрос. — Почему ты спрашиваешь? — Я знаю, ты хочешь сказать, что было бы странно не любить животных — все равно что не любить траву или небо, — Уильям склоняет голову, оборачиваясь и цепляясь за яркие глаза. — Но у нас всех есть свои симпатии, и мне хотелось узнать, есть ли у тебя любимые представители животного мира. О, понимание достигнуто. Такие вопросы все еще новы, но предлагаются Уильяму все чаще и чаще, утоляя жажду Шерлока знать о нем не только сложные, уязвимые вещи, которые сами льются из уставшей от одиночества и тишины души, но и незначительные детали, которые могут навсегда остаться тайной, потому что затеряются в водовороте тяжелых будней и более важных вопросов. — Тогда, думаю, моим выбором будут птицы. Они умеют адаптироваться к среде, быстро учатся, важны для природы. Шерлок издает звук, который, по-видимому, должен передавать удовлетворение от полученного ответа. — У меня был опыт близкого контакта с собаками, поэтому я выберу их. Но с недавних пор я задумываюсь о том, что коты мне тоже симпатичны. Полицейские собаки помогают в расследованиях, наверное, воспринимая процесс как важную, интересную, но все же игру, и вознаграждаются соответствующе своему труду. Мышеловы же доказали, что способны быть нежными компаньонами, прочно войдя к жизни многих лондонцев, считавших, что забота о пушистом создании, способном, к тому же, избавить поместье от грызунов, воспитает в детях нравственность. — Почему же? — Я… уважаю их независимость. Уильям ловит убегающий взгляд, он не уверен, стоит ли ему воспринимать эти слова как то, что Шерлок сравнивает его с котом.