По ту сторону дождя

В воздухе ещё висела та особенная, липкая тишина, которая всегда наступает после того, как группа людей едва не погибла в трясине, потом едва не рухнула вместе с мостом, потом едва не перерезала друг друга взглядами, а теперь вынуждена продолжать путь, потому что останавливаться нельзя, а говорить о том, что хочется говорить, — тем более. Солнце клонилось к полудню, и его лучи, наконец-то пробившие утреннюю дымку, ложились на землю тяжёлым, почти осязаемым золотом, от которого начинало щипать глаза, а пот — выступать на спине тонкой, липкой плёнкой, смешиваясь с остатками той самой чёрной, вонючей жижи, которая успела просочиться под одежду и теперь напоминала о себе каждый раз, когда ветер менял направление. Эшэ Лин ехал впереди, чуть ссутулившись в седле. Императорская пилюля, которую Гуан Фэн «нашёл у себя», сделала своё дело: боль отступила, превратившись из острой, режущей в тупую, ноющую, с которой можно было существовать, не скрежеща зубами при каждом шаге лошади. Его правая рука больше не висела безжизненной плетью. Он держал её на поводьях, хотя и не натягивал их, позволяя лошади идти своим ходом, туда, куда указывала тропа. Синь Хуа ехал за ним, на привычном расстоянии, но взгляд его больше не был устремлён на спину Второго Принца с той жёсткой, почти враждебной пристальностью, которая отличала его все последние дни. Теперь он смотрел по сторонам. И делал это с таким видом, будто внезапно обнаружил, что мир вокруг существует не только как фон для его личной трагедии, а ещё и сам по себе, со своими ветрами, птицами и деревьями, которые растут там, где им вздумается, не спрашивая разрешения у наследников престола. Гуан Фэн ехал последним. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас выражало ту особую, глубокую усталость, которая бывает не от долгой дороги и не от бессонных ночей, а от необходимости постоянно быть тем, кто тащит на себе всё: и раненого принца, и раненого другого принца, и третьего, который пока не ранен, но обязательно сделает что-нибудь такое, что его ранят, потому что Гуай Шао — это Гуай Шао, и от этого никуда не деться. Гуай Шао, кстати, ехал рядом с Гуан Фэном, потому что так было безопаснее для всех остальных. Он молчал уже почти четверть часа, и это молчание было настолько непривычным, настолько неестественным для существа, которое, казалось, родилось с открытым ртом и закрывало его только для того, чтобы набрать воздуха для следующей фразы, что Гуан Фэн начал подозревать неладное. — Ты чего молчишь? — спросил он наконец, покосившись на юношу. Гуай Шао вздохнул — так тяжело, так протяжно, так выразительно, как вздыхают актёры в столичных театрах в тот самый момент, когда их герой должен вызвать у зрителей слезу, — и покачал головой с видом человека, который видел слишком много страданий в этом мире и теперь не может найти слов, чтобы выразить всю глубину своего сострадания. — А-Фэн, — сказал он, и голос его был полон той особенной, почти детской серьёзности, которая всегда означала, что сейчас он скажет нечто настолько идиотское, что у нормального человека зачешутся руки, — а ты знаешь, почему вон та гора называется Гора Девяти Изгибов? Гуан Фэн, который не знал, не хотел знать и вообще предпочёл бы обсуждать что угодно, кроме топографии местности, потому что топография местности обычно означала, что они заблудились, а если они не заблудились, то обязательно заблудятся, как только Гуай Шао откроет рот, — Гуан Фэн вздохнул с тем самым ощущением, с каким человек, стоящий на краю обрыва, понимает, что падать ему всё равно, потому что земля под ногами уже начала осыпаться. — Нет, — ответил он коротко, надеясь, что это «нет» прозвучит достаточно окончательно, чтобы пресечь любые дальнейшие изыскания на тему. Гуай Шао воспринял это «нет» не как запрет, а как приглашение к развёрнутой лекции, потому что Гуай Шао всегда воспринимал всё именно так. — Так я вам расскажу! — воскликнул он с таким энтузиазмом, что лошадь под ним дёрнула ухом. — Говорят, что в древние времена, когда мир был ещё молод и небожители часто спускались на землю, чтобы… ну, чтобы делать то, для чего небожителям спускаться на землю, я не знаю, может быть, любоваться цветами или спасать праведников, или, наоборот, наказывать, короче, делали они там всякие небесные дела, так вот, в те времена на этой горе жил великий змей, у которого было девять изгибов… — Змеи не бывают с девятью изгибами, — перебил его Гуан Фэн, потому что молчать было выше его сил. — У змеи всё тело — один сплошной изгиб. Или, если подходить к вопросу с научной точки зрения, у змеи позвонков намного больше девяти, и каждый позвонок создаёт свой маленький изгиб, так что называть гору в честь девяти изгибов — это всё равно что называть человека «Десятипальцевым» только потому, что у него есть пальцы. Гуай Шао посмотрел на Гуан Фэна с таким выражением, с каким смотрят на человека, который только что объяснил, почему небо голубое, используя формулы из трактата по оптике, тогда как все вокруг просто хотели услышать красивую сказку. — А-Фэн, — сказал он обиженно, — ты всё испортил. Я только начал. — Ты закончишь, я в этом не сомневаюсь, — пробормотал Гуан Фэн, но Гуай Шао уже не слушал, потому что его аудитория, как ему казалось, расширилась: впереди, чуть замедлив ход, ехал Эшэ Лин, который, судя по лёгкому повороту головы, тоже прислушивался к этому бреду — не потому, что ему было интересно, а потому, что отвлечься на чужую глупость иногда легче, чем переваривать собственную боль, даже если боль уже притупилась лекарствами и временем. — Так вот. Продолжал Гуай Шао, вдохновлённый тем, что его слушают целых два человек. Третий, Синь Хуа, делал вид, что смотрит на облака, но его уши, как известно, обладали той же природной способностью, что и уши всех остальных людей, а именно — слышать, когда кто-то рядом несёт чушь. — Этот змей был очень хитрым. Он не нападал на путников открыто, как все нормальные змеи, нет. Он сворачивался в девять изгибов и притворялся тропинкой. Представляете? Идёшь ты по горе, радуешься, что нашёл удобный путь, а на самом деле ты идёшь прямо по змею! По его спине! По этим самым девяти изгибам! — Геологически несостоятельно, — прокомментировал Гуан Фэн, но его голос уже звучал не так уверенно, потому что где-то глубоко внутри, в той самой части души, которая отвечает за любовь к нелепым историям, он начинал сдаваться. — А один раз. Гуай Шао понизил голос до таинственного шёпота, от которого лошади начали беспокоиться, а птицы в кустах — замолкать, потому что даже птицы понимали: сейчас начнётся что-то совершенно невообразимое. — Один раз на эту гору забрёл знаменитый мастер меча по имени… ну, неважно, как его звали, главное, что он был очень знаменитый и очень глупый, потому что знаменитые мастера меча всегда либо очень умные, либо очень глупые, а этот был из вторых. И он тоже подумал, что тропинка — это просто тропинка. И пошёл. А змей, чувствуя, что на его спине идёт такой важный человек, такой сильный культиватор, который мог бы его убить одним ударом, если бы знал, что под ним не земля, а чешуя, — этот змей так испугался, что начал извиваться. И тогда гора задрожала, камни посыпались, деревья попадали, а мастер меча, вместо того чтобы взлететь на мече, как сделал бы любой нормальный культиватор, почему-то побежал. И бежал он по этим изгибам, пока не обессилел и не упал прямо в пасть змею, который к тому времени уже разинул её от ужаса, потому что на него бежал кричащий человек с мечом, и змей не понял, что это не атака, а просто паника. — И что? — спросил Эшэ Лин, и в его голосе, вопреки всему, прозвучало то самое любопытство, которое всегда просыпается в человеке, когда он слышит историю, слишком глупую, чтобы быть ложью, и слишком правдоподобную в своей глупости, чтобы быть правдой. — А ничего, — Гуай Шао развёл руками, и жест этот был таким широким, таким театральным, что напомнил крылья птицы, которая пытается взлететь, но забыла, как это делается. — Змей проглотил мастера меча, подавился, умер, а гора так и осталась с девятью изгибами. И теперь, когда ветер дует с севера, можно услышать, как внутри горы кто-то стонет: «И зачем я побежал? Зачем я не взлетел на мече?» Вот такая история. Наступила тишина. Не та напряжённая, а та, удивлённая, почти детская, в которой смех ещё не родился, но уже замер на кончиках губ, готовый сорваться при малейшем толчке. Синь Хуа, который всё это время делал вид, что его не интересует ровным счётом ничего из происходящего, вдруг фыркнул. Фыркнул так громко, так неожиданно, так не по-императорски, что сам испугался собственного звука и тут же нахмурился, пытаясь вернуть лицу то ледяное, непроницаемое выражение, которое носило на себе четыре месяца, но которое сейчас трескалось по швам, как старая штукатурка на стене заброшенного храма. — Это самая глупая история, которую я слышал в своей жизни, — сказал он. Голос его дрогнул ровно настолько, чтобы все присутствующие поняли: он не сердится. Он пытается не рассмеяться. — Ваше Высочество, — обиделся Гуай Шао, — вы просто не цените народный эпос! Это же классика! Мой дядюшка рассказывал эту историю моему отцу, мой отец рассказывал её мне, а я теперь рассказываю вам. Это называется передача мудрости из поколения в поколение! — Передача глупости из поколения в поколение, — поправил его Гуан Фэн, но в его голосе тоже не было прежней строгости, потому что он вдруг заметил, как Эшэ Лин, ехавший впереди, чуть склонил голову набок — тем самым движением, которое означало у него улыбку. Не ту, широкую, открытую, какой он улыбался когда-то давно, в другой жизни, а ту, едва заметную, почти неуловимую, которая появлялась на его лице, когда он слышал что-то настолько абсурдное, что даже боль отступала перед величием человеческой глупости. И это была победа. Маленькая, почти незаметная, но победа. — А вы знаете, — продолжил Гуай Шао, чувствуя, что его аудитория созрела для следующего шедевра устного народного творчества, — почему река, которую мы только что перешли, называется Чёрной? — Потому что она чёрная. — сказал Гуан Фэн с той обречённостью, с какой человек признаёт неизбежное. — Нет! — Гуай Шао даже подпрыгнул в седле от возбуждения, и лошадь под ним, привыкшая к странным выходкам своего хозяина, даже ухом не повела. — Это только кажется, что она чёрная! На самом деле она красная! Просто в ней живёт древний дух, который каждую ночь выходит на берег и красит воду в чёрный цвет. Дух этот, понимаете, когда-то был великим художником, но его картины никто не покупал, и он утопился с горя, а теперь красит воду, потому что это единственный способ заниматься искусством, когда ты уже мёртв! — Художники обычно не топятся в реках, чтобы потом их красить, — заметил Синь Хуа, и в его голосе уже не было даже попытки скрыть веселье. — Они топятся в реках, чтобы потом не красить ничего. Потому что они мёртвые. — Ваше Высочество, вы слишком приземлённо мыслите! — Гуай Шао покачал головой с видом человека, который общается с духовно неразвитыми существами, но делает это из чистого альтруизма, потому что кто же ещё просветит их, если не он. — В мире духов всё не так, как в мире людей! У них свои законы, свои традиции, свои представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Например, я знаю одну историю про… — Гуай Шао, — перебил его Эшэ Лин. Голос его звучал ровно, спокойно, почти лениво, но в этом спокойствии чувствовалась та самая нотка, которая заставляла всех, кто его знал, настораживаться, — если ты сейчас расскажешь историю про духа, который каждую ночь ходит по берегу и собирает грибы, я разверну коня и оставлю тебя здесь наедине с художником. — А откуда вы знаете про грибы?! — Гуай Шао округлил глаза с таким неподдельным изумлением, что стало ясно: история про духа-грибника действительно существовала в его репертуаре и, более того, была, по-видимому, одной из любимых. — Вы что, слышали эту легенду? Её же только в нашей деревне рассказывают! Это местный фольклор! Узкоспециализированный! Вы откуда… — Догадался. Закончил за него Эшэ Лин, и теперь уже точно все, включая Синь Хуа, который отвернулся к лесу и делал вид, что поправляет подпругу, услышали в его голосе ту самую улыбку, которую никто не видел, но которую все почувствовали, потому что улыбка, даже когда её не видишь, всё равно меняет голос человека, делает его мягче, теплее и человечнее. Гуан Фэн посмотрел на Эшэ, потом на Синь Хуа, потом на Гуай Шао, который уже открывал рот для следующей истории, и подумал: «Удивительно, но этот болван со своими дурацкими сказками делает то, чего не смогли сделать ни мои пилюли, ни императорское лекарство, ни четыре месяца молчания. Говорит глупости. А они слушают, и на время перестают думать. Хотя бы на минуту.» — А вот ещё! — Гуай Шао, не дожидаясь разрешения, продолжил, потому что остановить его теперь могло только прямое вмешательство божественных сил, да и то не факт. — Вы видели то дерево, у которого мы останавливались на привал? То, с тремя стволами, растущими из одного корня? Знаете, почему оно так выросло? — Потому что у него было три семечка в одном месте? — предположил Гуан Фэн, и в его голосе уже не было ни грана надежды на то, что ответ будет рациональным. — Нет! — Гуай Шао даже руками замахал, чуть не выронив поводья. — Потому что под этим деревом похоронены три брата, которые не поделили наследство! Старший брат хотел дом, средний — поле, а младший — мамину нефритовую шкатулку. И они так долго спорили, так громко ругались, что их мать, которая была ещё жива и очень устала от этих криков, сказала: «Будьте вы деревьями! Стояли на одном месте и не двигались, как при жизни!» И они стали деревьями. Тремя стволами из одного корня. И до сих пор стоят и, говорят, по ночам слышно, как они спорят: «Мой дом лучше твоего поля!», «А моё поле приносит урожай, а твой дом просто стоит!», «А у меня мамина шкатулка!» Представляете? Синь Хуа не выдержал. Он засмеялся. Не сдержанно, не аристократично, не тем вежливым смешком, которым придворные награждают неудачные шутки императора, а настоящим, громким, почти неприличным смехом, от которого лошадь под ним затанцевала, а птицы в кустах, уже привыкшие к странным звукам, исходящим от этой группы, всё-таки не выдержали и улетели, потому что смех наследного принца, раздающийся посреди дикого леса, — это было уже слишком даже для них. Эшэ Лин обернулся. Его лицо всё ещё было бледным, рука всё ещё болела, нога всё ещё ныла, но в глазах его, в этих тёмных, глубоких глазах, которые последние дни были пусты, как выжженная земля, теперь светилось что-то странное. Что-то, что Гуан Фэн не видел в них с того самого дня, когда Синь Хуа впервые сказал «уходи». Он смотрел на Синь Хуа — на его смеющееся лицо, на его запрокинутую голову, на его растрёпанные волосы, в которых всё ещё застряли сухие травинки и мелкий мусор от утреннего падения в трясину, — и в его взгляде не было ни гнева, ни боли, ни той холодной, колючей отчуждённости, которая отделяла их друг от друга. В его взгляде было что-то другое. Что-то, что Гуан Фэн, будучи человеком опытным и многое повидавшим на своём веку, предпочёл не замечать, потому что некоторые вещи лучше оставлять наедине с теми, кого они касаются, а не вытаскивать на свет, где они могут рассыпаться от одного неловкого слова. — Гуай Шао, — сказал Эшэ Лин. — ты случайно не знаешь, почему вон тот камень похож на лягушку? Гуай Шао, который уже открыл рот, чтобы начать новую историю про дерево трёх братьев, замер на мгновение, потом перевёл взгляд на камень, на который указал Эшэ Лин. Действительно, огромный валун, поросший мхом и лишайником, с двумя круглыми впадинами наверху, очень похожими на глаза, и широким, приплюснутым основанием, напоминавшим лягушачье брюхо. Его лицо озарилось таким счастьем, с которым ребёнок получает в подарок то, о чём мечтал весь год. — Вы спрашиваете! — воскликнул он, подъезжая к камню поближе и начиная кружить вокруг него на лошади так, что та, видимо, привыкшая к странностям хозяина, даже не вздохнула. — Это же знаменитый Камень Лягушки, который…! И он понёсся. Он рассказывал про то, как однажды во времена Великой Засухи лягушка-переросток выпила всю воду из озера и превратилась в камень от стыда, потом про то, как эта же лягушка была на самом деле заколдованной принцессой, которая ждала своего суженого уже три тысячи лет. В общем, он рассказывал, рассказывал, рассказывал, перепрыгивая с версии на версию, смешивая исторические факты с народными поверьями, а народные поверья — с собственными домыслами. И в этой невообразимой каше из лжи, правды и откровенного бреда было что-то до того обаятельное, до того искреннее, что даже Гуан Фэн, который обычно пресекал подобные излияния на корню, сейчас просто ехал рядом и слушал, изредка кивая, потому что кивать было проще, чем пытаться возражать против утверждения, что «лягушки, когда пьют воду, всегда превращаются в камни, это известный факт». Синь Хуа смотрел на Гуай Шао, который размахивал руками и чуть не вывалился из седла от собственного красноречия, и думал о чём-то своём. О том, наверное, как давно он не слышал ничего подобного — этой бесхитростной, почти детской болтовни, в которой нет ни политики, ни расчёта, ни той лжи, что обёрнута в шёлк и подаётся с поклонами. Просто слова. Просто истории. Просто человек, которому нравится говорить, и другие люди, которым нравится слушать, потому что слушать глупости иногда приятнее, чем говорить умные вещи. Эшэ Лин ехал впереди, и его спина, ещё утром согнутая от боли, теперь выпрямилась. Не полностью, не так, как в былые времена, но достаточно, чтобы заметил тот, кто смотрел. — ...и поэтому, — торжественно завершил Гуай Шао, наконец исчерпав все известные человечеству версии происхождения Камня Лягушки и, кажется, создав пару новых, — этот камень считается священным! Местные жители приносят к нему подношения, просят о дожде, о хорошем урожае и о том, чтобы их дети не превращались в змей. Потому что, как показывает практика, превратиться может каждый, а обратно — уже нет. — Превосходно, — сказал Гуан Фэн. В его голосе не было сарказма, что само по себе было чудом, сравнимым разве что с превращением принцессы в лягушку. — Просто превосходно. Гуай Шао, ты кладезь мудрости. — Спасибо, А-Фэн! — Гуай Шао просиял так, будто ему только что вручили высшую награду. — Я ещё много чего знаю! Вот, например, почему у зайцев длинные уши? Это потому, что… — Не надо, — хором сказали трое. Гуай Шао на мгновение растерялся, но потом пожал плечами с видом человека, который просто опередил своё время и чьи гениальные идеи не способно оценить современное ему общество. — Как хотите, — сказал он. — Но вы много теряете. Это очень познавательная история. Там про богов, про зайцев, про то, как один заяц обманул дракона, и дракон в гневе вытянул ему уши, а потом пожалел, но было поздно, и с тех пор все зайцы… — Гуай Шао, если ты не замолчишь, я расскажу свою историю. Про то, как один молодой культиватор болтал без остановки, пока не наткнулся на демона, который питается звуками человеческой речи. Гуай Шао замолчал. Буквально на три вдоха. Потом набрал воздуха и спросил, понизив голос до шёпота: — А это правда? Есть такие демоны? Которые едят речь? А они опасные? А как они выглядят? А можно их убить мечом или нужны специальные заклинания? А они только человеческую речь едят или животные тоже подходят? А если человек говорит шёпотом, они его всё равно слышат? А если человек вообще не говорит, они умрут с голоду? Гуан Фэн закрыл глаза и подумал о том, что в следующей жизни он обязательно переродится отшельником. Где-нибудь высоко в горах. В пещере. Один. Чтобы никто не мог к нему подойти и спросить, правда ли, что демоны едят звуки человеческой речи. Синь Хуа почувствовал, что губы снова растягиваются в улыбку, и сжал их — слишком поздно. Смех вырвался снова, и на этот раз он был почти злым — злым на себя, на Гуай Шао, на весь этот абсурдный мир, где после всего можно смеяться над камнем, похожим на лягушку. Эшэ Лин не обернулся. Но его спина, прямая и неподвижная, чуть заметно расслабилась. Его мысли устремились на прокладку дальнейшего маршрута.