Путь к Разлому

Сначала я уловила лёгкий аромат свежих булочек. Сдобные, нежные, приятные. Такие матушка пекла сама в день, когда возвращался отец. Обязательно они должны были быть с маком. Затем, сквозь сон, я услышала знакомые щелчки ткацкого станка. Они были такие далёкие, словно я слышала их из-под толщи воды. Я открыла глаза и увидела знакомый потолок, затем повернула голову, всё ещё находясь в сонном состоянии, и увидела тумбочку, на которой стояла резная шкатулка с курочкой, в которую в детстве я складывала красивые камушки с берега моря. Несколько секунд я просто лежала, глядя в потолок. Сердце почему-то билось быстро. У меня возникло лёгкое чувство, что я будто что-то забыла. Что-то очень важное. Но запах булочек становился всё сильнее, а стук ткацкого станка звучал всё отчётливее. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Так он звучал с самого моего детства. Я медленно села на кровати. Одеяло сползло на колени. Под пальцами оказалась знакомая льняная ткань. На спинке стула висело моё платье. С голубой вышивкой на рукавах. Я помнила, как матушка ругалась, когда я зацепилась им за гвоздь возле сарая. На одном из рукавов до сих пор оставалась маленькая заплатка. У меня перехватило дыхание, и я осторожно поднялась на ноги. Пол под моими ступнями оказался тёплым. Из другой комнаты донёсся смех — тот, который я не слышала так давно, что уже позабыла. Я замерла, затем, мотнув растрёпанными волосами, сделала шаг. Ещё один, аккуратный. Касаясь деревянного пола одними носочками, словно боялась, что всё исчезнет. Дверь скрипнула, и стук станка сразу прекратился. — Наконец-то. Я застыла на пороге, смотря на то, как моя матушка подняла голову от работы. Такая же, как я помнила. Тёмные волосы убраны под платок. Тёплые карие глаза. Усталые руки и аромат сирени. Тот самый. — Проснулась, соня? — Она улыбнулась. А у меня в этот момент внутри что-то надломилось. — Мама... — Голос прозвучал совсем тихо, почти жалобно. Матушка нахмурилась. — Что такое? Я сделала ещё шаг, к ней навстречу, упала почти около её ног на колени и крепко обняла их. Сильно зажмурилась, уткнувшись в ткань сарафана своим носом. Мне думалось, что стоило разжать руки, и она снова исчезнет. На несколько мгновений она замерла, а потом тихо рассмеялась. — Вот чудная. — Её ладонь легла мне на затылок, тонкие пальцы закрылись в мои рыжие волосы, сейчас, наверное, походившие на воронье гнездо. — Приснилось что-то плохое? — Спросила матушка. Я неопределенно качнула головой, не уверенная, что голос не подведёт меня. А потом всё-таки разрыдалась. —Ну что ты. Краса моя ненаглядная. Проснулась утром, и сразу реветь. Так одни глаза останутся, даже косы опадут. — Пошутила мама, успокаивая меня. Но я от этого разревелась ещё пуще. — Ну так не пойдет, Аврора. А ну вставай, а то всю пряжу мне попутаешь. Я отцу пожалуюсь. Он тебя к бабе отвезёт. А она с тобой баловаться не будет. — Стараясь придать своему мягкому голосу всю строгость, отчитала меня матушка, даже называя полным именем, которое я не слышала очень-очень давно. Бабуля Сара считала, что имя Аврора, чудное и вычурное, мне совсем не подходит. Говорила, что мала я, чтобы зваться Авророй. Поэтому что она, что отец, всегда звали меня Ора. Сначала я услышала, как тихо скрипнула дверь. Затем шаг — и вот уже половица мяукнула, словно котёнок. Я замерла, подняв голову от маминых коленок, и вытерла ладонями слёзы, растерев по личику. Мамина ладонь скользнула по моей макушке, и я услышала голос. Глубокий. Немного хрипловатый. Такой знакомый, что сердце у меня болезненно сжалось. — Домой пустите или так и будете пряжу мучить? Матушка закатила глаза и похлопала по моему плечу. — А вот и твой отец явился. Я вскочила раньше, чем успела подумать. Почти налетела на дверной косяк, больно ударившись боком, выбежала навстречу. Он как раз переступил порог, положив дорожную сумку на пол. Высокий, широкоплечий. С ветром в волосах — рыжих, чуть тёмных то ли от солёных вод, то ли от времени, и усталостью в голубых глазах. Совсем такой, каким я его помнила. Даже шрам возле подбородка был на месте. Тот самый, который он получил ещё до моего рождения. Я остановилась, вдохнула глубоко аромат свежей рыбы и моря. Испугалась, что стоит мне моргнуть, и он тоже исчезнет. Отец нахмурился. Его складочка меж густых бровей и россыпь веснушек. Он шутил что это маленькие семечки, которые ему на лицо насыпало солнышко и прижгло на память. — Ора? — Позвал отец, а я бросилась вперёд, да так шустро, что он едва успел поймать меня. — Осторожнее! С ног собьёшь! Я уткнулась лицом ему в грудь, жадно вдыхая аромат дороги, солнца, воды и ещё что-то неуловимое. Моё родное. От чего сердце предательски щемило в груди. Отец неловко похлопал меня по спине. — Соскучилась, краса моя ненаглядная? — Совсем нет, — соврала я. — Врёшь. — Немножко. — Вся в мать. Матушка фыркнула, тоже выйдя, сложив руки на груди — Чего в дверях стоите? Пойдём, там уже пирожки остыли давно. Я невольно рассмеялась сквозь слёзы, отпуская отца. Развернулась к матери, юркнув первой на кухню и в этот момент что-то внутри меня дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Словно маленькая заноза. Потому что... Я не могла вспомнить вчерашний день. Словно кто-то вырвал страничку. Неужто мне приснилось всё? И то, что отец не вернулся, и то, что я жила у Сары, и то, что я попала в Междумирье? Такой длинный сон. Дивный и безумный. Тем временем матушка грела самовар, пока отец рассказывал что-то о новых тканях, которые они привезли с другого континента. Что в пути их застал шторм и корабль безумно качало. — Представляешь… — Он протянул мне булочку маковую и взял себе, пока матушка отвернулась. — Нас так качало, такие волны здоровые, в жизни не видывал! Палуба кряхтела, я думал развалится наша Мистраль. Но нет. Живая старушка! Только мачту снесло, чуть не вырвало, и Брошу мы потеряли. — Рассказывал папа. Я помнила, что Броша был у них новеньким, совсем юный, около семнадцати зим. Мама покачала головой, наливая чай. — Опасное это дело, Митя. — Нежно, едва коснувшись его грубых ладоней, шепнула моя мама, заглядывая ему в глаза, улыбнулась. — Аврора совсем взрослая стала, скоро замуж выдавать… Может хватит этого моря, а? А то маршруты всё дальше, безумнее, а тебя нет всё дольше. Отец снова нахмурился, качнул головой, убирая свою руку от мамы и взяв чашку крепче. Я нахмурилась, закусив щеку, покрутила в голове услышанное имя. Митя. Почему-то оно никак не хотело ложиться рядом с образом отца. Словно кто-то взял его жизнь и аккуратно пришил к ней чужую пуговицу. Пуговица была хороша, да только не от той рубахи. Я украдкой посмотрела на него снова. Отец рассказывал что-то про портовый город, про чай, который там выращивали на склонах гор, про торговцев, пытавшихся продать ему деревянную статуэтку за цену небольшой лодки. Матушка слушала вполуха и улыбалась, словно и не было лёгкого конфликта пару секунд назад. Иногда качала головой. И отец ей так не ответил, обычно он не молчал. Я отломила кусочек булочки. Неприятное ощущение никуда не исчезло. Оно поселилось в груди, словно маленький невиданный зверёк и ласково, но болюче ковыряло коготочками. — Что такое? — неожиданно спросила мама. — Ничего. — Ответила я автоматически. Повела плечами, пытаясь вернуть то уютное чувство. — Опять врёшь. — Она пригрозила пальчиком и улыбнулась мне как раньше. Или... Я прищурилась, изучая её лицо, и неловко улыбнулась в ответ. Но что-то внутри меня отчаянно сопротивлялось. Словно память стояла по другую сторону двери и тихо стучала. Я уткнулась в кружку, пока родители продолжали беседовать. Пыталась вспомнить свои дни, но память молчала, не отзываясь. Прикрыв глаза, я медленно вздохнула. Перед глазами вспыхнули тёмные волосы, колокольчики, красные нити и хищные золотые глаза, от которых я вздрогнула, сбрасывая тень наваждения, и всё исчезло, словно кто-то задул свечу, но лёгкий дымок остался. — Голова болит? — спросил отец. — Немного. — Не оправилась ещё, наверное, — отмахнулась матушка. — Три дня в лёжке, и не такое будет. Я подняла голову. — Сколько? — Три дня. Лихорадило сильно, я думала не справлюсь, но благо матушка помогла. Кстати, она тоже скоро придёт. — повторила она спокойно. Булочка замерла в моей руке, и что-то внутри меня болезненно дрогнуло. Наверное, от того я и не могла вспомнить и сны оттуда. Только я успокоилась, как мне показалось, что стук ткацкого станка звучит слишком ровно. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Будто кто-то специально не позволял ему ошибиться. Я медленно повернула голову. Станок стоял у окна, а нити двигались сами по себе. Я посмотрела на родителей, которые не обращали никакого внимания, продолжая беседовать, и протёрла свои глазки. Звук исчез, а станок остановился. — Что застыла? — спросила матушка. — Ешь, пока тёплые. Я моргнула и вновь посмотрела на стол. В красивой тарелочке лежали мои любимые булочки, рядом стояло варенье из морошки. Солнечный свет, проникающий в дом, бликами бегал по голубенькой скатерти, останавливаясь на отполированном самоваре. Всё было таким настоящим, что становилось страшно от собственной подозрительности. Может быть, я действительно заболела? Может быть, мне приснилось всё остальное? Отец продолжал рассказывать очередную историю про море. Матушка слушала. Я улыбалась. И всё же маленький зверёк внутри груди никуда не уходил. Наоборот. Будто насторожил ушки. — А бабуля скоро придёт? — спросила я, сама не понимая почему. Матушка удивлённо посмотрела на меня. — Конечно. — Она часто приходит? Теперь удивился уже отец. — Каждый день почти. Я замерла. Каждый день? Бабуля Сара жила довольно далеко. Снова кольнуло легко в затылке, и я вспомнила, как мы ехали на телеге до её деревни. Я была совсем крошкой, и мне было всё жутко интересно. Тогда у неё был ослик, на которого я тайком забралась, когда мы сделали привал. Тогда ослику не понравилось, и он меня скинул, оставив на память маленький шрам под коленкой. Неужели это мне тоже приснилось? Дело в лихорадке? Тайком, осторожно, потянула подол своего сарафана, оголяя коленку, и прищурилась. Шрам был на месте, такой, каким я его помнила. — А что? — спросила мама, вырвав меня из омута моих мыслей. — Ничего. — Ответила я и сама прикусила кончик языка от раздражения. Опять это слово. Ничего. Оно начинало меня раздражать. Снаружи послышался лай собаки. Где-то хлопнула калитка. Проехала телега. Обычные звуки. Родные. Но вдруг среди них я различила что-то ещё. Очень тихое. Настолько тихое, что сперва решила, будто показалось. Звон. Будто далеко-далеко кто-то качнул маленький колокольчик. Я подняла голову, взглянув на оконце, и звон растворился. — Что такое? — снова спросил отец. — Ничего. — Вновь отмахнулась я, но теперь я уже сама себе не поверила. Потому что на подоконнике лежал красный лист. Кленовый. Совсем свежий. Я смотрела на него и чувствовала, как по спине медленно пробегает холодок. Потому что за окном стояло лето. А кленовые листья не становятся красными летом. Никогда. Я подошла, взяла в руки листик, покрутив в руках, и, задумчиво разглядывая красные прожилки, что словно светились изнутри, вспоминала свой сон урывками. Юношу с гляделками, чьё имя я никак не могла вспомнить. Матушка отвлекла меня, и я положила лист обратно, возвращаясь. Смысл вспоминать о лихорадочном сне? Об этом ужасе? Я была дома, рядом были родители и всё было хорошо. Я помогла матери убрать со стола, затем отец отправился в сени, где оставил сундук с гостинцами, что привез из своего путешествия. Это были ткани красивые из которых матушка обещала сделать мне сарафан, бусы красивые для матушки и травы для бабули. День прошёл гладко, спокойно, хотя на улице стоял ужасный зной, отчего было принято решение выбраться ближе к воде, я всё ждала, когда бабуля придёт, но вовсе не скучала. Помогала матушке закончить вышивку жар-птиц на платье для какой-то знатной госпожи. Отец отправился в порт к ребятам помочь в ремонте судна, а потом его ждали во дворце с докладом. Матушка меж делом рассказывала мне о женихах и о том, что мне следует чаще отправляться с другой молодёжью на вечёрки. Когда солнышко полностью скрылось за горизонтом, отец вернулся из дворца, и мы отужинали. Он сказал, что встретил бабулю и та осталась у своей подруги, играть в какие-то игры карточные. Ночью родители пожелали мне добрых снов и я легла, прикрыв глаза, ощущая в душе абсолютное счастье. Из приоткрытого оконца дунул свежий запах моря и дождя, где-то вдалеке тихо прогремел гром. В доме стало совсем тихо, но я не ощущала себя неуютно от этой тишины. Только вот сон напрочь отказывался приходить ко мне, и я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, совершенно безуспешно. Постепенно в голову стали заползать вредные мысли, и я села на постели, толкнув створку окна, открывая шире. Посмотрела на тёмное небо с россыпью звёзд. Луна светила так ярко, что казалось, я могу видеть всё что угодно, а впереди двигался дождь, которого я так жаждала. Вредная я внутри не желала прекращать и анализировала весь день, собирая по крупицам. Каждую странность, неловкость, что я уловила за прожитый день. Но я упрямо отмахнулась и, когда пошел дождь, я наконец-то уснула. На следующий день я вновь проснулась дома. В этот раз матушка разбудила меня, и мы отправились к колодцу. Она рассказывала о том, что из-за жары наверняка урожая меньше будет и цены взлетят, а я шла следом по совершенно сухой дороге, хотя вчера точно помнила тяжёлый стук капель дождя по оконцу. Этот день тоже пролетел спокойно, только бабуля вновь не пришла, но в этот раз, когда я напомнила родителям, отец лишь пожал плечами, не вспомнив, что говорил вчера. Затем наступил следующий день. За ним ещё один. Булочки с маком, самовар, скатерть с солнечными зайчиками и одинокий кленовый листик. Мы ходили в порт, матушка что-то покупала, я заметила красные красивые ленты и выпросила их у отца, заплетя две красивые косы. Затем, на следующий день, мы отправились наконец-то на пляж вместе, с корзинкой. Мы с папой бесились в воде, брызгались, а мама сидела на берегу, болтая с нашими соседями. Дни сменялись, как листья, облетая один за другим. Иногда я видела странности. То тени на стенах, что казалось жили сами, то отец забывал, о чём говорил вчера, то золотые глаза мелькали в отражении воды. Но я упрямо продолжала отмахиваться от всего, пока в один день, проснувшись, не застала родителей в сенях. У матушки в руках была красивая маска, что скрывала только половинку лица. Лисья. Я нахмурилась, ощущая любопытства и неясный страх. Взгляд сам собой вернулся к матери. — Мам… а это? — Спросила я, подходя ближе, пытаясь поймать ускользающую ниточку — откуда я могла помнить такую маску? Матушка на мгновение задержала взгляд, будто действительно пыталась понять, о чём я говорю. — О чём ты, Аврора? — Моё имя прозвучало чуть громче чем нужно, и матушка улыбнулась, но натянуто, треснуто. Я снова посмотрела на её руки, но там не было маски, только зелёная ткань. — Там была... — Начала я, но осеклась. Матушка вздохнула и покачала головой, отложив ткань в сторону, и, подойдя ближе, коснулась тыльной стороной своей ладони моего лба. — Неужто всё ещё лихорадит. ­— Шепнула она, и я, прикрыв глаза, почти поверила на секунду, но снаружи вновь звякнули колокольчики. Я обернулась к порогу открытой двери, но там было лето и застывший воздух. Вошёл отец с сетями. — Чего вы? Ора, помоги распутать, — он прошёл мимо меня, за ним матушка. Я обернулась, и мне впервые показалось, что мой дом слишком правильный, слишком идеальный, словно кто-то долго и терпеливо выстроил его, взяв прямо из моих воспоминаний. Я опустила взгляд и заметила вновь красный лист на полу. Он лежал совершенно спокойно, словно был там всегда. Я присела и подняла его, на мгновенье мне показалось, что за оконцем кто-то стоит, однако стояло поднять голову, и я никого не увидела. — Аврора! К столу! Еда стынет! — Крикнула матушка, а я сжала лист. Смяла его, растирая между пальцами, и выбросила за порог. — Иду!