Red Ruin

Утро встретило университет привычным шумом, но для Чана и Чонина всё изменилось. Воздух в коридорах казался наэлектризованным, а каждый взгляд, брошенный друг на друга, — объявлением войны. Чан пришел раньше всех. Он сидел за столом, впившись пальцами в край столешницы. После той ночи без сна его нервы были натянуты, как струны. Он понимал: его авторитет висит на волоске. Чтобы вернуть контроль, ему нужно было переиграть Чонина на его же поле — в аудитории, перед всеми, доказать, что правила всё ещё существуют. Когда Чонин вошел, он не стал садиться на свое обычное место. Он медленно прошел по рядам, останавливаясь у парты прямо перед столом Чана, и опустился на стул, глядя на преподавателя в упор. Его рубашка была застегнута на все пуговицы, но от этого он выглядел ещё более вызывающе. — Мистер Ян, — голос Чана прозвучал ровно и сухо, прорезая гул в аудитории. — Учитывая ваше вчерашнее «усердие» во внеурочное время, я решил, что вам необходима дополнительная нагрузка. Чонин приподнял бровь, не отводя взгляда. — Слушаю вас, мистер Бан. — С сегодняшнего дня, — Чан подался вперед, опираясь ладонями о стол, — вы будете оставаться после каждой лекции для индивидуальной проверки эссе. У нас будет... детальный разбор. Каждого слова. Студенты в аудитории зашептались. Чонин же лишь медленно растянул губы в улыбке, в которой не было ничего, кроме торжества. Он понял: Чан пытался наказать его, но фактически — дал ему то, о чем тот просил. Личное время. Наедине. — Как скажете, учитель, — ответил Чонин, делая акцент на последнем слове. Весь урок Чан не давал ему спуску. Он задавал самые сложные вопросы, постоянно выдергивал Чонина к доске, пытаясь загнать его в тупик, сбить с толку, заставить его покраснеть или замолчать. Но Чонин отвечал блестяще, ни на секунду не отводя взгляда. Это была интеллектуальная дуэль, в которой каждый ответ был завуалированным вызовом. Когда прозвенел звонок, аудитория опустела мгновенно. Чан запер дверь на ключ, и этот звук — *щелчок* — эхом отозвался в тишине. Чан подошел к Чонину, который все еще сидел за первой партой. Преподаватель опустился на корточки рядом с ним, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Ты думаешь, это победа? — прошептал Чан. — Я думаю, это начало, — парировал Чонин, не дожидаясь приглашения, протянул руку и медленно, кончиками пальцев, провел по галстуку Чана, поправляя узел. — Вы так старались быть строгим сегодня. Мне почти понравилось. Чан перехватил его руку, прижимая ладонь к своему лицу, прямо к горячей щеке. — Ты будешь сидеть здесь и писать, пока я не скажу «хватит». И если я увижу хоть тень твоей наглости — ты пожалеешь, что вообще заговорил со мной. — Наказывайте, — выдохнул Чонин, глядя на Чана с такой жаждой, что у того потемнело в глазах. — Наказывайте меня как хотите. Я ваш лучший ученик, разве вы не помните? Чан чувствовал, как внутри него рушится последняя плотина. Он понял, что, пытаясь «наказать» Чонина, он сам добровольно надел на себя цепи. Он пододвинул к парню стопку бумаги и ручку. — Пиши, — приказал он. — И не смей поднимать на меня глаза, пока я не разрешу. Чонин склонился над листом, но Чан видел: на губах парня играла победная улыбка. Он знал, что Чан будет стоять над ним всё это время, наблюдая за каждым его движением, за каждым вздохом. И этот «урок» обещал стать самым мучительным и желанным для них обоих. В аудитории воздух был пропитан электричеством. Чан стоял у кафедры, наблюдая за тем, как Чонин медленно выводит буквы на бумаге. С каждым его движением, с каждым небрежным поворотом головы, Чан понимал: он проиграл. Он пытался создать иллюзию контроля, но лис подчинил его, не произнеся ни слова. Чан больше не хотел бороться. Ему нравилось, как этот младший крутит им, как дергает за ниточки, заставляя его самого желать этого пленения. — Довольно, — хрипло бросил Чан, не дожидаясь окончания эссе. Чонин медленно поднял голову, его глаза блестели от предвкушения. Он знал, что сейчас будет. Он встал, и Чан, не тратя времени на слова, схватил его за воротник рубашки, рывком увлекая за собой. Они снова оказались в их тайном месте — у запасного выхода. Как только дверь захлопнулась, маски слетели окончательно. Чан не стал ждать. Он впился в губы Чонина так, будто хотел выпить из него всю жизнь. Его руки, больше не сдерживаемые долгом, уверенно легли на бедра Чонина, прижимая его к себе. Чан опустился к шее парня, его губы нашли то самое место возле серебряной цепочки, и он с силой вонзил зубы в нежную кожу, оставляя глубокий, пульсирующий след. Чонин выгнулся, издав хриплый, сдавленный стон, который был для Чана лучшей музыкой. Преподаватель не останавливался. Его руки, ведомые первобытным инстинктом, скользнули под ремень брюк Чонина, настойчиво проникая глубже. Он чувствовал горячий, напряженный член младшего, который уже был на грани. Чонин обвился вокруг него, как плющ, его дыхание сбилось в истерический ритм. — Господи… мистер Бан… — Чонин судорожно вцепился в плечи Чана, чувствуя, как длинные пальцы преподавателя грубо и властно ласкают его. Мир сузился до этого маленького пространства. Чонин почти кончил, его таз дергался в судорогах от каждого прикосновения Чана, он уже был готов сорваться, когда тишину коридора пронзил резкий, пронзительный звук. Телефон Чана в кармане пиджака завибрировал, издавая настойчивый, раздражающий звонок. Чан замер, тяжело дыша, уткнувшись лбом в плечо Чонина. Он ненавидел этот звук. Он ненавидел реальность, которая пыталась вырвать его из этого безумия. Чонин, сбитый с толку, весь дрожащий и с полуоткрытым ртом, смотрел на преподавателя расширенными от невыносимого удовольствия глазами. — Черт, — прорычал Чан, отстраняясь. Его руки всё ещё сжимали бедра Чонина, он не мог заставить себя отпустить его полностью. Чонин был на пределе, его тело било мелкой дрожью. Он почти достиг пика, но звонок разрушил всё. Он смотрел на Чана с жаждой и разочарованием, сжимая в кулаках ткань его пиджака. — Не отвечайте, — выдохнул он, едва находя в себе силы стоять. Чан достал телефон. На экране высветилось «Декан». Он посмотрел на Чонина — на его припухшие губы, на багровый след укуса на шее, на расстегнутую ширинку. Его член, налившийся кровью до нежно-розового оттенка, выглядел пугающе прекрасным в своем возбуждении. Вздувшиеся вены отчетливо проступали на гладкой коже, он пульсировал в такт нарастающему желанию. Еще пара стремительных движений — и он неминуемо достиг бы своего пика, изливаясь в сладостной агонии. Он был пойман в ловушку своих чувств. — Нам нужно идти, — прошептал Чан, и в его голосе не было власти, только смирение перед собственной зависимостью. — Игра окончена на сегодня. Он отпустил его, но прежде чем отойти, нежно, почти по-собственнически, коснулся большим пальцем губ Чонина. Завтра они снова будут играть в преподавателя и ученика, но теперь они оба знали: эта игра перестала быть игрой. Это была одержимость.