Red Ruin

Понедельник стал пыткой. Чан вошел в аудиторию, чувствуя на себе взгляд Чонина, который пронзал его насквозь. Весь урок Чан вел себя подчеркнуто холодно, отвечая сухо и глядя только в учебник. Но Чонин не сдавался. Он намеренно задавал вопросы, требующие того, чтобы Чан подошел ближе, и пару раз, передавая документы, кончиками пальцев медленно провел по ладони преподавателя. Это была игра на грани. В конце лекции, когда аудитория опустела, Чан не выдержал. Он схватил Чонина за локоть и буквально в печатал его в свой стол. — Ты с ума сошел? — прошипел Чан, нависая над ним. — Ты пытаешься подставить нас обоих перед всеми? Чонин, тяжело дыша, лишь улыбнулся, глядя на Чана с дерзким вызовом. Его глаза блестели от желания. — Я просто напоминаю тебе, что ты мой, мистер Бан. Даже если ты делаешь вид, что это не так. Чан стиснул зубы и, резко отстранившись, вышел из университета, не оглядываясь. Он проклинал себя за то, что позволил этой связи начаться, но еще сильнее проклинал тот факт, что его тянуло к Чонину как магнитом. Поздно вечером, когда Чан сидел в своем кабинете, пытаясь сосредоточиться на документах, телефон завибрировал. Сообщение от Чонина было коротким, но оно взорвало его выдержку: «Я не могу сосредоточиться ни на чем. Все, о чем я сейчас думаю — это твой член внутри меня. Я все еще чувствую тебя там, глубоко. Ты ведь тоже этого хочешь, признайся» Чан не дочитал до конца. Вся его дисциплина рассыпалась в прах. Он бросил бумаги, схватил ключи и через двадцать минут уже был у общежития Чонина. Он не стал звонить — он просто дождался, пока тот выйдет, и жестом указал на машину. Они не сказали ни слова. Чан нажал на газ, направляясь к окраине города, к глухой парковке в парке, скрытой густыми деревьями. Как только машина встала, а двигатель заглох, тишину разорвал звук расстегиваемой молнии. Чонин не стал дожидаться, пока они пересядут назад. Он был слишком нетерпелив. Чан едва успел откинуть спинку водительского сиденья, как Чонин уже оказался сверху. Он сел на него, уже растянут, не дожидаясь приглашения, и, сдавленно выдохнув, насаживплся на него — грубо, жадно, до самого конца. Салон машины содрогнулся. Чан, зажатый между рулем и коеслом, издал низкий, рычащий звук, впиваясь пальцами в бедра Чонина. Это было тесно, неудобно, но невероятно остро. Чонин начал двигаться — резко, уверенно, задавая такой ритм, что у Чана потемнело в глазах. Его длинные пальцы вцепились в кожаный руль, костяшки побелели от напряжения. — Черт, Чонин… — рычал Чан, каждый раз толкаясь бедрами навстречу. Это было «вкусно» в своей порочности: звук трения кожи, запах адреналина и этот дикий, необузданный секс прямо посреди ночного парка. Чонин чувствовал каждую мышцу Чана, каждый толчок, он был на грани срыва, но не останавливался, с каждой секундой прижимаясь всё сильнее. Они были как два зверя, запертые в стальной коробке, забывшие о приличиях, о планах и о том, что утром им снова придется играть роли преподавателя и студента. В этот момент существовала только эта грубая, животная связь, которая с каждой минутой привязывала их друг к другу всё крепче.