По ту сторону дождя

Эшэ... Эшэ... Эшэ... Имя звучало навязчиво, пока Эшэ Лин с трудом разлеплял веки. Перед ним, окутанный сизой дымкой, стоял Князь Пустоши. Его силуэт колебался, из-за чего его стало подташнивать. Как же слеп бывает человек, считающий себя хозяином положения. В своей гордыне он не замечает, как петля на его шее затягивается туже с каждым сделанным вдохом. Смотреть на него было больно и тоскливо. Птенец, запутавшийся в паучьей сети, еще трепыхался, но гибель его была лишь вопросом времени. – Ты... – Не забудь о нашем уговоре, Эшэ. Эшэ Лин рванулся вперёд, но ноги внезапно потеряли силу. Куан Нюэ растворялся в воздухе, оставляя после себя лишь горький запах пепла. — Неужели этот жалкий червь осмелился бросить вызов тому, кто дал ему силу? Как смешно… и как печально. — голос изменился, стал скользким и многослойным, будто десятки шёпотов слились воедино. Он лился из каждой тени, из каждой трещины в камнях. — Твоë тело и душа принадлежат нам, Эшэ Лин. Ты взял нашу силу. Должен платить. Неизбежно. — Донесся шёпот Теней Луны. Ладонями, мокрыми от пота, Эшэ Лин сжал виски. Где-то в глубине души клокотала ярость. — Довольно! — его крик разбился о каменные стены сознания, одинокий и отчаянный. Тени зашептались ещё сильнее, будто ветер, играющий с бумажными фонариками. Казалось, сами небеса отвернулись от него, оставив на растерзание тем, кого он так безрассудно когда-то призвал. — Ты уже позволил, — они обвивали его, как дым, просачиваясь в лёгкие с каждым вдохом. Эшэ Лин зажмурился. Ресницы дрожали, на их кончиках повисли капли пота, смешанного с выступившими от напряжения слезами. Но сквозь этот багровый туман безумия пробивалась тонкая нить. Она была тоньше шёлковой нити, которой вышивают по парче, едва заметная в вязком мареве, но именно за неё сейчас цеплялось его обескровленное сознание. Эта нить пахла... сухими травами, развешенными под крышей старого дома? Нагретой на солнце циновкой? Чем-то забытым, тёплым и безопасным, тем, что порождения мрака не могли ни украсть, ни осквернить своим прикосновением. — Нет... — Ты не сможешь убежать, Эшэ Лин. Ты наш. Мы заберём то, что посеяли в тебе много лун назад. — Эшэ! Голос чистый и звонкий пробился сквозь пелену. Тени вздрогнули. Их зыбкие формы заколебались, словно иероглифы, написанные водой на рисовой бумаге. — Эшэ, очнись! Тепло разлилось по груди, согревая окоченевшие пальцы. Это было похоже на свет фонаря в кромешной тьме. Он был маленький, дрожащий, но такой яростный, что мог соперничать с пламенем печи, в которой обжигают драгоценный фарфор. «Не ваш!» Тени зашипели, отступая. Их очертания таяли, как снег под палящим солнцем. — Твоя душа — лишь чайный лист, брошенный в кипяток судьбы... Мы ещё вернёмся, чтобы допить этот настой до дна, — их прощальный шёпот оставил во рту привкус металла и высохших чернил. Эшэ очнулся. Холодная земля под спиной. Дыхание сбилось. Лоб мокрый от пота. Над ним склонились три силуэта: Синь Хуа с глазами, полными ужаса, Гуан Фэн со сжатыми кулаками, Гуай Шао с бровями, сведёнными к переносице. Синь Хуа обеспокоенно заглянул ему в лицо: — Ты в порядке? Эшэ Лин резко вдохнул, сжимая кулаки. Голос прозвучал хрипло и зло: — Я... Где этот?! Взгляд метался вокруг, ища того, кого уже не было, лишь смятая трава да тени. Эшэ Лин резко поднялся, но мир вокруг закачался. Кровь ударила в виски, застилая глаза красной пеленой. Пальцы впились в сырой песок, вырывая клочья травы вместе с корнями. — Прекрати! — Гуан Фэн схватил его за плечо. — В таком состоянии ты его просто прикончишь. Синь Хуа опустился рядом на колени. Его тонкие и теплые пальцы обхватили запястье Эшэ Лина, нащупывая пульс. — Ты был очень горячим... — прошептал он. — Кричал что-то о тенях... об уговоре... Второй Принц дёрнулся и попытался отвести взгляд, но Синь Хуа мягко коснулся пальцами его подбородка, осматривая красные проступившиеся ниточки в его глазах. Гуай Шао стоял чуть поодаль, скрестив руки. Его острый взгляд скользил по окрестностям, выискивая малейшее движение в кустах. Песок под Синь Хуа оказался прохладным — этот контраст с пылающей кожей Эшэ вдруг поразил его до глубины души. Он всё ещё держал его за запястье, но пальцы медленно разжались. И ладонь Синь Хуа накрыла ладонь юноши, лежащую на песке. — Эшэ... Успокойся, пожалуйста. Гуай Шао и Гуан Фэн синхронно отвернулись, делая вид, что изучают узоры ветра на песке. А после и вовсе растворились в сумеречном мареве, оставляя за спиной лишь лёгкий след на влажном песке. «Спасибо.» Они всегда понимали без слов. Эти двое умели читать между строк лучше, чем манускрипты. — Я...испугался за тебя... Голос Эшэ был хриплым и каким-то детским. Синь Хуа почувствовал, как его собственное дыхание замедлилось, когда он осторожно переложил тяжёлую голову Эшэ себе на колени. Пальцы его непроизвольно впутались в золотистые пряди, спутанные и влажные от пота, словно пытаясь распутать не только их, но и клубок тревог в груди. — Я знаю, но он пытался помочь... Синь Хуа перевёл взгляд на Эшэ и улыбнулся той особенной улыбкой, которую берег только для него. — Спасибо. Пальцы Синь Хуа легонько провели по виску Эшэ, смахивая несуществующую пыль. Горло внезапно сжалось, отчего захотелось кашлянуть. Эшэ прикрыл глаза, чувствуя, как тепло от колен Синь Хуа проникает сквозь ткань его одежды, растворяя остатки напряжения. Его дыхание, ещё недавно прерывистое и неровное, теперь было вполне обычным. Синь Хуа провёл кончиками пальцев по виску Эшэ, едва касаясь, будто боясь разбить хрупкий нефритовый покой в его душе. Его движения были такими же лёгкими, как дуновение ветерка, треплющего лепестки пиона. В уголках его губ дрожала неуловимая, тёплая улыбка. — У тебя всегда жар после этих... приступов, — прошептал Синь Хуа. Он прислонил руку к его лбу и на мгновенье задержался на нём. Эшэ распахнул глаза и встретился с ним взглядом. В глазах Синь Хуа было что-то, от чего сердце пропустило удар, — не просто привычная забота, а что-то глубже, сокровеннее, то, о чём они оба молчали уже слишком долго. Он осмотрелся. Никого не было. Лишь после этого его пальцы сжали руку Синь Хуа. — Останься... – вырвалось у него, и он тут же стиснул зубы, ненавидя эту слабость в собственном голосе. Синь Хуа наклонился чуть ближе. Его волосы, пахнущие пустынными травами и чем-то неуловимо сладким, упали прядью на лицо Эшэ. Он не стал её убирать, позволив шелковистым волосам отгородить его от мира. — Я никуда не ухожу, — ответил он, и его губы почти коснулись уха Эшэ, оставляя после себя лишь тёплое дыхание. — Я буду здесь. Синь Хуа начал медленно расчёсывать пальцами волосы Эшэ, распутывая узелки один за другим. Он это делал с такой нежностью, будто прикасался не к жёстким прядям, а к тончайшим нитям шёлка. Эшэ вздохнул глубже. Его тело наконец полностью расслабилось на коленях у Синь Хуа. Уголки его губ чуть тронуло подобие улыбки. Но и без этого Синь Хуа видел, как разгладились морщинки между его бровями, как перестали дёргаться веки. Буря внутри Эшэ понемногу утихала. — Почему, когда ты рядом, песок пахнет иначе? Вопрос был таким неожиданным, таким... не о том. — Песок? — переспросил Синь Хуа растерянно. — М-м... — Эшэ чуть повернул голову, устраиваясь удобнее. Глаза его были закрыты, дыхание ровным — он действительно почти спал. — Обычно он пахнет сухостью. А когда ты рядом... влагой. Будто дождь прошёл. Синь Хуа открыл рот и закрыл. Пальцы Эшэ всё ещё сжимали его руку, но хватка ослабевала, уступая место сну. — Наверное, это просто... — начал Синь Хуа и осекся, потому что Эшэ продолжил, не дожидаясь ответа: — И ещё... — Голос его становился всё тише. — Когда ты смотришь на горизонт... я всё время думаю, что ты видишь там то, чего не вижу я. — Что именно? — Не знаю. — Эшэ улыбнулся во сне — или Синь Хуа только показалось. — Может быть, то же, что я вижу, когда смотрю на тебя. Синь Хуа почувствовал, как жар заливает щеки. Он замер, боясь пошевелиться, боясь дышать. — Эшэ... — начал он, но ответом ему было только ровное дыхание. Эшэ спал. Спал по-настоящему, доверчиво прильнув щекой к его коленям, расслабив пальцы, но всё ещё не отпуская его руку до конца. Просто держал, будто во сне боялся потерять. Синь Хуа сидел не двигаясь. Смотрел на спящего, на его разгладившееся лицо, на золотистые пряди, разметавшиеся по тёмной ткани одежды. Он поднёс свободную руку к лицу Второго Принца и замер в паре цуней от его щеки. Не посмел коснуться. Только провёл пальцами по воздуху, очерчивая линию скулы, которую уже изучил за этот вечер. Утро застигло их серебристым облаком стали. Люди клана Ло, нагнавшие их из-за мести, отчаянно нанесли массовые удары. Первая кровь взметнулась в воздух жемчужной нитью. Гуан Фэн вошёл в ряды демонов, за один удар убрав сразу пятерых. Лезвие Мэнле ловило солнце, рассыпало зайчиков по чёрным доспехам. И каждый зайчик нёс смерть. Техника «Отражённой луны в девяти источниках»: второй взмах — и девять демонов хватаются за горло, не понимая, откуда пришла сталь. Движения Гуан Фэна были текучи и так же тяжелы. Гуай Шао смотрел на него. И краем глаза, и всем существом, хотя сам себе в этом не признался бы ни под пыткой, ни под угрозой смерти. Смотрел, как Мэнле описывает в воздухе серебряные дуги, как мышцы под одеждой перекатываются тугими узлами, как брызги чужой крови оседают на скулах Гуан Фэна рубиновой росой. Тот, кто не видел, как сражается элитный отряд Князя Пустоши, никогда не поймёт, что такое настоящее насилие, возведённое до совершенства. Это была не просто стража. Это были семь демонов среднего звена, которых Князь выковал из людей, семь клинков, заточенных друг о друга. Попасть в отбор значило выжить. Выжить в первый день значило забыть, кто ты был раньше. Их учили убивать с открытыми глазами, убивать во сне, убивать, когда кишки вываливаются наружу, а рука ещё держит меч. Дисциплина в отряде была страшнее любого врага. Одно слово Князя, и они перережут друг друга, даже не моргнув. Но именно эта готовность умереть по приказу делала их бессмертными в бою. Тренировки длились сутками. Они сражались вслепую, со связанными руками, в полной темноте, под проливным дождём, на скользких от крови камнях. Их учили чувствовать дыхание напарника за три шага. Слышать скрип доспехов товарища сквозь грохот битвы. Знать, что один уйдёт влево, даже если сам человек ещё не принял этого решения. Эта связь не была магией — она была потом и кровью, втёртыми в землю учебных полей. Их не учили бояться смерти. Их учили презирать её. Князь говорил: «Вы умрёте не тогда, когда враг пронзит ваше сердце. Вы умрёте, когда я перестану в вас нуждаться». И они жили с этим. Жили и убивали, потому что иначе не могли. Потому что за их спинами не было ничего, кроме Пустоши, а впереди — только приказы. Каждый из них нёс в себе печать этого отбора. У Гуан Фэна это было ледяное спокойствие в глазах, когда Мэнле входит в плоть. У Гуай Шао — эта дурацкая, почти детская улыбка, за которой прячется готовность разорвать глотку любому, кто посмотрит на его напарника косо. И хоть он и вошёл в отряд позже всех, навыки его были безупречны. Сейчас Гупн Фэн и Гуай Шао были именно тем, чем их задумал Князь, — идеальной машиной уничтожения. Они прикрывали друг друга в сотне схваток, но сегодня Гуай Шао впервые позволил себе заметить, насколько смертоносно красивым может быть танец его напарника: — Красиво идёшь, — выдохнул Гуай Шао, и в этом «красиво» поместилось всё то, чему он не смел дать имени. Аншуй был по характеру такой же, как его хозяин. Техника «Ласточки, пьющей воду»: низкий подсед, выпад, уход. Трое демонов рухнули с перерубленными сухожилиями, и чёрная кровь хлестнула во все стороны, чуть не задев его белоснежные рукава. Гуай Шао даже не взглянул на них. Взгляд его метнулся к Гуан Фэну: видел ли? оценил ли? Их связка с Гуан Фэном была легендой среди стражи Князя. Они чувствовали дыхание друг друга за миг до того, как противник успевал сделать вдох. Сегодня это чувство обострилось до боли. Карты Цянь гэкоу вспорхнули из-за пазухи стаей белых мотыльков. Одна — в горло, и алая нить ударила в такт сердцу. Вторая — в глаз, и брызги стеклянистой жидкости смешались с кровью. Третья, четвёртая, пятая — каждая находила своё гнездо, и тела оседали мешками с требухой, выпуская на свет скользкие и тёплые внутренности. Время дрогнуло. Гуай Шао ускорил свой шаг. Капли крови зависли в воздухе. Можно было рассмотреть каждую, разглядеть в ней отражение неба. Раскрытые рты замерли чёрными провалами. И в этой застывшей вечности Гуай Шао позволил себе то, что никогда не позволил бы в движущемся мире. Он подошёл к Гуан Фэну. Встал рядом. Слишком близко — на грани, за которой начинается «нельзя». В застывшем времени можно было разглядеть каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, каждый волосок, прилипший к вспотевшему виску. Гуай Шао протянул руку — и не коснулся. Остановил пальцы в волоске от щеки. Аншуй тем временем делал свою работу — сто ударов, сто тел, обречённых упасть. Время плеснуло обратно в берега, и демоны осели багряным дождём. Кровь заливала землю, впитывалась в неё, превращая утреннюю росу в багровую реку. Трава под ногами чавкала и рвалась. — Ловко! — крикнул Хуа Сэньлин. Он стрелял не глядя — техника «Цветущей сливы над пропастью». Каждая стрела делилась в полёте на десять, а те — ещё на десять. И вот уже туман нёсся к врагам. Демоны падали, и из ран их хлестало так щедро, будто каждый носил в себе по малому озеру. В ближнем бою Хуа Сэньлин писал иероглифы — «смерть», «огонь», «пустота» — и каждый росчерк меча оставлял на теле противника глубокую борозду, из которой немедленно начинала бить алая струя. Гуан Фэн работал в центре. Мэнле вошла в чей-то живот, и тёплые внутренности хлынули наружу, намотались на лезвие кишками. Гуан Фэн дёрнул клинок на себя. Брызги оросили лицо, залили глаза, смешались с потом. Он слизнул каплю с губ. Гуай Шао это видел. У него внутри всё перевернулось и встало на место какой-то новой, доселе неведомой гранью. Он развернулся и всадил Аншуй в чью-то спину с такой силой, что наконечник вышел из груди, вынося на себе осколки позвоночника. — Береги себя! — крикнул он Гуан Фэну сквозь грохот битвы. Крик утонул в лязге и воплях, но Гуан Фэн обернулся — на мгновение, на мимолётный взгляд. Кивнул. И снова ушёл в бой. Этого «кивнул» Гуай Шао хватило бы на три жизни вперёд. Синь Хуа держался неплохо. Демон полоснул его по плечу. Край одежды потемнел, намокая золотым. Синь Хуа не заметил. Второй удар — по ноге, третий — скользящий по ребрам. Кровь текла, заливая доспехи, делая их скользкими, но он продолжал двигаться, потому что за спиной был Эшэ, а Эшэ нельзя было подвести. — Сзади! Лэнхэ полыхнула холодным пламенем — техника «Замёрзшей реки». Пятеро нападающих застыли, схваченные синевой, но двое других успели. Один полоснул Эшэ по бедру, когда падал с отрубленной рукой. Эшэ дышал тяжело, но стоял. Лэнхэ в его руках снова вспыхнула. И нападавшие рухнули, разрубленные от ключицы до паха. Из одного вывалилась печень. Гуай Шао видел, как Эшэ танцует среди демонов. Как кровь врагов орошает его лицо, и он не моргает, не щурится, не отворачивается, а только смотрит прямо перед собой. И в глазах его плещется то, чему нет имени. Красиво, страшно и завораживающе. А потом Гуай Шао перевёл взгляд на Синь Хуа. И понял, что тот тоже смотрит на Эшэ. Только иначе. Синь Хуа всегда смотрел на Эшэ особенным взглядом. Гуай Шао замечал это раньше, краем глаза, краем сознания, но не позволял себе думать об этом. Там было что-то тёплое, собачье, преданное до скрежета зубовного. То, как смотрят на хозяина псы, которых били всю жизнь, а они всё равно лижут руки. То, как смотрят на единственный свет в кромешной тьме, зная, что без этого света сдохнут. Сейчас этого взгляда не было. Сейчас Синь Хуа смотрел на Эшэ Лина так, будто видел впервые. Будто всю дорогу рядом с ним шёл кто-то один, а сейчас обернулся — и оказался совсем другим. Чужим. Страшным. Тем, кого нельзя прикрывать спиной, потому что спина его не нуждается в прикрытии. Потому что он сам — смерть, и смерть эта не разбирает, где враг, а где свой. «Ночью он лежал у меня на коленях — горячий, чужой в своей слабости. Я перебирал его волосы и думал: «Вот он. Весь. Никуда не денется». А сейчас....» Взгляд Эшэ метнулся к Хуа Сэньлину. Тот стрелял, развернувшись вполоборота, — идеальная линия от плеча до кисти. Красивый. До оскомины, до скрежета зубовного. Эшэ почувствовал, как внутри что-то обрывается. И кровь из свежей раны потекла быстрее, будто само тело хотело вытечь, лишь бы не чувствовать этого. «Если сейчас убить, никто и не заметит.» Читалось чётко в его глазах. И он почти сделал шаг, чтобы направиться к нему. — Эшэ! Не смотри на него! — рявкнул Гуан Фэн, возникая рядом. Мэнле в его руке дымилась фиолетовым сиянием. На лезвии налипли ошмётки плоти, клочья одежды, чьи-то волосы. — Смотри в бой! Эшэ перевёл дыхание. Сглотнул солёный привкус крови — то ли своей, то ли чужой. Остановился и кивнул. Гуан Фэн ушёл вперёд. Гуай Шао снова поймал себя на том, что провожает его взглядом. Что считает удары Мэнле, как влюблённые считают звёзды. Что ловит каждое движение, каждый вздох, каждую каплю пота, срывающуюся с чужого виска. — Прикрой! — крикнул ему Гуан Фэн, отмахиваясь от сразу троих. — Да! Аншуй описал дугу, снимая голову ближайшему демону. Та отлетела, и из обрубка шеи ударил целый поток, окатив Гуан Фэна с головы до ног. Тот стоял в багровом дожде, запрокинув лицо, и улыбался волчьей, хищной, прекрасной улыбкой. Гуай Шао почувствовал, как сердце пропускает удар. — Ещё! — крикнул он непонятно кому — то ли себе, то ли миру, то ли этим бесконечным врагам, которым суждено пасть от его руки сегодня.