По ту сторону дождя

Следующие две недели группа провела в дороге практически в полной тишине. Разговаривали только насчёт того, где остановиться, что поесть и как обойти не слишком хорошую почву. Демонов на их пути практически не встречалось. А те, что встречались, шарахались от них. Но всё изменилось в день, когда все проснулись из-за того, что около них развернулась целая битва. Синь Хуа проснулся от звука, который невозможно было спутать ни с чем. Металл, встречающийся с металлом, не в тренировочном поединке, а в том смертельном танце, где каждый удар ищет плоть. Он открыл глаза и увидел серое предрассветное небо, полосы дыма, рвущиеся вверх, и фигуры, мелькающие в этой мгле. Все поднялись одновременно. На одной стороне была девушка в плаще. Не та, что долго их преследовала, а та, что появилась в пещере и на склоне горы. Её движения были быстрыми, отчаянными — она явно проигрывала, хотя техники её впечатляли. — Кажется, это элитная стража Цинъин, — заметил Гуан Фэн, и голос его был спокоен, но Синь Хуа услышал в нём ту ноту, которая появлялась только перед самым худшим. — Что им от неё надо? — удивился Гуай Шао. — Она пришла к нам? Мы же отдали все артефакты из того поместья, — шагнул вперёд Синь Хуа. Мысль не успела оформиться. Мир вокруг него распался на осколки звука, света и боли. Что-то ударило в спину, подбросило, перекрутило, швырнуло на землю так, что воздух вышибло из лёгких, и лопатки, ключицы, позвоночник — всё, что должно было держать форму тела, — вдруг забыло, как это делается. Он летел. Падал. Ударился. Земля приняла его жестоко, врезалась в плечо, в бедро, в затылок, и мир стал одним сплошным звоном — высоким, тошнотворным, каким-то слишком белым, хотя вокруг, Синь Хуа знал это, был дым. Он закашлялся. Кашель вышел мокрым, с металлическим привкусом на языке. Рядом, в двух шагах, кашлял Гуай Шао. Ещё дальше, перекатываясь на спину и хватаясь за саблю, Гуан Фэн матерился сквозь зубы. А Эшэ... Синь Хуа нашёл его взглядом, потому что всегда находил, даже когда не хотел. Второй Принц лежал, скорчившись. Его правая рука — та самая, сломанная, которую Жоу Бэньнян берегла все эти дни, — подвернулась под него, приняла вес всего тела. Синь Хуа видел, как побелели его пальцы, сжимающие землю, как дёрнулась щека, когда боль пробила даже ту стену, за которой Эшэ привык её прятать. — Что вам надо?! — выкрикнул Синь Хуа. Из дыма, клубящегося серыми змеиными телами, вышел голос — спокойный, даже ленивый, такой бывает у людей, которые привыкли, что им не сопротивляются. — Ваша знакомая ищет вас по всей Пустоши, а вы здесь. — Голос плыл над землёй. — Откуда вы сбежали? Разве не все поместья были сожжены? Гуан Фэн не ответил. Он призвал Мэнле. Синь Хуа услышал тот короткий, птичий свист, с которым сабля вылетала из ножен, — и отправил её в дым. Оттуда донеслось несколько сухих, коротких щелчков. — Наш господин будет очень недоволен, узнав, что пленные сбежали. Синь Хуа почувствовал, как слова оседают на плечи. «Пленные.» Он повторил это слово про себя, пробуя на вкус. Их считали пленными. Кто-то в Пустоши считал их, наследников императорского дома, пленными, которых нужно вернуть. Эшэ Лин, до сего момента лежавший на земле, стиснул зубы. Синь Хуа видел, как двинулись челюсти. Он резко поднялся. Перед глазами у него поплыло. Синь Хуа видел это по тому, как качнулись его плечи, как на миг замерли, прежде чем поймать равновесие. Но он удержался. Сегодня у Второго Принца было крайне скверное настроение. К тому же он не любил удары в спину. Поэтому, призвав Лэнхэ, он ступил в дым. Синь Хуа видел, как его фигура растворилась в белесой пелене — сначала плечи, потом спина, потом золотой ободок волос, который держался дольше всего, последним напоминанием о том, что там, внутри этого серого кипящего месива, есть человек. А потом раздались удары. Синь Хуа не видел боя. Он видел только последствия — то, как дым вздрагивал, расступался, снова смыкался, как из него вылетали осколки камней, как земля под ногами ходила ходуном от силы, которая рвалась наружу. Удары не прекращались ни на мгновенье. Синь Хуа вдруг понял, что не дышит. Он заставил себя вдохнуть, и воздух обжёг горло — там, в дыму, было горячо, даже отсюда, с расстояния в десяток шагов, он чувствовал этот жар, сухой, нестерпимый, какой бывает только в кузне, когда металл раскаляют добела. Грудную клетку сдавило, от того, что он видел. Вернее, не видел. Чувствовал. Потому что там, в этой белесой пелене, будто разверзлась бездна. На один миг дым расступился — ветер, удача, воля случая, — и Синь Хуа увидел его лицо. Кровь в его жилах стала ледяной. Это было лицо человека, который перестал быть человеком. Не в том смысле, в котором говорят о зверях или безумцах. Это было лицо того, кто отрезал от себя всё лишнее, оставив только то, что умеет убивать. Глаза его полыхали внутренним пламенем, которое шло из того самого места, куда Синь Хуа боялся заглядывать даже в мыслях. И метка на его лбу, та, которую Синь Хуа видел сотни раз, которую даже трогал пальцами, когда Эшэ спал и не мог отстраниться, — эта метка горела. Ярко-алым, живым светом. А потом этот человек одним лёгким движением рассёк демона пополам. Синь Хуа не видел удара. Он увидел две половины тела, разлетающиеся в стороны, и кровь, которая не успела упасть, потому что её смело следующим движением, круговым, широким, таким же небрежным, каким смахивают со стола крошки. Эшэ Лин схватил оставшегося, впечатал со всей силы в камень. Удар этот был таким, что скала дрогнула, пошла трещинами, и пыль посыпалась сверху мелкой, сухой крупой. Он навис над демоном, наклонился так низко, что их лица разделяли какие-то цуни: — Какого чёрта ты творишь?! — голос Эшэ Лина был низким, хриплым и неузнаваемым. — Разуй глаза пошире. И посмотри, кто стоит перед тобой! Метка на его лбу вспыхнула ярко-алым, и в этом свете, на этом лице, Синь Хуа вдруг увидел то, что пытался не замечать четыре месяца. Человека, который дошёл до края и перешагнул, потому что за его спиной были те, кого он должен был защищать. И сейчас, глядя на эту алую метку, на этот оскал, на эту ярость, которая не знала предела, Синь Хуа почувствовал, как у него немеют пальцы. Демон вжался в камень. Его пальцы скребли поверхность, пытаясь найти опору, за которую можно было бы уцепиться, но камень крошился под ногтями. И он оставался один, прижатый к нему. Глаза его были закрыты от ужаса. — Гос... Гос... Господин! — выдохнул он, и голос его был тоньше мышиного писка. — Ваше Высочество, произошла ошибка! — Ошибка? — Эшэ Лин поднял его за грудки. И понизил голос до шопота. В этом движении была такая сила, что тело демона взлетело в воздух, как тряпичная кукла, а потом обрушилось вниз, встречаясь с камнем. Звук был глухой, мокрый, такой, после которого не встают. — Ошибка — твоё существование. — Голос Второго Принца стал еще тише. — А перед тобой два сына Императорского двора. Как такой, как ты, смеет поднимать на них клинок? Он швырнул демона вниз. Тело ударилось о землю, подскочило, замерло. Демон засуетился и мелко закланялся. — Пр... Принц... Помилуйте! — Он тыкался лицом в землю, и земля пачкала его лоб, щёки, губы, но он не смел остановиться. — Мы лишь выполняли приказ. Я выполнял приказ моего господина! — Кто твой господин?! — Меня убьют, если я скажу! — Голос демона сорвался на визг. — Тебя и так убьют. — Второй Принц наклонился. — Вопрос только каким образом. — Ваше Высочество, я всё... Всё расскажу. Только помилуйте! — Демон бился в ногах Второго Принца. Его пальцы, грязные, дрожащие, хватали воздух, ткань, пыль, лишь бы удержаться на этой тонкой грани между жизнью и смертью. — Нам... Нам был дан приказ устранить все следы богов в Пустоши. Ваши одежды... — Что мои одежды? — Ваши одежды принадлежат небожителям. Мы всего лишь спутали вас! Синь Хуа смотрел на Эшэ Лина. На его спину, которая всё ещё была прямой, но под этой прямой линией, под идеальной осанкой воина, которая не сдавалась даже тогда, когда всё остальное уже сдалось, он видел дрожь. Мелкую, едва заметную, такую, что можно было принять за ветер или за отблеск пламени, если бы Синь Хуа не знал, как выглядят руки, которые только что убивали, когда гнев уходит и остаётся только человек. Он не знал, что делать. Он стоял на месте, смотрел, как Эшэ медленно выпрямляется, как отпускает демона, как делает шаг назад. Его рука — та самая, сломанная — безвольно повисла вдоль тела, и только сейчас, когда бой кончился, Синь Хуа увидел, как сильно она болит. По тому, как напряглись мышцы плеча, стараясь не делать лишних движений. По тому, как он дышал. — Откуда в Пустоши появились небожители? Они вымерли много сотен лет назад. Смеешь лгать? Он не повышал тона. Он вообще почти не двигался. Только пальцы, сжимавшие ворот демона, чуть заметно дрожали от той силы, которую приходилось сдерживать, чтобы не сломать шею прямо сейчас, не дослушав, не узнав, не поняв до конца. — Я не лгу, не лгу! — Демон захлёбывался словами, и слюна смешивалась с кровью из разбитой губы, стекая по подбородку. Глаза его бегали — от метки на лбу Эшэ Лина, которая всё ещё дымилась алым, к Лэнхэ, торчащей из земли в двух шагах, к небу, которое не хотело становиться последним, что он видит. Второй Принц наклонился ближе. Так близко, что демон чувствовал жар его дыхания. — Что это за девушка в плаще? Зачем вы её преследуете? Демон вздрогнул. Всё его тело, от макушки до пяток, пошло крупной дрожью — такой, что зубы застучали, и стук этот был громче, чем должно, в утренней тишине, громче, чем крики павших товарищей, которые всё ещё лежали вокруг, не успев остыть. — Она... — голос его сорвался, и он облизал губы — потрескавшиеся, солёные от крови и пота. — Она собирает артефакты, которые остались после них. Владыка... Он сглотнул, и кадык его резко дёрнулся. — Владыка ненавидит всё, что связано с небожителями. Если он узнаёт, что на его землях есть божественные артефакты, то казнит всех, кто их имеет. Она хотела, — демон зажмурился, и из-под сомкнутых век выкатилась мутная, грязная слеза. — Она хотела собрать их и подбросить Герцогу Бэй Фэйгэ. Возможно, возможно, ещё и другим. Он закашлялся. — Герцог тайно попросил нас проследить за ней и привести к себе. Но она постоянно от нас уходит. Эшэ Лин молчал. Так долго, что демон перестал дышать. — Это всё? — Да. Клянусь, Ваше Высочество, я больше ничего не знаю! Эшэ Лин посмотрел на него сверху вниз. В этом взгляде не было ни гнева, ни презрения, ни даже той ледяной пустоты, которая была там всё это время. Он разжал пальцы. Демон упал на землю. Он лёг, распластавшись, как тряпичная кукла, у которой оборвали все нити. Эшэ сделал шаг назад. Потом другой. Его рука — та самая, сломанная, которую он подвернул при падении — безвольно повисла вдоль тела. И только сейчас, когда гнев отпустил, когда демон перестал быть целью и стал просто жалким комком плоти на земле, боль вернулась. Она хлынула в плечо, в локоть, в запястье, в каждый сустав, который заживал так долго и так трудно, а теперь, кажется, разболелся снова. Он не подал виду. Только сжал зубы и шагнул ещё раз, отворачиваясь от демона. Эшэ прошёл мимо Синь Хуа так близко, что Синь Хуа почувствовал запах гнева. — Ты как? — спросил Гуан Фэн. — Ничего страшного. Эшэ посмотрел вдаль. Там, где минуту назад клубился дым и мелькали тени, уже не было ничего, только утренняя мгла таяла на склонах, будто и не было ни боя, ни криков, ни той женщины в плаще, которую преследовали. След девушки и её преследователей исчез бесследно, словно их смыло дождём, которого не было, или унесло ветром, который даже не шелохнул листву. Когда дым рассеялся окончательно, открыв небу серую землю, примятую траву и камни, облитые росой, Синь Хуа увидел тела. Он насчитал двадцать пять — не сразу, потому что взгляд то и дело спотыкался, отказываясь верить. Двадцать пять элитных стражей Владыки Пустоши лежали на земле. В этом зрелище было нечто такое, от чего кровь приливала к лицу румянцем, а потом отливала, оставляя кожу бледной, как рисовый лист. Самое страшное крылось не в их количестве и не в том, что все они были мертвы, а в том, как они выглядели: ни единой капли крови не запятнала их одежд, ни одна рана не исказила их черт, ни один след от удара не нарушил покоя их тел. Они лежали ровно, спокойно, почти красиво, как спящие, которых вот-вот разбудит утренний петух. И они откроют глаза, потянутся, спросят, который час. Но они не откроют. Лэнхэ работала так чисто, что даже персиковый цвет их губ не поблек, даже румянец на щеках не сошёл, будто смерть пришла не с мечом, а с веером, и одним лёгким взмахом убаюкала их навеки. Эшэ плавно сел на землю. Он сомкнул веки, и в этом жесте, в этой внезапной, непривычной мягкости его обычно каменного лица было что-то такое, от чего у Синь Хуа сжалось сердце. Второй Принц взялся за руку — ту самую, сломанную, которую он подвернул при падении, которая болела ещё тогда, когда он только поднимался с земли. Но он не подал виду, не охнул, не скривился. Только зубы заходили под кожей, да метка на лбу полыхнула алым, прежде чем погаснуть. Первый удар пришёлся именно на неё — на эту несчастную, зажившую едва-едва, перевязанную в горах грубой тканью и заговорённую травами руку, а он сам швырнул в бой, не думая, не жалея, потому что когда на кону стоят жизни тех, кого ты должен защищать, собственная боль становится пылью, которую сдувает ветром. Гуан Фэн, уже успевший собраться, залез в свою походную сумку и достал оттуда пилюлю. Маленький чёрный шарик, размером с горошину, пахнущий травяной горечью. — Вот, выпей, — сказал Гуан Фэн, протягивая пилюлю. — Это поможет снять боль. Эшэ не открыл глаз. Он просто протянул руку, принял пилюлю, закинул в рот и запил водой из горлянки, которую Гуай Шао молча поднёс к его губам. Он сделал это так спокойно, так буднично, словно речь шла не о том, чтобы заглушить боль в сломанной руке после того, как он в одиночку положил двадцать пять элитных бойцов, а о том, чтобы выпить утренний чай, чуть перестоявший, горьковатый, но оттого не менее приятный. Синь Хуа стоял в стороне, прислонившись плечом к дереву. Он смотрел на Эшэ — на его опущенные веки, на его спокойное лицо, на котором не было ни тени той ярости, что раздирала его изнутри минуту назад. И не мог заставить себя отвести взгляд, потому что в груди у него разворачивалось нечто такое, что он не умел назвать, но что било в виски пульсирующей тяжестью и заставляло кончики пальцев неметь. Он знал, что Эшэ Лин силён. Знал это с самого первого дня, когда увидел, как тот управляется легко, изящно с саблей, будто не железо в его руке, а кисть для письма, которой выводят иероглифы на тонком шёлке. Он видел, как тот сражается в горах, как отражает удары, как защищает его, даже когда сам ранен и едва стоит на ногах. Он думал, что знает предел его силы. Но то, что он увидел сегодня, перевернуло в его душе всё, что только можно было перевернуть. И оставило после себя зияющую пустоту, в которой не было ни страха, ни восхищения, ни той липкой, тошнотворной ненависти, которую он носил в себе четыре месяца. Двадцать пять стражей. Элитных. Обученных. Закалённых. С оружием, с доспехами, с той уверенностью, которая приходит к воину после сотен боёв, когда он знает, что смерть — это не страшно, потому что он сам носит её на кончике своего клинка. Двадцать пять человек, которые умели убивать и знали, что такое умирать. И все они легли меньше чем за тридцать ударов сердца, пока Синь Хуа моргал, пока Гуан Фэн поднимался с земли, пока Гуай Шао выдыхал застрявший в груди воздух. И все они были мертвы, даже не успев понять, что бой уже начался и что они его уже проиграли. Синь Хуа смотрел на Эшэ, и в голове его, как шёлковая нить, которую тянут из мотка, разматывалась одна-единственная мысль: если Эшэ Лин захочет, он убьёт меня одним движением. Сейчас. В эту секунду. Не вставая с земли, не открывая глаз, даже не поднимая Лэнхэ, которая всё ещё торчала из земли в двух шагах, — просто протянет руку, и всё, что было Синь Хуа, перестанет существовать, рассыплется в прах, растворится в утреннем тумане, как не бывало. Но он не хочет. Эта мысль засела в голове так глубоко, так плотно, так невыносимо, что лицо Наследного Принца, ещё минуту назад спокойное и равнодушное, вдруг стало растерянным, как у ребёнка, который потерялся на рынке и не знает, в какую сторону идти, потому что все лица вокруг чужие, а голоса звучат слишком громко и слишком непонятно. В уголках его губ, которые он привык держать в презрительной усмешке, поселилась мелкая, едва заметная дрожь. Такая, что можно было принять за ветер или за отражение света от догорающего костра. Но это была не дрожь страха. Это была дрожь того, кто вдруг понял, что четыре месяца смотрел не туда, искал не там, боялся не того. Все эти месяцы — каждую бессонную ночь, каждый долгий день пути, каждую минуту, когда он сжимал кулаки от бессильной злобы или отворачивался, чтобы не видеть золотых волос и прямой спины, — Эшэ Лин мог его убить. Мог. И не убил. Даже когда Синь Хуа бросал ему в лицо самые жестокие слова, какие только мог придумать, когда отказывался от его помощи, когда смотрел на него так, будто перед ним была не живая душа, а пустое место, — Эшэ Лин мог протянуть руку и оборвать эту жизнь, которая стала для него, должно быть, такой же невыносимой, как для самого Синь Хуа. Но он не убил. Вместо этого он прятал глаза. Отводил взгляд, когда Синь Хуа поднимал голову. Делал шаг назад, когда Наследный Принц приближался. Замирал на месте, когда их плечи почти касались. И стоял так, не дыша, будто боялся, что один лишний выдох разрушит ту хрупкую, призрачную стену, которую они оба строили между собой все эти месяцы. Он делал всё, чтобы дойти до цели, чтобы выполнить свой долг, чтобы защитить, но не убил. Никогда даже не попытался. Ни тогда, в ту ночь, когда Синь Хуа впервые закричал на него, ни потом, когда крики сменились ледяным молчанием, а молчание — тягучей, выматывающей ненавистью, которая не приносила облегчения, а только высасывала силы. Синь Хуа закрыл глаза, и перед его внутренним взором, как на старой, выцветшей картине, замелькали обрывки воспоминаний. Или не воспоминаний, а того, что он пытался забыть, но что возвращалось снова и снова, каждую ночь, каждый раз, когда он закрывал веки, чтобы провалиться в беспокойный сон, полный красных отсветов и глухих, давящих звуков. Эшэ Лин в пещере, когда его лечили, — как он морщился от боли, но не жаловался, только сжимал зубы. Эшэ Лин у костра — как он смотрел на огонь и молчал, молчал так, будто слова были для него слишком дорогим удовольствием, которое он не мог себе позволить. Эшэ Лин в лесу, когда он развернулся и пошёл прочь, а его спина была прямой. И в этой прямоте, в этом отчаянном, вымученном достоинстве было столько боли, что у Синь Хуа перехватывало горло. Он не убил. Эта мысль повторялась в голове снова и снова. Синь Хуа вдруг почувствовал, как у него заболела голова, будто от долгого стояния на солнцепёке, когда мозги плавятся в черепной коробке, а мысли превращаются в кипящую кашицу, в которой невозможно различить ни одной цельной формы. Он прижал пальцы к вискам, надавил, пытаясь унять эту пульсирующую, рвущуюся наружу боль. Но она не унималась, она только росла, ширилась, заполняла собой всё пространство черепа. И в этой боли, в этом давящем, невыносимом ощущении было нечто такое, что заставило его губы искривиться в горькой, почти невидной усмешке. Эшэ Лин тем временем всё так же сидел на земле, с закрытыми глазами, и держался за свою сломанную руку, и молчал. Его лицо было спокойным — тем особым, почти жутким спокойствием, которое бывает только у тех, кто привык к боли, кто знает её вкус, её цвет, её запах, кто перестал бояться её много лет назад, потому что бояться было некогда и не для кого. Метка на его лбу потухла, превратившись в едва заметную родинку. И только лёгкое подрагивание век выдавало, что он не спит, а просто ушёл внутрь себя. В утреннем воздухе, ещё сыром от росы и горьком от дыма, висела тишина. Гуан Фэн убрал сумку, подошёл к Эшэ, присел на корточки рядом. — Пройдёт. Потерпи четверть часа. — сказал Гуан Фэн тихо. Эшэ кивнул и наконец встал. Подобрал Лэнхэ и оперся на своего коня.