Red Ruin

На следующее утро университет казался Чонину декорацией, за которой пряталась бездна. Он шел по коридору, чувствуя на себе взгляд Мину, который наблюдал за ним издалека с торжествующей ухмылкой. Мину был уверен, что держит их за горло. Он еще не знал, что «мистер Бан» уже сделал свой ход. Чан вошел в деканат с непроницаемым лицом. В его руках была папка с документами, которые он собирал последние три дня — не для лекций, а для защиты того, что он считал своим. Через час Чан вызвал Мину в свой кабинет. Тот вошел вальяжно, явно ожидая, что преподаватель будет молить о пощаде. — Добрый день, мистер Бан, — протянул Мину, усаживаясь в кресло. — Надеюсь, вы приготовили то, что меня устроит? Иначе я нажалуюсь на «непедагогичное поведение». Чан медленно поднял взгляд от бумаг. В его глазах не было ни капли страха — только ледяное спокойствие хищника, который загнал добычу в капкан. — Ты очень самоуверен, Мину, — голос Чана был тихим, бархатным, но от него по спине пробежал холодок. — Ты так был занят тем, что следил за мной и Чонином, что совершенно забыл о собственных делах. Например, о том, что твоя аттестация по предмету профессора Кима висит на волоске. Мину нахмурился: — При чем тут это? Я говорю о ваших отношениях. — О, это как раз имеет прямое отношение к делу, — Чан пододвинул к нему папку. — Я просмотрел твои последние работы. Статистика, эссе, отчеты по лабораторным. Везде одно и то же: сплошной плагиат. Ты не просто списывал, ты купил доступ к закрытой базе курсовых работ выпускников прошлого года. Это не просто «непедагогично», Мину. Это прямое основание для исключения из университета с волчьим билетом. Мину побледнел, его самоуверенная ухмылка сползла с лица. — Это… это ложь. Вы не можете доказать! — Доказать? — Чан усмехнулся, и это была самая пугающая улыбка, которую Мину когда-либо видел. — Я уже загрузил отчет в систему внутреннего контроля. Ректор получит уведомление через пять минут. Более того, я приложил копии транзакций с твоего счета на счета тех, кто продал тебе эти работы. Ты не просто исключен — ты под следствием за финансовые махинации внутри кампуса. Мину вскочил, его руки дрожали. — Вы не можете так поступить! Я уничтожу вас! У меня есть видео! Чан плавно поднялся из-за стола, нависая над ним всей своей внушительной фигурой. — Видео? — он подался вперед, впиваясь взглядом в глаза парня. — Ты правда думаешь, что твоя копия что-то значит? Пока ты бегал за нами с телефоном, мой человек — системный администратор, который мне многим обязан — удалил всё из твоих облачных хранилищ и очистил серверы, к которым ты имел доступ. Твой телефон чист, Мину. У тебя ничего нет. А у меня есть твое будущее, которое я могу раздавить, как окурок. В кабинете повисла гробовая тишина. Мину тяжело дышал, осознавая, что оказался в ловушке, которую даже не видел. — У тебя есть два пути, — продолжал Чан, чеканя каждое слово. — Путь первый: ты выходишь отсюда, пишешь заявление об уходе по собственному желанию, удаляешь всё, что осталось, и навсегда забываешь, как выглядят Чонин и я. Если ты еще раз появишься на горизонте или откроешь рот — я позабочусь о том, чтобы ты никогда не устроился на работу в этой стране. — А второй? — прошептал Мину, окончательно сломленный. — Второго нет, — отрезал Чан. — Убирайся. И молись, чтобы я не передумал насчет полиции. Когда Мину вылетел из кабинета, едва не споткнувшись о порог, Чан наконец выдохнул. Он опустился в кресло, чувствуя, как внутри него пульсирует холодная ярость, сменившаяся триумфом. Вечером, когда он встретил Чонина на парковке, тот сразу почуял перемену. Чан не сказал ни слова, но его взгляд говорил сам за себя. Он притянул Чонина за талию, прижимая к машине, и уткнулся носом в его шею. — Он больше не проблема, — прошептал Чан. — Никто и никогда не будет шантажировать нас. Чонин, почувствовав эту уверенную, почти дикую силу своего преподавателя, усмехнулся и запустил пальцы в его волосы. Чан притянул Чонина к себе, в жесте не было ни грамма нежности. Это был захват. Чонин не сдержался, впиваясь в губы Чана зубами, до привкуса крови, отвечая на его ярость своей собственной. Они ввалились в машину, почти не разбирая дороги. Никаких прелюдий, никаких разговоров. Салон превратился в тесную клетку для двух хищников. Чонин, едва оказавшись сверху, вцепился в плечи Чана, чувствуя, как внутри него пульсирует ответная волна возбуждения от того, насколько жестко и бескомпромиссно тот его держит. — Ты с ума сошел, — прохрипел Чонин ему прямо в ухо, срываясь на низкий, вибрирующий стон. — Господи, как же ты мне нравишься в этом состоянии. Такой опасный, такой… мерзкий в своей решимости. Чан не отвечал. Он только крепче сжал пальцы на пояснице Чонина, оставляя на коже красные следы, и рывком притянул его еще ближе. Он вбивался в него с тяжелой, методичной грубостью, подавляя любой протест, если бы тот возник. Это не было любовью. Это была разрядка накопленного напряжения, мести и осознания полной власти над ситуацией. Чан двигался уверенно, безжалостно, заполняя Чонина полностью, каждый раз доводя до предела. Ему было плевать на комфорт, плевать на тесноту машины. Он хотел чувствовать, как Чонин отзывается на каждый его толчок, как теряет свою обычную самоуверенность, превращаясь в податливый, дрожащий материал в его руках. Чонин метался, впиваясь ногтями в обивку сидений, сбиваясь с дыхания и выкрикивая имя Чана, в котором слышалось не признание, а требование продолжать. Каждое движение Чана было попыткой стереть все границы, которые когда-либо разделяли их. Это было грязно, быстро и по-настоящему. Когда всё закончилось, в машине повисла тяжелая, липкая тишина. Чан тяжело дышал, прижав Чонина к себе, не давая ему отодвинуться даже на сантиметр . — Ты такой опасный, мистер Бан. Мне определенно нравится, когда ты решаешь вопросы так… радикально. — Я просто защищаю то, что принадлежит мне, — ответил Чан, и в его голосе не было ни капли сомнения.