По ту сторону дождя

Сон не шёл. Второй Принц всё смотрел и смотрел на Хуа Сэньлина. В какой-то момент Синь Хуа это почувствовал, приоткрыл глаза и сказал: — Эшэ, как же ты будешь меня защищать, если вообще не спишь? Второй Принц моргнул. На одно короткое, почти незаметное мгновение его взгляд смягчился. Но почти сразу же он снова нахмурился. Брови сошлись к переносице, губы сжались в тонкую линию, взгляд затвердел. Он словно отгонял эти не нужные, опасные, слабые мысли. Он не привык к такой искренней заботе. Не привык, чтобы кто-то смотрел на него с теплом. Не привык, чтобы кто-то предлагал разделить ношу, которая уже столько лет лежала только на его плечах. От воспоминаний прошлых лет его передёрнуло. Он не мог позволить себе слабость. Не при нём. Не сейчас. Не снова. Не в этом мире, где слабость сродни смерти. — Не трать свои силы на меня, — резко сказал юноша. — Я могу не спать несколько дней. Уголки губ Синь Хуа дрогнули в едва заметной улыбке. Он видел, как Второй Принц отводит взгляд, как сжимает кулаки. — Наш путь лежит в одном направлении. — сказал Синь Хуа тише, чуть запинаясь. — Мы же... вместе. Если... если захочешь поговорить... я выслушаю. Эшэ Лин сжал губы. Сжал так, будто пытался удержать не только слова, но и собственную душу, которая вдруг решила, что ей там, внутри, стало слишком тесно. Его взгляд на мгновение упал на землю. Разбился о песок. Этот человек, чьи глаза привыкли смотреть смерти в лицо, чей взгляд заставлял трепетать демонов, — этот человек вдруг не смог выдержать взгляда мальчишки, который просто сказал правду. Искренность Синь Хуа оказалась тоньше любой иглы, острее любого клинка, опаснее любого яда. Она нашла щель в его нефритовом сердце — в том самом сердце, которое годами считалось неприступным, которое закаляли в огне потерь и закаливали в ледяной воде одиночества. Нашла — и вошла глубоко внутрь. И теперь там, в груди, где полагалось быть только холоду и пустоте, вдруг запульсировала горячая, нестерпимая боль. Боль от того, что кто-то посмел увидеть его настоящего. Боль от того, что это оказалось не страшно. Боль от того, что стены, которые он строил последние годы, вдруг дали трещину. И сквозь эту трещину хлынул свет. Эшэ Лин ненавидел свет. Потому что свет показывал слишком ясно: он — не камень, не сталь, не бессмертный убийца. Он — всего лишь человек. Со своим сердцем, которое почему-то решило, что ему нужен кто-то ещё. «Глупая слабость!» Юноша стиснул зубы. «Терять бдительность. Никогда» — Сейчас не время для разговоров. Нам нужно быть готовыми ко всему. Князь Пустоши... он явно не остановится на пламени. Его аппетиты ненасытны. Он будет требовать всё новые и новые жертвы. Синь Хуа кивнул. Но его сердце осталось лёгкое беспокойство. Принц смотрел на него и думал: сколько же нужно было пережить, чтобы стать таким? Сколько раз его предавали, сколько раз избивали, сколько раз оставляли умирать, чтобы он научился не верить никому? — Хорошо. Несколько минут они молчали, погруженные в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием костра, отбрасывающего дрожащие тени на их усталые лица. Песок пустыни, еще хранящий дневной зной, мягко шуршал под ногами. Синь Хуа, собравшись с мыслями, наконец нарушил тишину. — Эшэ? — Ммм? Он не поднял головы. Рука сама собой копошилась в песке, пропуская песчинки сквозь пальцы. — А ты знаешь, кто это такой Князь Ло? В книгах особо не было упоминаний. Но Отец же должен был тебе рассказывать про него, когда обучал? К тому же он назвал его названным братом. Голос Синь Хуа скользнул в тишину. Он не отрываясь смотрел, как тень дрожью прошла по лицу Эшэ. На одно мгновение черты того заострились, став похожими на тушёвые мазки. — Ничего интересного. Как и писалось в книгах, это демон-отступник. Причём не слишком уж и могущественный, который сформировал свой клан, отделившись от клана Куан. Клан Куан когда-то был «миролюбимым». Ха! Это слово сорвалось с губ рассказчика с такой горькой, выжженной иронией, что даже звезды на небе, наверное, поморщились, а ветер насмешливо завыл, разнося эту издевку над руинами былого величия. «Миролюбивый» — какая трогательная, какая жалкая в своей наивности вывеска для клана, что возомнил себя повелителем огня. Первыми кианитовое пламя заполучили заклинатели из человеческого мира. Эти святоши с умильными мордашками и маслянистым блеском в глазах походили на детей, нашедших в грязи божественный факел. Игриво подбрасывали его в воздух, ловили обожженными ладошками и искренне, до соплей трогательно верили, что пламя создано, чтобы его «сохранять». Им и в голову не приходило, что огонь не хранят. Огонь либо сжигает тебя дотла, либо ты учишься им управлять, но эти глупцы избрали третий путь — поклоняться, пока их собственные тени не обратились в пепел. Но потом пришла ОНА. Демоница с улыбкой, что источала аромат, пьянящий сильнее османтуса и взглядом, холоднее засахаренных боярышников в зимнюю стужу. Она ступала по земле так легко, что трава под ее ногами не приминалась. Это была скользкая, ядовитая тварь, что сначала ластится к тебе пушистым боком, мурлычет, глядя в глаза с преданной нежностью. А когда ты расслабленно закрываешь веки, вмиг выпускает клыки, пробивая кадык. Коварная, как змея, что обвивает свою жертву в душной ночной тишине, сжимая кольца все туже, пока хруст костей не прозвучит в мертвенной тишине. Демоница соблазнила главу клана. Ай-я, разве ж мужчины вообще способны устоять перед хорошенькой мордашкой, подведенными глазами и обещанием научить искусству ветра и дождя? Особенно те, кто привык играть с божественным огнем и мнить себя неуязвимыми. Идиот, возомнивший, что приручил пламя, кончил тем, что сгорел в нем дотла. А после, как и полагается любой уважающей себя злодейке в дешевых уличных сказаниях, она предательски лишила его жизни. Перерезала горло. Прямо в постели, чтобы кровавые пятна на шелковых простынях смотрелись особенно живописно в лунном свете. И пока душа глупца, захлебываясь собственной кровью, покидала остывающее тело, демоница улыбнулась той самой сладкой улыбкой и облизала губы, пробуя на вкус его последний вздох. И тогда явился ОН. Тот, чья тень проглотила солнце, даже не заметив этого. Он пришел, посмотрел на демоницу — на эту скользкую змею, что так ловко перерезала глотку своему глупцу — и вместо того, чтобы прикончить тварь, взял ее в жены. А себя переименовал в Куан Нюэ. «Неистовый мучитель» — какие изящное, какое честное имя для того, кто решил, что отныне страх станет валютой этого подземного демонического мира. Он строил не просто клан. Он возводил империю, фундаментом которой стали хребты побежденных, а стенами их содранная кожа. Века крови, что лилась реками, превращая почву в липкое, чавкающее месиво. Века подавления, когда крики задушенных становились колыбельными для новых поколений. Века казней — изощренных, медленных, смакуемых, словно дорогое вино под жирную закуску. Каждый знал свое место: кому править, как Небо, кому — прозябать, как прах земной. Пламя осталось забытым. Старой игрушкой, которой наигрались дети и забросили в пыльный угол. Божественный огонь, когда-то бывший целью и смыслом, теперь тихо угасал под слоем равнодушия. И никто даже не обернулся на его предсмертное мерцание. Князь Ло, что был тогда названным братом Куан Нюэ, тем временем растил свой клан. Терпеливо. Молча. Скользко. Словно старый, матерый тигр, что залег в бамбуковых зарослях не на виду, а в самой глухой чаще, у подножия скалы, где ветер не доносит его запаха. В тени более крупного хищника его полосатая шкура почти сливалась с сухой листвой. Желтые глаза прищурены, дыхание беззвучно. Тигр не рычит, не сверкает клыками, не месит землю когтями. Он просто ждет. Ждет, когда олень сам подойдет к ручью на водопой, когда крупный зверь устанет метить территорию и уснет, когда можно будет одним прыжком — бесшумным, смертоносным — впиться в горло и пить горячую кровь, даже не дав жертве вскрикнуть. — Насколько мне известно, был всего лишь один поход за этим пламенем, который закончился неудачно. А дальше и ходить было бесполезно, потому что пламя просто лишало любого сил. Не удивлюсь, что эта свинья нас отправила, как разменную монету. Он действительно думал, что мы сможем прикоснуться к нему и не погибнуть... — Ты справился, Эшэ... Второй Принц о чём-то подумал и резко кашлянул. Жтот звук был похож на треск бамбука в костре. Кадык дернулся под тонкой кожей, похожий на рыбешку, попавшую в сети: — Был на грани и... Кххх. Кашель оборвал фразу на полуслове — резкий, рваный, словно порвалась шелковая нить, на которую нанизывали слишком тяжелые бусины. Синь Хуа не раздумывая перехватил его кисть. Его ладонь сомкнулась на запястье Эшэ плотно и аккуратно, как крышка старой шкатулки для благовоний, чтобы ни одна крупица драгоценного содержимого не просохла и не выветрилась. Кончиками пальцев он нащупал пульс, сосредоточенно прикрыв веки. Взгляд Второго Принца заметался, наткнулся на склоненное лицо Синь Хуа — и тут же отпрянул. Он резко тряхнул головой. Перед внутренним взором все еще стояло другое лицо — улыбающееся, с глазами цвета неба после дождя, того самого синего, каким синеют забытые в траве осколки фарфора. И отчего-то именно сейчас, в кольце чужих пальцев на своем запястье, это видение показалось особенно невыносимым. Он мотнул головой еще раз, отгоняя наваждение. И лишь тогда почувствовал, как горит лицо. Жар прилил к щекам неровными пятнами — не ровным румянцем благородного нефрита, а так, как заливает красным глиняный чайник, если плеснуть в него кипятком не вовремя. Зрачки его расширились. Тело дернулось. Лишь усилием воли, собрав остатки гордости в тугой узел где-то под ребрами — так собирают в узел рассыпавшиеся по поясу шнуры, чтобы не обнажить нижних одежд перед чужим взглядом, — он заставил себя не отдернуть руку. — Ты...! Синь Хуа же, казалось, ничего не замечал. Или делал вид. Он лишь чуть сильнее сжал пальцы, проверяя пульс. В голосе его звучала ровная, спокойная забота человека, который держит в руках не чужую руку, а чью-то хрупкую, надломленную судьбу: — Твоя духовная сила крайне велика. Разве может такой, как ты, не справиться? Второй Принц моргнул. Потом еще раз. Слова эти, сказанные так просто и буднично, почему-то ударили сильнее. Он открыл рот, чтобы ответить, однако понял, что не знает, что сказать. Юноша быстро опустил взгляд, словно боясь, что в его глазах прочтут слишком много. Но через мгновение его голос стал вновь жестким, а язык поразительно раскрепощенным: — Меня сейчас тревожит то, почему многочисленная армия Князя Ло не остановила нас тогда и не преследует сейчас. Дворец был практически пустой. Куда они все делись? Или, — он криво усмехнулся, уголок губ дернулся вверх, — может быть, твоя забота так сладка, что я просто не заметил, как мимо протопали тысячи ног? Младший брат, ты уверен, что грел мне руку, а не затыкал уши ладонями, чтобы я не слышал топота? Он говорил колко, с той особой ядовитостью, какой брызжут раздавленные семена горчицы — вроде бы мелочь, а глаза выедает до слез. Но пальцы его по-прежнему лежали в ладони Синь Хуа неподвижно, словно сами по себе, отдельно от хозяина, приняли какое-то свое, предательское решение. — Нужно отдохнуть. Завтра об этом подумаем. Нам нужны силы. — Смутился Синь Хуа. Он отвел взгляд в сторону, делая вид, что поправляет складку на рукаве, но кончики ушей предательски порозовели — ровно тем оттенком, каким заливают край фарфоровой пиалы, если держать ее над пламенем свечи. — Затыкал уши? — пробормотал он себе под нос, но так, чтобы Эшэ едва мог услышать. Голос его звучал пристыженно, но в уголках губ таилась тень улыбки. — Если бы я и правда хотел заткнуть уши, я бы выбрал что-то помягче, чем ладони. Например, твои бесконечные нотации. Ими даже камни можно заткнуть. Он помолчал мгновение, а потом все же поднял глаза. В них плескалось что-то теплое и чуть насмешливое, как свет масляной лампы, пробивающийся сквозь окно: «Но раз ты так беспокоишься о моих ушах, значит, и вправду переживаешь. Ладно, засчитаю тебе это как заботу. Хотя вообще-то полагалось бы сначала поинтересоваться, не оглох ли я от твоего голоса.»