Освободи меня

Путь от крыльца до двери казался всё более непреодолимым с каждым шагом. Он ещё некоторое время стоял у входа, собираясь с духом, и не понимал, чего желает сейчас сильнее: чтобы дома никого не было, но тогда он не попадёт внутрь, ибо ключи он где-то потерял во вчерашней вечерней суматохе; или чтобы всё же оказалось открыто, но тогда ему не избежать расспросов. Ладонь медленно легла на ручку и дверь поддалась. Половицы порога скрипнули под его весом, пространство коридора встретило полумраком, а где-то в глубине дома горел свет и был слышен будничный голос матери, вероятно, переговаривающейся с кем-то по работе. Уилл продвигался к своей комнате и уже облегчённо вздохнул, предвещая своё незаметное перемещение, но душа тут же провалилась в пятки, когда за спиной обеспокоенно послышалось: – Уилл? Она выглянула в коридор, по-видимому, прервав звонок, и встревоженно сейчас смотрела на сына. Глаза её были строгими, но всё же полными заботы и любви, такими, какими мать обычно смотрит на ребёнка, получившего свой неприятный опыт, основанный на ошибочном выборе. Уилл замер с виноватым видом, так и не дойдя до конца. – Привет? – тихо произнёс он, пытаясь сохранить спокойное лицо. – Где ты был? Голос её был достаточно ровным, но тон тревоги Уилл в нём всё же уловил. И значило это ровно две вещи – диалог будет неприятным и врать придётся безбожно. – Ты не ночевал дома. – Да, я… был у друга. – Почему тогда ты не позвонил? – с нажимом спросила она, явно начиная терять сдержанную интонацию. Вновь контроль и давление, Уилл для неё так и остался маленьким мальчиком, отчаянно нуждающимся в материнской защите. Он безусловно любил свою мать, как и любой другой человек, дорожащий своими родителями, какими бы они ни были, но бесконечная опека над его жизнью не давала вдохнуть полной грудью, стискивая в слишком крепких объятиях. – Извини, я засиделся. – Уилл, я переживала! – она скрестила руки на груди и шагнула вперёд с серьёзным выражением, – У кого ты был? – Это так важно? Ответ его прозвучал несколько резче, чем он рассчитывал, но и ситуация начинала напрягать. Голова ещё гудела от вчерашнего, ломота отзывалась по всему телу, и каждая новая фраза матери врезалась в сознание горьким осадком. – Конечно важно, Уилльям! Я места себе ночью не находила, когда Джонатан сказал, что не знает где ты! Она сделала ещё один шаг, скользнув по нему взглядом, и на мгновение оторопела, увидев что-то незнакомое. – И… и что это за свитер? Разве у тебя был такой? Уилл мысленно ругал себя за невнимательность. Ну конечно, она бы обязательно заметила, что это не его вещи. Он нервно одернул рукав, пытаясь скрыть от её глаз бинт на ладони, но было уже поздно, она проследила за его движением и с искренней тревогой произнесла: – Что с твоей рукой, Уилл? – Ничего. Просто порезался, – старался говорить он как можно спокойнее, но чувствовал, как внутри пробирает раздражение, – Случайно разбил стекло. – Какое ещё стекло? Где ты его разбил? В этот момент в коридоре появился Джонатан, заспанный и взъерошенный, видимо, привлечённый шумом. Он остановился, опираясь плечом о дверной косяк, и растеряно перевёл взгляд с матери на Уилла. – Привет, – буркнул он без привычной приветливости, – Ты где пропадал? Откуда-то из самой глубины начинала подниматься злость. Они стояли перед ним, будто ожидая, что он сейчас расскажет что-то важное, но он не хотел говорить им ничего. Хотелось просто уйти в свою комнату, лечь и забыться, а они не отступали, тяжёлыми взглядами сковывая его по рукам и ногам. – Я был у друга, – повторил он твёрже, и голос его зазвенел, – У друга, мам. С которым хочу проводить время. Почему мне нужно каждый раз отчитываться за любой свой шаг? – Потому что ты мой сын и я волнуюсь за тебя! Ты ничего не рассказываешь, пропадаешь на целую ночь, приезжаешь в чужой одежде, с перевязанной рукой и весь… – она развела руками, указывая на весь его внешний вид, – такой разбитый. Что я должна думать? – Я не разбит, – он сделал шаг назад, ощущая как в груди нарастает волна, готовая вот-вот прорваться, – Я же сказал, просто порезался. И я устал от этого. От того, что вы всё время меня опекаете. Джонатан, стоявший до этого молча, скрестил руки на груди и отозвался: – Уилл, мама просто переживает. – Я устал, что вы относитесь ко мне как к неспособному о себе позаботиться! Когда Джонатан куда-то уходит, он тоже не предупреждает. Он не твой сын? За него ты не переживаешь? – Джонатан взрослый человек! – звучала она громче, с какой-то особой усталостью, – А ты ещё не закончил колледж, ты ещё… – Я ещё что? Ребёнок? – перебил её Уилл. В душе блуждало что-то тёмное и вязкое, что ранее старательно сдерживалось и копилось, – Мы переехали сюда, и мне даже шаг в сторону сделать нельзя! Джонатан вообще… – он запнулся, слова были готовы сорваться с языка, но он заставил себя замолчать. Он хотел сказать, хотел выкрикнуть правду о том, что брат почти каждый день курит траву, приходит в стельку угашенный и мама этого даже не замечает, наивно полагая, что у того такой уставший вид, потому что он много работает. Какой же бред! – Я просто хочу, чтобы вы оставили меня в покое. Быстрым шагом он направился к себе, отсекая весь возможный дальнейший диалог, и, оказавшись в знакомом пространстве, закрылся изнутри. Лоб его прижался к двери, глаза облегчённо прикрылись, и, наконец, он дал себе почувствовать, как накопившееся напряжение облегчило свой груз на его плечах. Голоса за дверью стихли, растворились в пространстве дома, и наступило то самое молчание, которого он жаждал весь день. В комнате стало настолько тихо, что слышно было тиканье часов на столе у кровати, а ещё как легко колыхались занавески, продуваемые из открытого окна. Он медленно окинул очертания комнаты, будто не веря, что уже оказался здесь. В углу стояли два холста, прислонённые к стене, с подсыхающими на них набросками, своим видом напоминая о предстоящем просмотре, назначенном уже на эту неделю. Но в голове было пусто. Уилл сделал несколько шагов к кровати, ноги его подкосились, и он просто упал лицом вниз на пружинистую поверхность матраца, придавливаясь в него всем весом. Тяжёлое тело ныло от усталости, и даже мысль о том, чтобы встать и принять душ, была сейчас непосильной. Есть тоже хотелось. Желудок настойчиво напоминал о себе глухим ощущением, но Уилл просто лежал, уткнувшись носом в рукав свитера, такого чужого и необычного в окружении личного пространства комнаты. Он подумал, что завтра нужно будет встать, идти в колледж и делать вид, что всё в порядке, но пока, в этой тишине, просто позволил себе провалиться в сон. *** На учёбу утром следующего дня он направился почти в прострации. Уилл проснулся среди ночи, выспавшись за целый день, и уснуть больше не смог, а потому до самого выхода отвлекал себя повседневными делами, начав с того, чтобы привести себя хотя бы в относительный порядок, хотя бы внешне. Работа по учёбе не шла, всё получалось каким-то безжизненным, пресным, штрих не ложился в руку как нужно, краска тоже, и решено было отложить до лучшего времени. Он ещё успеет всё доделать. Оставшиеся часы он даже не помнил, чем занимался, и сейчас включился в жизнь только тогда, когда уже подходил к колледжу. Вокруг всё так нормально, так обычно. Студенты, образовавшись по небольшим группам или парам, как и всегда, обсуждали в коридорах насущные темы, в большинстве своём касающиеся трудностей жизни. Кто-то же забился в одиночестве, отдавшись сторонним размышлениям или подготовке к предстоящему зачёту в меру своих сил. Уилл был из тех немногих, кто не общался особо ни с кем, но почему-то иногда привлекал женское внимание. Не то чтобы он был популярным или стремился к этому, но черты его лица, мягкие и решительные одновременно, и та особая задумчивость, по обыкновению читающаяся в его взгляде, делали своё дело. Девушки порой поглядывали на него, шептались о чём-то между собой, и пару раз даже предпринимали попытки завязать разговор. Иногда это было слишком навязчиво, и он помнил один такой случай. На занятии по рисунку, где все были заняты работой, он вдруг почувствовал под партой лёгкое прикосновение. Чей-то носок настойчиво провёл по его ноге, и Уилл вздрогнул от того, как по спине пробежал неловкий холодок. Девушка напротив смотрела на него с тем особым выражением, которое должно было означать заигрывание, но он не знал, что делать, как ответить, отреагировать, чтобы не обидеть и не создать ещё более неловкую ситуацию. Такие моменты, бывало, повторялись, и всякий раз он чувствовал себя не в своей тарелке. Уилл давно принял в себе свою инаковость, ту часть, что не вписывалась в привычные рамки и не тянулась к тем, от кого другие сходили с ума. Но это далось ему не сразу и не легко. Особенно тяжело пришлось с лучшим другом, Майком. Он помнил, как в какой-то момент начал смотреть на него несколько иначе, чуть задерживать взгляд, подмечать мелочи, обычно раньше проходившие мимо. Душа переворачивалась от обычных жестов: как тот смеялся, поправлял волосы, как глаза его загорались притягательной чернотой, когда он рассказывал о чём-то увлекательном. Но Уилл носил это чувство в себе, боясь прикоснуться к нему даже мыслью. Боялся, что если скажет, если хотя бы намекнёт, то это всё разрушит, что друг посмотрит на него с неприязнью и между ними вырастет стена. А когда у Майка появилась девушка, это разбило его сердце окончательно. Он опоздал, даже не начав. С этим пришлось научиться жить, укрывая свою тихую правду под слоем повседневных забот и учёбы. И сейчас, когда их разделяло расстояние, это вызывало ещё больше беспокойств. Они почти не общались. Сначала Уилл писал, стараясь поддерживать связь, но ответы становились всё короче, всё более отстранёнными. И однажды он решился на длинное письмо, не признаться напрямую, но выразить свои чувства относительно дружбы, вложить в строки всю боль, надежду и невысказанную любовь, копившуюся годами. Он написал о том, как скучает, как много значат для него их разговоры, как не хватает ему тех молчаливых, но уютных моментов, где они могли просто сидеть рядом и чувствовать себя хорошо. Уилл ждал ответа. Сначала дни, потом недели. Так прошёл месяц, а в ответ – ничего. Он искал ошибки в своём письме, пытался понять, что пошло не так. Может, он сказал слишком много? Может Майк понял, что скрыто было за его словами, и решил, что проще не отвечать, чем делать вид, что не заметил? Или новая жизнь затянула его в вихрь рабочих будней и ситуации на личном фронте, а Уилл больше не вписывался в эту картину. Ответа он не знал, и незнание это было неподъёмным. Оно безвольно давило на разум, напоминая о том, что он снова ошибся, снова позволил себе надеяться на то, чего никогда не будет. Бывало, в редкие минуты откровенности с самим собой, он задавался вопросом, каково это быть с кем-то, кто смотрит на тебя тем же взглядом, которым он сам смотрел на некоторые вещи. Размышления эти были до того хрупки, что притрагиваться к ним становилось опасно. Он однажды решительно подумал, что заслуживает немного счастья, и эта наивность привела его к недавнему инциденту. Но вместе с этим, перед его внутренним взором вдруг возникало другое лицо. Те глаза, смотрящие на него почти зачарованно, тот взгляд, не поддававшийся объяснению, врезались в память с жуткой отчётливостью. Зачем он о нём думает? Уилл тряхнул головой, отгоняя лишнее, и попытался сосредоточиться на своей работе, лежащей перед ним в ожидании завершения. Бесконечный учебный день закончился, Уилл вышел из колледжа обессиленным и поплёлся домой, почти не замечая вечерней дороги. Уже у двора, он бессознательно, скорее просто по привычке, чем по какому-либо осознанному желанию, заглянул в почтовый ящик. Рука скользнула внутрь, наткнулась на шероховатую поверхность плотной бумаги, и сердце запнулось на ударе, когда на конверте он вычитал «Хоукинс» и узнал почерк Майка. Это был ответ, который он ждал так долго, что уже потерял надежду, но сейчас сжимающее облегчение растеклось волнительным теплом в груди, таким приятным, что Уилл готов был простить все эти долгие недели молчания, все сомнения и пустоту, снедающие его изнутри. Быть может, письмо сначала затерялось. Может, его принесли не сразу. Может Майк просто не мог найти верных слов, ждал подходящего момента, и тоже, как и Уилл, долго собирался с силами, чтобы дать искренний ответ. Он почти влетел в дом, дважды промахиваясь запасным ключом в замочную скважину. Пальцы дрожали от желания разорвать бумагу, прочесть каждую букву, ощутить каждое слово. По пути из прихожей на ходу он уже вскрывал конверт, поддававшийся с каким-то торжествующим шорохом, а оказавшись за дверью комнаты, с благоговеющим ожиданием, почти не дыша, вынул желанное письмо. Уилл развернул лист, и первое, что бросилось в глаза – слишком много белого пространства. Текст занимал даже не половину страницы, лишь несколько коротких абзацев, написанных ровным, убористым почерком. Майк писал, что у них всё хорошо, Лукас и Дастин тоже в порядке, что он нашёл подработку и времени теперь катастрофически ни на что не хватает. Слова были ровными, нейтральными, без той теплоты, которую Уилл надеялся увидеть в ответ, без глубины, которую он сам вложил в своё письмо, всё было правильно и вежливо, но так, как пишут старым знакомым, с которыми уже не хочется делить ничего важного. Он перечитал письмо ещё несколько раз, медленнее, вглядываясь внимательнее, пытаясь уловить между строк что-то, чего там не было, но слова не складывались в то, что он хотел увидеть. Уилл даже развернул лист, проверяя, нет ли чего на обороте, но и там было пусто. Сухие строки равнодушно смотрели на него с бумаги, такие безразличные и далёкие, разрывающие его сердце, ещё минуту назад бившееся с надеждой, с новой силой, заставляя его разлетаться в пыль под тяжестью разочарования. Этот жалкий клочок мог быть для него спасением, но стал лишь очередным напоминанием о том, что он остался совсем один со своей болью и со своей отчаянной верой. Уилл не сразу заметил, как очертания пространства перед глазами начало расплываться, превратившись в размытые пятна света и тени. Он моргнул, и горячая капля скатилась по его щеке. За ней ещё одна, и ещё. Они падали на бумагу, впитывались в неё тёмными следами, растекались и размывали написанное. Это была даже не боль, а ощущение, будто он рассыпается на мелкие осколки, которые, казалось, уже невозможно собрать. Что-то грозное и опасное захлестнуло его яростной пеленой. Челюсть его задрожала, брови сдвинулись в предельном напряжении, и пальцы, сжимавшие написанное, побелели от избыточной силы. А после он разорвал письмо. Резко, надрывно, с таким напором, будто это была не бумага, а все те годы его дурацкой влюблённости. В сердцах он распахнул ящик, где хранились другие немногочисленные конверты, оберегаемые им как самое сокровенное, и Уилл схватил их, чувствуя, как шумные листы нещадно мнутся и рвутся в бесформенные куски в его руках. Здесь же лежал и альбом. Он знал, что каждая страница там, каждый набросок и линия, были посвящены тем нежным, трепетным чувствам, что спрятаны были ото всех. Уилл опустился на колени и начал их вырывать. Клочки жёсткой бумаги врезались в его кожу и разлетались как пепел вокруг. – Глупо, – прошептал он, – Глупо, глупо, глупо! Как же это тупо! Он повторял эти слова снова и снова. Слёзы продолжали катиться по лицу, смешиваясь с гневом, отпускающим его понемногу и оставляющим за собой лишь пустоту. Иди ты к чёрту, Майк… Сколько просидел он так, неизвестно, но в комнате стало заметно темнее. Высохшая влага застыла тянущей плёнкой под глазами, и он лишь сейчас коснулся лица, пытаясь вытереть щёки. Буря ощущений затихла, превратившись в отрешённый штиль, и теперь Уилл безучастно наблюдал беспорядок возле себя, с невозмутимым видом принимаясь собирать весь мусор, безразлично затем скидывая всё в ведро. Он поднялся с пола, пересел на кровать, ощущая эту пропасть повсюду. Наверное, пора было его отпустить. Нельзя было больше держаться за человека, которого уже не было рядом, нельзя было ждать ответа, который никогда не придёт, как и нельзя было лелеять надежду, питающую его годами, но оставившую сейчас лишь выжженную мглу. Всё, что могло быть между ними, никогда не случится. Может это к лучшему? Уилл перевёл взгляд на стол и вдруг заметил уголок чека, небрежно придавленный учебником. Он уставился на мятый лист, где помнил, были начертаны цифры на скорую руку. Пальцы схватили потёртую бумажку, и глаза впились в содержимое с таким усилием, будто написанное могло исчезнуть в любое мгновение. Несколько минут он сидел, наблюдая как внутри нарастает странное напряжение. Стоит позвонить? А что сказать? Уилл уже собирался отложить эту идею, сказать себе, что это ерунда, но рука не слушалась, продолжая за неё держаться. Он поднялся с кровати и прошёл по комнате, чувствуя, как ноги слегка дрожат. Пальцы нервно прошлись по краю стола, а затем он подошёл к окну, выглядывая на вечернюю улицу, будто делая непринуждённый для самого себя жест, говорящий, что ничего особенного не происходит. Уилл сам не понял, как уже оказался у двери и вышел в коридор. Гостиную тускло освещал лишь один торшер на комоде, разгоняющий темноту и отбрасывающий на стены длинные тени. Телефон висел у входа, они купили его недавно, так что пластиковая поверхность ещё блестела новизной. Он остановился перед ним на секунду, а потом быстро, словно боясь передумать, схватил трубку, прижав её к уху, и заторможенно занёс палец над кнопками. Они щёлкнули, прозвучав в тишине гостиной короткими, резкими звуками, в груди вдруг всё замерло. Когда наконец раздались гудки, сердце пропустило удар, почти больно ударившись о рёбра. Уилл мысленно готовился услышать Кейт, но на том конце послышалось низкое, хрипловатое «Да?». Он даже не сразу узнал голос Майлза, слегка исказившийся проводной связью. – Алло? – повторил Майлз более настойчиво, с заметным раздражением, – Это кто? – Привет… – наконец выдавил он из себя, чувствуя, как его пробирает странная дрожь, – Это Уилл. Повисла короткая пауза, он услышал неясный шум и приглушённый голос Майлза, крикнувший что-то неразборчивое кому-то в сторону. – Я здесь, – сказал он, возвращаясь к разговору, – Кейт говорила, что дала тебе наш номер. Не думал, что ты позвонишь. – Ну, я не был уверен, стоит ли. – Почему? – Не знаю, просто... Наверное просто странный день. – Да, бывает. – А... Твой как? – Уилл нервно наматывал на палец провод трубки телефона, не находя лучших слов для продолжения диалога. – Ну... – Майлз замялся, и было слышно, как тот как-то выдохнул, словно усаживаясь поудобнее, – Пытался сегодня научить Кейт ездить верхом. В груди ещё было неспокойно, но брови удивлённо поползли вверх в знак заинтересованности в теме. Он вдруг представил, что верховая езда Майлзу была бы к лицу, как-то гармонично в голове сложился этот образ. Уилл совсем не разбирался, но правда считал, что выглядит это занятие довольно эффектно. – О... И как прошло? – Это было забавно, – в голосе послышалась усмешка, и он продолжил звучать с тем же оттенком иронии, – Она совершенно не понимает, как нужно вести себя с лошадью. – А что было не так? – Это же животное, оно не будет слушать, если не показать ему силу. Кейт не послушала мой совет, так что наш жеребец её просто скинул. – О, боже. Она в порядке? – В порядке, конечно. Я же был рядом, – он произнёс это совершенно серьёзно, как что-то само собой разумеющееся, будучи полностью уверенным в своих словах, – Впрочем, она всё равно справилась неплохо. – Думаю, у меня получилось бы не лучше. Я не ездил никогда на лошади. – Серьёзно? Даже просто не сидел верхом ни разу? – Ну, – воспоминания из далёкого времени мысленной вереницей возникли в голове, и Уилл задумчиво приложился плечом к стене, – На пони, наверное, только. В детстве ещё. Ладно, вообще-то, меня просто сфотографировали рядом с ним. – Ну, пони и лошадь, это немного разные вещи, – посмеялся Майлз в трубку. Ощутив эту непринуждённую лёгкость диалога, Уилл внезапно для себя свободно усмехнулся в ответ. – Звучит так, будто ты знаешь, о чём говоришь. – Так и есть. Мягкое чувство разлилось в нём, заменяя собой образовавшуюся ещё несколькими часами ранее пустоту. Всё это теперь казалось таким неважным, ему даже стало почти смешно от того, как бессмысленно было переживать из-за какого-то пустяка. Это было всего лишь письмо. И ведь как же не хватало вот таких простых бесед по связи, как когда-то он с друзьями, ещё будучи совсем мальчишкой, обменивался короткими репликами по рации, воображая себя частью секретной банды. Но этот разговор ожидаемо отличался. В нём не было той детской игривости, зато было волнующее предчувствие дружбы, обосновано возникшее после знакомства. – Хочешь, я могу научить? То есть, если ты не боишься. – Это что, вызов? – насмешливо выдохнул Уилл. – Да. Так что? Слышимая улыбка в его голосе придавала ситуации особенной гибкости, даря ощущение какой-то внутренней свободы. Перспектива возможности вновь увидеться, но уже при обычных обстоятельствах, пробежала в груди предвкушением. – Хорошо, почему бы нет. – Супер. Как насчёт, скажем, завтра? Уилл поджал губы от сожаления, досадливо прикрыв глаза. Завтра он был не свободен. – Завтра… не могу. У меня занятия в колледже, по сути, до вечера, и так всю неделю. В трубке повисла пауза и Уилл сначала испугался, что связь прервалась, сердце отчего-то забилось чаще. – Но, может, в выходные? В субботу, например? Майлз молчал ещё пару секунд, но после его тёплый голос вернулся в трубку. – Договорились. Это могло прозвучать как завершение получившегося приятного разговора, они бы тогда разошлись каждый по своим делам, скреплённые соглашением о встрече на будущие выходные. Но терять нить непринуждённого общения не хотелось ни одному из них, и Майлз первый придумал за что зацепиться, чтобы поболтать ещё немного. – А где ты учишься? – он ждал ответа с явным нетерпением, возможно даже чуть взволнованно пальцем царапал обивку подлокотника. – Ну, здесь недалеко от меня есть художественный колледж. Я поступил туда недавно, но пока мне нравится. – Так ты всё-таки художник. А говорил, что разбираешься совсем немного. Уилл был приятно удивлён тому, что Майлз запомнил такую небольшую деталь, когда он бросил это при оценке работы юной Флоры просто как бы между делом, и даже не сразу нашёлся, что ответить. – Не хотелось хвастаться, – здесь, на безопасном расстоянии, он мог позволить себе более свободно пошутить. – Хах, хитро! – А что насчёт тебя? Где учишься ты? – У меня… сейчас что-то вроде каникул. Так что я пока дома. Ощущение недосказанности зримо витало в воздухе. Ответ Майлза был неопределённым, впрочем, Уилл не посчитал это странным, подумав, что, наверное, у обеспеченных свой ритм жизни, да и тот не обязан ему всё рассказывать. – Круто. Значит, много свободного времени пока? – Ага. – И чем ты обычно занимаешься? Ты ведь играешь, да? – припомнил Уилл, что Майлз как-то говорил про гитару. – Мгм. Ну, не только. Мы много времени ещё проводим с Флорой, когда у неё нет занятий, – он задумчиво промычал, будто вспоминая, что ещё он часто делает, – Иногда выхожу прогуляться верхом. Что-то такое. – Звучит интересно. – А что делаешь ты? Уилл не хотел звучать очевидно банально, но в голову, кроме этого, больше ничего не лезло, а потому он решил, что лучше поделиться правдивым фактом о себе. – Ну, я часто рисую. По большей части по учёбе, но и так… для себя, тоже, – последнее было произнесено несколько сбито. Где-то в мусорном ведре сейчас лежал разодранный в клочья блокнот, хранивший долгое время в себе рисунки, все до единого так или иначе связанные с одним конкретным человеком. – А что рисуешь для себя? – О, ну… Всякое, я думаю. Наверное, просто то, что понравится. – А, круто, я, кажется, понимаю. С музыкой то же самое, – он звучал задумчиво, как когда человек говорит о чём-то по-настоящему важном. Разговор затянулся просто и непосредственно, найдя своё русло в потоке взаимного обмена информацией. Они обсуждали музыку, и с удивлением обнаружили, что их вкусы совпадают в самых неожиданных местах. Майлз назвал несколько групп, которые, по счастливому совпадению, Уилл, так вышло, слушал в одиночестве, думая, что ему одному те песни запали в душу своей странной, почти болезненной красотой. – Да ладно! – вырвалось у Майлза с изумлением, – Я думал один их слушаю. У меня есть все эти альбомы на кассетах. – Да? Как круто! Я бы с удовольствием послушал. – Тогда включим в субботу. Уилл позволил себе простодушно улыбнуться в перерыве этих трудных моментов жизни. Это знакомство чувствовалось как первый вдох после погружения на глубину, но всё ещё было чем-то хрупким. – Да, – кивнул Уилл больше самому себе и робко предложил, – Завтра… может… Поболтаем? Если хочешь. – Конечно. Этот парень спасал его уже во второй раз.