По ту сторону дождя

— Проваливай, — сказал Гуан Фэн, даже не глядя на демона, который всё ещё распластанно лежал на земле, боясь шевельнуться, боясь вдохнуть, боясь, что любое движение станет последним. Тот ещё долго кланялся прежде чем наконец вскочить на меч и скрыться из виду, раствориться в утреннем тумане, который уже начинал редеть под лучами солнца, но всё ещё держался в низинах, цепляясь за камни и корни. — Нам нельзя здесь оставаться, — сказал Эшэ Лин. Голос его был глухим, потому что он уткнулся лицом в седло, в кожаную, пропахшую конским потом и дорогой поверхность. Его глаза были закрыты, а губы едва заметно дрожали — той мелкой, почти невидимой дрожью, которая бывает только когда боль перестаёт быть острой и становится просто невыносимой, просто вечной, просто той, с которой приходится жить, потому что умереть нельзя. — Да, — ответил Гуан Фэн, подбирая Мэнле с земли, счищая с клинка налипшую грязь и траву. — Эшэ, этот демон сказал, что они искали небожителей. Эта одежда на тебе... Гуай Шао не договорил, потому что сам не знал, как закончить фразу. Он смотрел на Эшэ, на его одежду. Не ту, что носит императорский двор. В его глазах было недоумение, смешанное с любопытством. — Это одежда отца Жоу Бэньнян, — ответил Эшэ, не поднимая головы. — Они крестьяне. Скорее всего просто нашли её, как и тот весь мусор, что валялся в заброшенных домах и старых храмах. Будь она дочерью небожителя, не жила бы в той дыре, не собирала бы коренья по склонам и не спасала бы раненых принцев, которые сваливаются с неба прямо в её овраг. Гуан Фэн посмотрел на Синь Хуа. Наследный Принц всё ещё стоял в стороне, прислонившись плечом к дереву. Лицо его было растерянным — не тем ледяным, спокойным, которое он носил на себе как доспехи последние четыре месяца, а живым, человеческим, таким, какое бывает у человека, который вдруг понял, что всё, во что он верил, всё, на что он опирался, всё, что он считал незыблемым, оказалось тоньше рисовой бумаги и хрупче весеннего льда. Он даже не вступал в диалог. Просто стоял и смотрел куда-то в сторону, на утреннее небо, которое уже успело сменить серый предрассветный цвет на бледно-голубой, почти прозрачный. — Принц, с вами всё хорошо? Спросил Гуан Фэн. В голосе его не было той официальной почтительности, которая полагается при разговоре с императорской кровью, а была простая, человеческая забота человека, который слишком много видел и слишком много потерял, чтобы церемониться там, где речь идёт о живом человеке. — Да, — ответил Синь Хуа, и голос его прозвучал глухо, как будто слова приходилось выталкивать из груди. — Просто головой ударился. Ничего серьёзного. Этот человек мог в любой момент запросто отрезать ему голову, тогда как сам Синь Хуа не мог даже повернуться. Он отвёл взгляд — тот самый взгляд, который всё утро был устремлён на Эшэ, на его спину, на его раненую руку, на его лицо, закрытое от мира, — и сел на лошадь. Движение его было резким, почти грубым, как будто он боялся, что если замешкается, если позволит себе ещё один лишний миг сомнения, то не сможет уехать вовсе, останется стоять на этом месте и смотреть, думать и чувствовать то, что чувствовать не должен. — Нам нужно ехать дальше. Эшэ кое-как залез на лошадь — медленно, тяжело, с каждым движением морщась от боли, которая, должно быть, простреливала плечо, локоть, все те суставы, которые заживали так долго и так трудно, а теперь снова напомнили о себе. Он взял поводья одной рукой, другую прижал к себе. И поехал за Синь Хуа так, чтобы между ними всегда было расстояние в несколько корпусов лошади, не больше и не меньше. Гуай Шао, ехавший рядом с Гуан Фэном, подъехал совсем близко — так близко, что его колено почти касалось ноги старшего товарища, — и шепнул ему практически на ухо, понизив голос до доверительного полутона, какой бывает только у тех, кто делится секретами, которые не предназначены для чужих ушей: — Что это с ним? — Просто ударился головой, — ответил Гуан Фэн. — Принц странный, — не унимался Гуай Шао В его голосе было то самое детское недоумение, которое появляется, когда ребёнок видит взрослого, делающего что-то непонятное, и не может найти этому объяснения, потому что мир взрослых слишком сложен, а его собственный — слишком прост. — Не твоё дело, — отрезал Гуан Фэн. В его голосе была вымученная снисходительность человека, который знает больше, чем говорит, и который не может сказать всего, потому что есть слова, которые не произносят вслух, даже когда вокруг нет никого, кроме тех, кому доверяешь. Они ехали молча. Солнце поднялось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь редкие облака, ложились на землю золотистыми полосами, пахнущими нагретой травой. Но Эшэ всё ещё был напряжён. Синь Хуа видел это по его спине, по тому, как он сидит в седле, чуть ссутулившись, не той ровной, прямой посадкой, которая была его привычкой, а той, сгорбленной, какой сидят люди, когда каждое движение причиняет боль, и единственное, что им остаётся, — это терпеть и делать вид, что ничего не случилось. Он сильно берёг руку. Держал поводья одной левой, правую прижимал к себе, к груди, к тому месту, где под одеждой, должно быть, уже начинала расползаться свежая синева, а может быть, и не только синева, а что-то похуже, то, что требует не просто покоя, а долгого, внимательного лечения, которого здесь, в дороге, никто не мог ему дать. Иногда, когда лошадь делала резкое движение — натыкалась на камень, спотыкалась на ухабе, — его плечо вздрагивало. Синь Хуа видел, как его пальцы, сжимавшие поводья, белели, как сжимались в кулак, как снова разжимались. И в этом движении, в этом бессознательном, почти рефлекторном жесте было столько боли, что у Наследного Принца начинало ныть в груди. Когда Эшэ уехал вперёд, и расстояние между ними снова стало тем самым, привычным — в пять корпусов, не больше и не меньше, — Синь Хуа сбавил шаг, подпуская к себе Гуан Фэна, который ехал сзади и, кажется, только и ждал, когда к нему обратятся. — Почему не помогает? — спросил Синь Хуа. Голос его был ровным, почти безразличным, но Гуан Фэн, который знал его уже много месяцев, услышал под этой ровностью то, что обычно скрывают от посторонних. — Вероятно, удар был очень сильный. А его техника требует большого количества ци. Он выложился в том бою полностью, до дна, до последней капли. Сейчас его тело восстанавливается, но руке нужно время. И покой. Он помолчал, оценивая взгляд Синь Хуа — тот самый взгляд, который всё утро был устремлён на спину Эшэ, на его раненую руку, на его поникшие плечи, — и потом добавил, как бы невзначай, будто речь шла о чём-то незначительном, не стоящем особого внимания: — У вас в сумке было средство из императорских запасов. Оно сильнее моего. Могло бы помочь. Синь Хуа сначала смотрел Эшэ в след — на его золотистые волосы, которые ветер трепал и разбрасывал по плечам, на его прямую, несмотря на боль, спину, на то, как он держит поводья одной рукой, а другую прижимает к себе. Потом медленно, очень медленно перевёл взгляд на Гуан Фэна. В его глазах, ещё минуту назад спокойных и почти равнодушных, вдруг зажглось что-то холодное и колючее. То самое, что Гуан Фэн видел в них четыре месяца назад, когда Синь Хуа впервые сказал, что не хочет видеть Эшэ, не хочет говорить с ним, не хочет знать, существует ли он вообще. — Кто сказал, что я захочу с ним делиться? — сказал он, и голос его был ровным, слишком ровным, как лезвие Лэнхэ, которое ещё не остыло после боя. — Он сам начал этот бой. Какое мне дело до его руки? Он отвернулся и пришпорил лошадь, заставляя её идти быстрее, оставляя Гуан Фэна позади, в облаке пыли и утреннего света. Но Гуан Фэн, который видел, как дрожали его пальцы, когда он сжимал поводья, как побелели костяшки, как напряглись мышцы шеи — там, где обычно проходит тень, когда человек сдерживает то, что рвётся наружу, — Гуан Фэн ничего не сказал. Только покачал головой и прибавил шагу, догоняя остальных. «Какое мне дело до его руки?» — повторил он про себя. Он сжал поводья так сильно, что кожа на ладонях натянулась до треска, и поехал дальше. ___ Через пять дней они настигли реку. Она лежала перед ними, отражая низкое, набрякшее тучами небо. Воздух над ней был тяжёлым, влажным, пахло гнилью и чем-то кислым, как в старом погребе. — Мы же не будем здесь переправляться... — насторожился Гуай Шао, глядя на воду. — Нет выбора, — сказал Гуан Фэн. — Обход займёт два дня. У нас нет двух дней. Эшэ медленно, осторожно слез с коня. Рука всё ещё болела, хотя прошло уже несколько дней, и пилюли Гуан Фэна сделали своё дело, но не до конца. Такие раны не заживают за неделю, они заживают месяцами, а иногда и не заживают вовсе, оставляя после себя ноющую память, которая просыпается в сырую погоду. Он подошёл к берегу, присел на корточки, провёл пальцем по поверхности. Вода оставила на коже тонкий, маслянистый след, будто не вода вовсе, а растопленный жир, который вытопили из неизвестно какой твари. Он поднёс палец к носу, понюхал. Лицо его стало ещё мрачнее, чем обычно, если это вообще было возможно. — Проклятая. Синь Хуа тоже подошёл к берегу. Не потому, что хотел, а потому, что не мог оставаться в стороне, когда все остальные что-то делали, решали, двигались, а он стоял и смотрел, как тогда, в лесу, как всегда в последнее время, как будто жизнь шла мимо, а он был всего лишь наблюдателем, которого не приглашали участвовать. Его нога ступила туда, где земля была влажной, потом мокрой, потом вдруг мягкой. Он резко рванулся назад, но было поздно. Темная жижа уже обхватила его щиколотку, потом поднялась выше, до колена, до бедра, и тянула вниз с той спокойной, неумолимой силой, с какой тянет вода утопающего, который уже перестал бороться. — Не двигайся! Эшэ схватил его за руку. Пальцы его впились в запястье Синь Хуа так сильно, что кости захрустели. — Не дергайся! — рявкнул он, и голос его был таким, каким он не говорил никогда, даже в бою, даже когда демоны окружали его со всех сторон и не было надежды на спасение. Гуан Фэн бросился помогать, но берег вокруг них тоже начал плыть. Земля, которая ещё минуту назад казалась твёрдой, вдруг превратилась в воду с крахмалом. Он ухватился за веревку, которую уже начал разматывать Гуай Шао, и почувствовал, как ил сжимает его бёдра. — Это трясина! — крикнул Гуай Шао. — Ты такой догадливый, Гуай Шао! — Прокричал Синь Хуа. Гуай Шао в ужасе отпрянул на шаг. — Верёвки! Он бросился к лошадям, споткнулся, упал, поднялся, снова побежал. Его руки дрожали так сильно, что он не мог ухватить петлю. Пальцы скользили по грубой пеньке, не слушались, не сжимались, как будто они были не его, как будто кто-то другой управлял ими и делал это плохо, очень плохо, недостаточно быстро. Он схватил верёвку со второго раза, с третьего, намотал на руку, на седло, на всё, что могло держать, и метнул конец Эшэ. — Держи! Эшэ поймал верёвку одной рукой. Вторая всё ещё сжимала запястье Синь Хуа, и если бы он разжал пальцы, то потерял бы его навсегда, ушёл бы под эту чёрную, маслянистую гладь, и даже тела не нашли бы, только пузыри на поверхности, которые лопаются и исчезают. Ил уже поднимался ему по грудь. — Гуан Фэн! Тот, погружённый по пояс в чёрную жижу, с лицом, перекошенным от напряжения и гнева на самого себя за то, что позволил себе попасть в такую переделку, как зелёный новобранец, который впервые вышел на поле боя и забыл все уроки, успел обвязать вокруг себя вторую верёвку. Его пальцы, скользкие от тины, сжали её, на сколько возможно. — Давай! Гуай Шао, обмотав концы верёвок вокруг седла так туго, как только мог, ударил коня пятками в бока лошади. Лошадь рванула вперёд, взвизгнув от неожиданности и боли. Верёвки натянулись. Синь Хуа почувствовал, как ил неохотно отпускает его тело — с каждым чжаном, с каждым движением верёвки, с каждым хриплым выдохом лошади, которая тянула их на себе, не понимая, что происходит. Жижа чмокала, всхлипывала, не хотела отпускать, цеплялась за одежду, за сапоги, за волосы, за всё, что могло задержать их хотя бы на мгновение. — Не отпускай! Его пальцы впились в руку Синь Хуа так, что тот почувствовал боль даже сквозь оцепенение, даже сквозь холод, который сковал тело, даже сквозь туман, который застилал глаза. Наконец, они вырвались. Синь Хуа выполз на берег последним и рухнул на землю. Он лежал, весь в грязи, с головы до ног покрытый чёрной, вонючей тиной, и дрожал Гуан Фэн, выбравшись на твёрдую землю, тут же вскочил, потому, что не мог позволить себе лежать, когда другие ещё в опасности. Он помог Гуай Шао удержать верёвку. Эшэ был весь в чёрной жиже, с лицом, которое нельзя было узнать. Он откашлялся и сплюнул на землю чёрную, маслянистую слюну. Его правая рука опять безвольно висела вдоль тела. Он пытался ею не шевелить, потому что знал, что, если пошевелит, боль будет такой, что можно потерять сознание. А терять сознание сейчас нельзя. Нужно идти дальше, нужно переправляться, нужно вести их за собой, даже если сам еле стоишь на ногах. Лицо Гуан Фэна обычно спокойное и невозмутимое, почернело от гнева. — Безрассудные! — рявкнул он, и голос его сорвался на крик, которого от него не слышали уже много лет. — Вы могли утонуть! Эшэ Лин, вытирая грязь с лица рукавом, который от этого стал ещё грязнее, посмотрел на него спокойно, почти равнодушно, как смотрят на ребёнка, который кричит из-за разбитой чашки, хотя в доме пожар. — Зато теперь знаем, где не стоит переходить. Синь Хуа медленно поднял голову. Его тело пробивала крупная, видимая даже со стороны дрожь. Его взгляд встретился с взглядом Эшэ — тем самым, которого он избегал все эти дни. И впервые за много дней, за много недель, за четыре долгих, выматывающих месяца в его глазах мелькнуло что-то, кроме гнева. Сначала Наследный Принц впал в уныние, потом рассердился, а затем, понимая, что не может просто смириться, все же решился сказать: — Мог не спасать... Пусть этот человек уже даже умер однажды, переродились в новую личность, он все также не умел заботиться о себе. Эшэ Лин хмыкнул и резко, почти грубо отвернулся, как отворачиваются, когда боятся, что увидят слишком много, что прочтут в глазах то, что не предназначено для чужих глаз. Он поднялся на ноги и сделал вид, что поправляет седло, хотя седло было в порядке. — Просто не хотел, чтобы ты умер раньше, чем я смогу тебя прикончить сам. Красивое, аристократически бледное лицо Синь Хуа вмиг посерело, а затем вспыхнуло лихорадочным румянцем. В голосе Эшэ Лина уже не было прежней злости. Она выцвела, растворилась, исчезла, оставив после себя только тихую, глухую боль, которая не кричит, не стонет, а просто есть, и всё. Гуай Шао, который всё это время стоял в стороне, наконец перевёл дух. Он посмотрел на реку — на её чёрную, маслянистую гладь, которая ещё минуту назад готова была поглотить их всех, — и содрогнулся. — Может... обход? — Нет, — ответил Эшэ Лин. — Мы переправимся. Но не здесь. Он встал, стиснув зубы, и двинулся вдоль берега, стараясь не наступать на правую ногу, потому что та тоже завязла в трясине. Сапог налился водой, и теперь каждый шаг отдавался болью в пояснице. Как сорванные ветром белоснежные лепестки яблоневого цвета, яркие блики собирались в облака и бурлящие реки, затопившие своим светом все небеса. Погода наконец наладилась. Синь Хуа вёл лошадь в поводу. Не потому, что так было удобнее, а потому, что не мог заставить себя сесть в седло, не мог заставить себя смотреть вперёд, не мог заставить себя не смотреть на спину Второго Принца, на его раненую руку, которая безвольно висела вдоль тела, на его ногу, которая волочилась при каждом шаге, оставляя на земле мокрый, грязный след. Они шли так уже четверть часа, может быть, больше. Синь Хуа не считал время. В какой-то момент, Принц не мог сказать, когда именно, он полез в свою сумку. Она висела на боку у лошади. Он рылся в ней, перебирая свёртки, флаконы, тряпицы, пока не нащупал то, что искал. Маленький фарфоровый флакон, белый, с синей печатью императорского дома. Той самой, которую ставили на лекарства, предназначенные только для членов семьи, для тех, чья жизнь стоила дороже золота. Он вытащил его, повертел в пальцах, посмотрел на этикетку, где было написано всего несколько иероглифов: «Принимать при невыносимой боли. Одна пилюля — на день». Сильнейшее обезболивающее, которое выписывали только в самых крайних случаях, когда другие средства уже не помогали, когда боль становилась сильнее воли и человек переставал быть собой. Он поднял голову. Эшэ Лин шёл впереди, не оборачиваясь. Синь Хуа отвернулся. Сжал флакон в кулаке так, что края впились в ладонь. Потом, не глядя, протянул руку в сторону Гуан Фэна, который шёл рядом, тоже в поводу. — Возьми, — сказал он едва различимо. Гуан Фэн посмотрел на флакон. Узнал печать. Его брови поползли вверх — не от удивления, а от того, что он не ожидал этого. Не ожидал, что Синь Хуа, который четыре месяца отворачивался, который говорил, что ему всё равно, который клялся, что никогда не простит, — что он достанет это, отдаст, поделится тем, что принадлежит только ему, по праву крови и праву рождения. — Принц... — начал он, но Синь Хуа перебил его, даже не глядя в его сторону. Он смотрел на флакон и ненавидел себя за то, что достал его. И за то, что не мог заставить себя убрать обратно — Он мне не нужен. — Голос его был почти равнодушным. — Я не собираюсь им пользоваться. Если он не сможет держать меч, зачем он мне нужен? Гуан Фэн, который видел, как дрожали его пальцы, когда он доставал флакон из сумки, как он сжимал его в кулаке, прежде чем отдать, как он отвернулся, чтобы не видеть, что будет дальше, знал, что это неправда. Или не совсем правда. Или правда, но не та, которую Синь Хуа хотел бы слышать сам. — Хорошо, — сказал Гуан Фэн, пряча флакон в свою сумку, туда, где лежали бинты и мази, пилюли и травы, всё, что могло пригодиться в дороге. — Я дам ему это. Синь Хуа кивнул — один раз, коротко, как кивают, когда хотят показать, что разговор окончен и возвращаться к нему не стоит. Но Гуан Фэн не торопился отходить. Он шёл рядом, вёл свою лошадь. — Принц, — сказал Гуан Фэн через некоторое время. Голос его был таким же тихим, как и у Синь Хуа минуту назад. — Что? — Он не должен знать, откуда это взялось? Синь Хуа посмотрел на него. В его глазах, ещё минуту назад пустых и равнодушных, вдруг мелькнуло замешательство. — Скажи, что нашёл у себя. Он отвернулся и пошёл быстрее, обгоняя Гуан Фэна. Гуан Фэн догнал Эшэ, когда тот остановился передохнуть у старого, полусгнившего дерева, которое росло на самом берегу. Второй Принц стоял, прислонившись спиной к стволу. Его лицо было бледнее обычного. — Дай руку, — сказал Гуан Фэн, подходя ближе. — Не надо, — ответил Эшэ, даже не открывая глаз. Гуан Фэн уже доставал из сумки бинты, мазь и тот самый флакон, белый, с синей печатью. — У меня тут кое-что есть. Сильное. Поможет. Эшэ открыл один глаз, посмотрел на флакон, на печать, на руку Гуан Фэна, которая чуть заметно дрожала, когда он откупоривал пробку. — Откуда? — Нашёл у себя. Видно, давно лежало, забыл. Такая дрянь, что даже я не рискнул бы принимать. Но тебе сейчас самое то. Эшэ посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, которым он смотрел на демонов перед тем, как убить, — но Гуан Фэн выдержал этот взгляд, не отвёл глаз, не дрогнул, потому что он умел врать, когда это было нужно, и сейчас это было нужно. — Ладно, — сказал Эшэ и протянул руку. — Давай. Гуан Фэн вытряхнул пилюлю на ладонь — маленький чёрный шарик, пахнущий горькими травами. Эшэ проглотил её, не запивая, даже не поморщившись. — Долго действует? — спросил он, закрывая глаза и снова прислоняясь к дереву. — Подействует через десять минут, — ответил Гуан Фэн, пряча флакон обратно в сумку. — Эффект сохраняется сутки. Эшэ кивнул и замолчал. Гуан Фэн отошёл в сторону, туда, где Гуай Шао поил лошадей из ручья, и бросил быстрый взгляд на Синь Хуа. Наследный Принц стоял в отдалении и смотрел на Эшэ Лина. Его лицо было спокойным — слишком спокойным, чтобы быть настоящим. «Дурак.» Подумал он, но не понял, кого из них двоих он имел в виду. Через десять минут ему действительно полегчало. Через полчаса они добрались до моста. Он висел над водой. Доски его были прогнившие, перила покосившиеся, верёвки, держались на честном слове и молитвах тех, кто строил его много лет назад и уже давно умер. Вода под ним была всё такой же чёрной и маслянистой, но здесь, по крайней мере, можно было пройти, не увязая в иле, не чувствуя, как холодная жижа сжимает бёдра и тянет вниз. — Выглядит ненадёжно, — пробормотал Гуан Фэн. — У нас нет выбора, — сказал Второй Принц и первым ступил на прогнившие доски. Мост застонал под его весом. Доски прогибались, но не ломались, верёвки натягивались, но не рвались, и Эшэ шёл медленно, осторожно, переставляя ноги так, будто шёл по тонкому льду. — По одному, — сказал он, не оборачиваясь. — И не смотреть вниз. Синь Хуа пошёл за ним. Его ноги ещё дрожали после трясины. Гуан Фэн пошёл третьим, и под его весом мост застонал ещё громче, но выдержал. Гуай Шао, который боялся высоты и воды и всего, что связано с тем и другим вместе, шёл последним, вцепившись в верёвки и стараясь не смотреть вниз, потому что если посмотреть вниз. В итоге мост выдержал их всех. И когда последний, Гуай Шао, ступил на твёрдую землю, мост обрушился на треть. Они наконец выдохнули и пошли дальше.