Конец эфира

20 сентября 1998 г. Ботинки скользили по мокрой траве. Камень тонул в рыхлой, влажной после дождя земле. Гермиона толкала его вперед, чувствуя, как мышцы горят от усталости. Она могла бы использовать палочку, но почему-то толкать было проще. За теплицами солнце уже садилось, напуская на холмы серебристый туман. Она толкнула снова, и камень, задев кочку, накренился на бок. Лоб покрылся испариной. Грязь липла к фартуку и рукавам, оставалась на ладонях. Гермиона поддела камень ногой, приподнимая, и нагнулась, чтобы снова покатить его вверх по холму. Дойдя до небольшой опушки, она вдавила камень в сырую землю. Под ним не было гроба, а вокруг — ни деревьев, ни цветов. Только пустое поле и пожухлая трава. Палочка коснулась гладкой поверхности, и на камне высветилась неровная надпись: «Здесь покоится Поппи Помфри». Ложь, конечно. Ее тело так и осталось под завалами старого госпиталя. Где-то на окраине Уилтшира, под упавшей стеной или за заваленными койками. Помфри не нужна была могила, но она нужна была Гермионе. Хотя бы такая — камень, надпись и место, куда можно было бы приходить. Гермиона сделала шаг назад, всматриваясь в простую надпись. Может, стоило добавить какие-то красивые слова? О том, сколько жизней она успела спасти? Сколько сделала для этой войны? Под ногами хрустнула ветка. Она подняла ее с земли и покрутила в руках прежде чем резко воткнуть в землю. Потом сняла с предплечья красный лоскут ткани с белым крестом и завязала на конце деревка. Повязка колыхалась, подобно флагу, на ветру. Наверное, слова будут лишними. Помфри бы этого не хотела. — Как вы это делали? — спросила Гермиона куда-то в пустоту. «Свой страх можешь оставить за дверью, а к больным приходи с холодной головой». Но где же эта дверь? Гермиона пыталась. Представляла маленькую, темную комнату, которую каждое утро запирала на ключ. Там, в этой комнате, она держала Гарри и Рона. Родителей. Пациентов, которых не могла спасти. Теперь в этой комнате было место и для Поппи Помфри. Может, однажды, она и сама останется в этой комнате. Может, так было бы правильнее. Шаги за спиной заставили ее обернуться. Невилл шел к ней, кутаясь от ветра в теплой мантии. В складках темной ткани виднелись белые цветы. — Я увидел тебя в окне, — он махнул рукой в сторону теплиц. — Не помешаю? — Нет. Невилл сделал еще два шага и опустился на корточки перед свежей могилой. Одно колено ушло в рыхлую землю, когда он выдернул несколько торчащих сорняков вокруг камня и положил букет белых лилий. Ветер тут же разнес по полю цветочный запах. — Спасибо, — зачем-то сказала Гермиона. Невилл кивнул, затем медленно поднялся и остался стоять рядом с ней. Солнце уже скрылось за горизонт, а туман подступал все ближе. Сумерки окутывали поле, а за спиной, со стороны утеса, слышалось море. Серый камень. Красная повязка. Белые цветы. Ей бы, наверное, понравилось.

***

22 сентября 1998 г. — Проверь выхлоп, — посоветовал отец, опускаясь на корточки перед ящиком с инструментами. Звякнул металл, затем на пол гаража упало три гаечных ключа разного размера. Артур Уизли любил возиться с маггловскими автомобилями, но Фред никогда не представлял себя в этой роли. По крайней мере, до тех пор, пока им не пришла в голову идея встроить радиостанцию в постоянно перемещающийся минивэн. Фред зажал покрепче палочку в зубах, лег на спину и заполз под днище. Металл еще хранил дневное тепло. Над головой тянулись трубы, защитные пластины и переплетение медных жил, по которым вместо бензина текла зачарованная магическая энергия. Большинство людей думали, что раз машина волшебная, то и ломаться ей нечему. Если бы. Песок, грязь и камни одинаково хорошо забивались и в магические механизмы. Волшебство не отменяло физику. Если защитная пластина приняла удар о камень, ее все равно приходилось выравнивать руками. Если медная жила треснула, никакое репаро не возвращало ей прежнюю проводимость — приходилось менять целиком. Если забивался выпускной канал, накопившаяся магическая энергия начинала искать выход в другом месте, перегревая зачарованный двигатель. Фред поднял палочку. Люмос осветил выхлопной канал. В прошлый раз Ли решил, что поле — прекрасное место для посадки. Поле оказалось свежевспаханным. Минивэн вошел носом в землю почти по самые колеса, а выхлопной канал наглотался влажной глины. Теперь остатки засохшей грязи превратились в плотную пробку. Стоило заставить его самого полезть под чертов кузов и разбираться с последствиями. Фред просунул внутрь длинный металлический шомпол и с усилием повернул его. Ничего. Еще раз. Металл жалобно заскрипел. — Ну давай… Пробка держалась намертво. Он уперся ногами в землю и надавил сильнее. Что-то внутри с хрустом поддалось. Из трубы прямо ему в лицо посыпалась сухая земля. Фред закашлялся, вытирая глаза рукавом. — Именно этого мне сегодня и не хватало. Он выполз наружу, сел рядом с колесом и вытряхнул из волос кусочки глины. Отец протянул ему старую тряпку, и Фред смахнул ею остатки грязи с лица. Ткань была жесткой и насквозь пропиталась машинным маслом. — Любимая машина, сынок, как любимая женщина. — Упрямая? — хмыкнул Фред, перекидывая тряпку через плечо. — И это тоже, — согласился Артур, похлопав ладонью по капоту. — Но слишком осторожничать с ней — последнее дело. Фред устало закатил глаза и воротом футболки стер со шеи пот. Артур Уизли почему-то всегда начинал философствовать именно в гараже. Фред с куда большим удовольствием снова забрался бы под минивэн, к грязной выхлопной трубе и разбросанным по полу инструментам, лишь бы не слушать очередную выученную наизусть историю. Но он слишком хорошо знал отца: если тот ударялся в воспоминания, остановить его было невозможно. — Когда я только начал ухаживать за твоей матерью, мне потребовалось три года, чтобы она перестала пускать в меня проклятья. Фред усмехнулся. — И как ты этого добился? — Сначала, как она сама выражалась, действовал ей на нервы. Потом однажды подошел в Большом зале и сказал: «Молли Пруэтт, в эти выходные ты идешь со мной в Хогсмид». — Даже не спросил? — А толку? Захотела бы отказаться, просто наградила бы меня еще одним летучемышиным сглазом. Фред фыркнул, подбирая разводной ключ. — И какое это имеет отношение к ремонту? Артур улыбнулся уголком рта. — А вот какое, — он кивнул в сторону минивэна. — Полезай обратно. Фред обреченно вздохнул и снова скользнул под днище. — Видишь заслонку? Теперь возьми ее покрепче… и дерни как следует. — А если оторву? — Значит, поставим новую. Фред недоверчиво покосился вверх. — Как-то я не уверен… — Иногда ты ходишь вокруг да около, а надо просто взять и сделать, — донесся веселый голос отца. — И с машинами так. И с людьми тоже. Фред молча ухватился за деталь. — С твоей матерью, между прочим, сработало. — Мама вряд ли оценит сравнение с забившейся выхлопной трубой. Артур рассмеялся. — Не вздумай ей говорить. Фред дернул со всей силы. Комок грязи, смешанной с травой, вылетел и плюхнулся прямо ему на грудь. Оставалось выправить погнутую решетку. Он ухватился разводным ключом за погнутую скобу и медленно потянул. Металл нехотя возвращался на место. Щелк. Еще немного. Щелк. Фред довольно улыбнулся. Вот за это он и любил ремонт. Здесь все было честно. Если что-то сломалось — можно найти причину. Если причина найдена — можно исправить. Если деталь не подлежит ремонту — заменить. Никаких загадок. Только металл, грязь и собственные руки. Из открытых дверей гаража выглянул Джордж. — Ты жив? — Пока да. — Машина? — Думает. Он снова провел ладонью по трубе, убеждаясь, что внутри больше ничего не осталось, и только потом выдал: — Теперь попробуем. Фред выкатился из-под машины и поднялся на ноги. Джордж уже сидел за рулем. — Готов? — Если она сейчас опять плюнет землей, сам полезешь. Джордж повернул ключ активации. Где-то под капотом тихо загудели рунические контуры. Минивэн вздрогнул. Потом ровно, без прежнего сипения, заурчал магический двигатель. Фред невольно улыбнулся. — Ну вот, — он похлопал ладонью по теплому крылу машины. — Совсем другое дело. Машина ответила коротким, довольным урчанием, словно тоже была согласна.

***

25 сентября 1998 г. Ночь уже рассеивалась за горизонтом, когда Гермиона опустилась на стул перед больничной койкой. Колина трясло всю ночь — жар не спадал ни на минуту. Настои уже не помогали. Раны на лице и руках покрылись коркой, одеяло было откинуто в сторону, из-под завернутой штанины торчала перебинтованная культя. Гермиона протирала царапины и порезы настойкой бадьяна — те медленно затягивались с легким шипением. Она знала, что в этом не было смысла. Колин умирал. Но она не хотела, чтобы он погиб так — с ранами и синяками на лице. Она смочила марлю и протерла ему лоб, затем откинула волосы в сторону. Челка была влажной от пота, кожа горела так, что тряпка в руках сразу становилась теплой. На прикроватной тумбочке лежал его фотоаппарат. За ширмой послышался тихий стон и сопение. Простыни зашуршали, и Гермиона вздрогнула, чувствуя, как Колин чуть дернулся, прежде чем открыть глаза. — Привет, — его голос больше напоминал беззвучный хрип. — Привет. Ресницы подрагивали в предрассветной голубизне. Ветер едва шевелил тонкую шторку, отделяющую его кровать от остальных. Воздух стоял плотный, густой, маслянистый от зелий и крови. — Я ведь… — прошептал он, сжимая дрожащими пальцами край простыни. — Ты поправишься, — быстро ответила Гермиона, накрывая его руку своей. Они оба знали, что это ложь. Колин кивнул. Шумно втянул воздух и поднял глаза к потолку. Какое-то время они молчали. Гермиона чувствовала ладонью дрожь его пальцев и влажную испарину. Рука Колина была теплой и скользкой, и ей вдруг показалось, что, несмотря на все попытки удержать его, он просто выскользнет из ее хватки. Темнота заберет его, и она ничего не сможет сделать. — Деннис… — сказал он совсем тихо. — Что с ним будет? Гермиона опустила взгляд в пол, не в силах посмотреть ему в глаза. Ему ведь только исполнилось семнадцать. Он был лишь на пару недель младше Джинни. Но у него не было никого, кто запрещал бы ему сражаться. Не было Молли, которая с криками встала бы между ребенком и войной. Не было старших братьев, готовых обучать и наставлять. Ему было всего семнадцать, и у него был только Деннис — подросток четырнадцати лет, которого ждал приют. — Я не знаю, — честно призналась Гермиона, сглатывая подступивший к горлу ком. Она снова взглянула на камеру — старый фотоаппарат, который он везде таскал с собой. Вспомнила, как ворчала Падма, когда он забывал отключить вспышку. Пленка еще хранила портреты случайных бойцов, сцены сражений и тихие, почти уютные моменты, когда они позволяли себе забыть, что идет война. Колин был тем, кто напоминал им — однажды она закончится, и им нужно будет помнить. — Гермиона… — горло сжалось в приступе удушающего спазма, и она машинально потянулась за стаканом воды. Колин мотнул головой, выравнивая дыхание. — Позаботься о… — свободная рука сжала ткань рубашки на груди. — Позаботься о Деннисе… В уголке рта собиралась кровь. Гермиона знала — легкие отказывают. У них было мало времени. Времени всегда было ничтожно мало. Она не могла не думать о том, что изменилось бы, будь на операции кто-то, кто очистил бы рану вовремя. Кто-то, кто не дал бы ему потерять сознание в той грязи. Кто-то, кто остановил бы кровь вовремя. Фотоаппарат останется. Пленка останется. Колин больше никогда ее не проявит. — Возьми его к себе, ладно? — произнес он почти с мольбой. — Он будет лезть на передовую. Год, может два… — слова смешивались с хрипами. — Научи его лечить. Не калечить. Глаза защипало. Гермиона кивнула, потому что если попытается открыть рот, оттуда не вырвется ни слова — только тихое, беззвучное рыдание. — Хорошо… хорошо… Колин Криви был храбрым. Добрым. Его улыбка вселяла надежду даже в моменты, когда казалось — остался только голый, уродливый страх, и ничего кроме. Ему было семнадцать лет. И с первыми лучами солнца его сердце остановилось.

***

26 сентября 1998 г. Похороны прошли в спешке. Люпин рассказывал что-то о дружбе, о юности, о храбрости. Гермиона не видела в смерти Колина Криви ни доблести, ни отваги. Смерть была уродливой, грязной и бессмысленной, как бы они ни пытались себя утешать. Не было ни великого предназначения, ни жертвенности во имя общей цели. Был мальчик, который погиб, потому что в его рану попала инфекция. Мальчик, которому раздробило ногу, и он провел два часа в грязи и собственной крови. Мальчик, который боялся, плакал и не хотел умирать. Гермиона настояла, чтобы его похоронили рядом с Помфри, за теплицами. Люпин не спорил. Не возражал даже тогда, когда она попросила оставить Денниса в госпитале, хотя Андромеда была готова принять его у себя в приюте. Гермиона не имела ничего против приюта в Дареме, но она обещала Колину позаботиться о нем. И она собиралась сдержать это обещание. Камера в руках была холодной и тяжелой. Небо затянуло одним серым полотном. Где-то за утесом, со стороны моря, громыхало. Гермиона подошла к свежей могиле с небольшим деревянным крестом. Деннис даже не обернулся. Он стоял у могилы брата, понурив плечи, и смотрел куда-то себе под ноги. Гермиона протянула свободную руку и коснулась его плеча — мантия под пальцами была холодной и чуть влажной. Деннис резко отшатнулся от ее прикосновения, но голову не поднял. — Он хотел, чтобы я передала тебе это, — тихо сказала Гермиона, протягивая ему фотоаппарат. Люди уже постепенно расходились. За домом прогремел гром, обещая принести с собой осеннюю грозу. Гермиона сделала шаг и снова потянулась к его плечу, уже осторожнее. Деннис слабо дернулся, но руку не смахнул. Тогда она сделала еще шаг, сокращая расстояние, и только тогда он наконец обернулся. Светлые кудри трепетали на ветру. Лицо — юное, совсем детское, — было залито слезами. Красные глаза покрылись новой пеленой, когда он поднял голову и встретился с ней взглядом. Гермиона почувствовала, как чья-то холодная, скользкая рука просачивается меж ребер в грудную клетку и тянет легкие вниз. Захотелось сказать ему, что все обязательно будет хорошо. Что она не даст ему увидеть войну или смерть, что она позаботится о нем. Но в этом не было ни правды, ни смысла. Она не могла заменить ему брата. Она не могла его защитить. — Он обещал… — фраза вырвалась сдавленным стоном, и горячие слезы покатились по щекам. — Он обещал, что вернется. Гермиона выдохнула резко и больно, словно до сих пор держала воздух запертым в грудной клетке. Она потянула его на себя одним рывком, и его лоб врезался ей в плечо. Руки обхватили дрожащие плечи и затряслись вместе с ними. — Лжец… Лжец… Лжец… Деннис вцепился в ткань ее мантии и уткнулся носом ворот мантии. Тот намокал от слез, пока она гладила его по голове. Его трясло, и Гермиона едва держалась, чтобы не упасть вместе с ним. — Лжец, лжец, лжец… — слова склеивались в один бессвязный поток, перерастая в вой. — Он об…щал… Значи… должен бы… — Я знаю… я знаю… Дождь хлынул на них резким холодным потоком, но никто так и не пошевелился.

***

2 октября 1998 г. Гермиона сидела справа от Тонкс и прокручивала между пальцев палочку. Уже полчаса шло обсуждение финансирования — запасы Гарри, а также помощь других чистокровных семей вроде Лонгботтомов и Боунсов еще поддерживали Орден, но были не безграничны. Ряды Сопротивления пополнялись, а это всегда приносило с собой некоторые издержки: питание, жилье, лекарства, одежда. За последние месяцы идея с гуманитарной помощью от неактивного населения себя оправдала, но расходы росли. Близнецы выступили с докладом о поставке своих товаров заграницу — Флер обещала помочь со сбытом во Францию, а также они нашли предпринимателей, способных за процент отправлять партии за Атлантику. — К слову об этом, — прокашлялся Чарли, вклиниваясь в разговор. — Последняя эвакуация в Румынию чуть не сорвалась. Во Франции тоже неспокойно, вряд ли они еще долго будут принимать беженцев. Мы должны готовиться к тому, что придется открывать больше лагерей здесь, в Британии. — Крам говорит, влияние Волдеморта в Болгарии тоже растет. Переправлять людей туда больше не безопасно, — поддержал опасения брата Билл. — Может, нашей Гермионе стоит охмурить еще одну зарубежную звездочку? — вставил Фред между делом. — Я бы рассмотрел Швейцарию. Джордж дернулся, и из-под стола послышался стук, а затем недовольное оханье Фреда. — Уизли с этим тоже неплохо справляются, — хмыкнула Гермиона, скользнув глазами по рыжим макушкам. — Билл уже при деле. Может, присмотришься к американке? Фред встретился с ней глазами, в которых читался неподдельный интерес. Но после громкого хлопка по столу всеобщее внимание тут же вернулось к сидящему во главе стола Грюму. — Довольно! — громкий голос заставил Гермиону съежиться и плотнее вжаться в спинку стула. — Как дети малые. Грейнджер, у тебя что? Гермиона развернула на столе перед собой лист пергамента и бегло разгладила его пальцами. — Нам нужны полевые целители. Она чувствовала на себе внимательный взгляд каждого из присутствующих. Раньше ей приходилось делиться идеями только с Помфри. Сейчас — защищать их перед верхушкой Ордена. — Военнопленные и гражданские составляют шестьдесят процентов пациентов госпиталя, из которых около восьмидесяти содержались в чудовищных, антисанитарных условиях, — подчеркнула Гермиона, стараясь скрыть подступающую в голосе дрожь. — Их перевозка до госпиталя проходит с осложнениями во многом потому, что им не оказана первая помощь на месте. — У нас недостаточно целителей для этого… — начал спорить Люпин. — Около тридцати процентов привезенных вами людей погибают от расщепления во время аппариции, — перебила Гермиона уже тверже. — Это, в среднем, от шести до десяти человек, которые могли бы выжить, если бы их раны были хотя бы минимально обработаны и перевязаны до переноса. — Для операций по эвакуации мы могли бы привлекать одного из целителей госпиталя, зачем полевые целители в отрядах? — уточнил Чарли. — Даже если не рассматривать спасательные операции, наша самая большая проблема на данный момент — заражение крови. Если бы в отряде был хотя бы один волшебник, обученный базовым целительным чарам… — продолжала спорить Гермиона. — Больше половины раненых умирают от инфекции и сепсиса. Запас зелий все еще скудный, а даже с новым персоналом, при такой нагрузке на госпиталь, варить их будет некому. В комнате стало тише. Гермиона чувствовала на себе их взгляды, и не понимала, что злит ее больше — снисхождение, с которым они слушали ее доклад, или невозможность выделить ресурсы, которых попросту не было. — И что ты предлагаешь? — спросил молчавший до этого Кингсли. Она глубоко вдохнула. — Обучить часть бойцов оказанию первой помощи. Люпин устало потер переносицу. — Гермиона, у нас не хватает времени даже на полноценную боевую подготовку. Он разговаривал с ней, как с ученицей, и она вдруг на короткий миг действительно почувствовала себя маленькой, наивной школьницей. Но чувство вспыхнуло и тут же погасло, оставив за собой лишь клокочущую злость. — Именно поэтому я не предлагаю делать из них целителей, — она подняла взгляд. — Мне не нужны месяцы обучения. Мне нужны три недели. За это время можно научить человека остановить кровотечение, очистить рану, наложить фиксирующие чары, распознать заражение и подготовить пострадавшего к аппарации. — И кто будет их обучать? Ты? — продолжил Люпин. — Верно, дорогая, — согласилась Молли. — На тебе и так весь госпиталь. Не думаю, что это хорошая идея… Дорогая. Она медленно положила палочку на стол. — Простите, — сказала она неожиданно спокойно. — Мне казалось, мы обсуждаем работу госпиталя, — никто не ответил. — Или мы обсуждаем, сколько мне лет? Мое расписание? Взгляд Люпина стал виноватым. Молли поджала губы. — Гермиона… — Если вы считаете, что я не справляюсь, снимите меня с должности, — теперь ее голос прозвучал жестче. — Но если вы поставили меня руководить госпиталем, — она обвела взглядом весь стол, — тогда обсуждайте со мной госпиталь. Мне нужно, чтобы до моих палат дошло больше живых людей. Она старалась говорить спокойно, хотя пальцы уже дрожали. — Это теория, — коротко бросил Грюм. Вот оно. Именно этого она ждала. — Тогда позвольте мне доказать, что я права. Она привстала, упираясь ладонями о стол. Ей хотелось кричать — напомнить им, что неделю назад Колин Криви погиб потому, что никто не очистил его рану вовремя. Что каждый день в госпиталь привозили раненных в состоянии, которого можно было бы избежать, если бы они не занимались только устранением последствий. — Возьмите меня на следующую операцию в качестве полевого целителя. И еще одного человека из госпиталя. Мы окажем помощь на месте, а потом сравним статистику с предыдущими вылазками: сколько раненых довезли живыми, сколько погибло в первые сутки, сколько потеряли от инфекции, — никто не перебивал. — Если разницы не будет, я больше не подниму этот вопрос. Она перевела взгляд с Грюма на Кингсли. — Но если смертность снизится… вы дадите мне шесть-восемь человек. Ускоренный курс. Базовая медицинская помощь на поле боя. За столом повисла тишина. Первым ее нарушил Билл. — Я бы попробовал. — Я тоже, — кивнула Тонкс. Грюм перевел тяжелый взгляд на Кингсли. Тот несколько секунд молчал, будто мысленно просчитывал цену возможной ошибки. — Хорошо, — сказал он наконец. — Одна операция. Гермиона почувствовала, как от облегчения едва не подкосились ноги. — Если цифры подтвердят твои слова, получишь своих людей.

***

7 октября 1998 г. Голова Кэти Белл безвольно лежала у нее на коленях. Одна рука упиралась в хлипкую грязь, вторая сжимала раненное плечо. Кровь хлестала меж пальцев, смешивалась с сырой землей и впитывалась порванный рукав мантии. Когда Гермиона оторвала от раны ладонь, кровь потекла еще быстрее. Она знала, что делать, но руки все равно дрожали. Из глубины леса доносились звуки сражений — треск ветвей под ногами сливался с криками и руганью. Очистить, закрыть, перевязать и отправить порт-ключом с госпиталь. Встать, найти следующего, вытащить из грязи — и так по новой. Очистить, закрыть, перевязать. Брюки стали теплыми и влажными от крови. Рана затягивалась плохо, ей пришлось наложить несколько магических швов, но они помогут на время. Закончив с быстрой перевязкой, Гермиона оставила смазанную отметку на тыльной стороне ладони Кэти. К2С — кровопотеря второй степени. Потом Кэти исчезла. Гермиона дала себе ровно минуту на то, чтобы осмотреть пропитавшуюся чужой кровью одежду, после чего поднялась на ноги. Земля под ногами плавала, утягивая в грязь почти по щиколотку. Заклятье пронеслось над головой со свистом и ударилось в дерево. Гермиона обернулась. Чья-то рука дернула за предплечье. Ногти впились в кожу. Боль пронзила руку от запястья вверх к локтю. Краем глаза она заметила за спиной темный силуэт в маске. Страх вспыхнул, — отчаянный, животный, бьющийся внутри головы одной единственной мыслью — бежать. Бежатьбежатьбежать. Она сделала резкий выпад, пальцы Пожирателя соскользнули с влажной кожи, и она сорвалась с места, но уже через два шага что-то с силой дернуло ее за волосы назад. Спина оказалась прижата к холодному телу, к горлу приставлена палочка. Она чувствовала, как кто-то яростно наматывает ее волосы на кулак. Послышался звук рвущихся волос. Боль пронзила затылок. Голова дернулась снова, уже резче. Перед глазами встало свинцовое небо и тянущиеся к нему кроны деревьев. Попытка высвободиться закончилась приглушенным стоном, когда чужая рука вывернула ей запястье. Раздался хруст кости, больше напоминающий сломанную ветку, и ее собственная палочка уперлась ей в грудь. Боль растеклась по запястью раскаленным железом. Палочка Пожирателя вдавливалась в гортань, не оставляя ни шанса на спасение. Маска не давала дыханию вырваться наружу, но Гермиона слышала его у самого уха. Ей оставалось только произнести заклинание, и тогда она покончит с этим. Заберет его с собой, если нужно. С языка почти сорвалось режущее заклинание, когда зеленый луч метнулся в их сторону. Сердце замерло — и на долю секунды ей показалось, что оно уже не забьется вновь. Мозгу потребовалось время, чтобы осознать, что Авада ударила в грудь не ее, а Пожирателя. Хватка в волосах ослабла, а палочка оторвалась от горла, рухнув в грязь. Голова неуклюже дернулась вверх, а затем рука с ее волосами упала вслед за телом. Чарли стоял перед ней с поднятой палочкой и тяжело дышал. Справа по виску тянулась струйка крови — еще влажная. Гермиона сделала шаг в сторону от мертвого тела. Ее мутило, а зрение расплывалось от каждого движения головой. — Ты его… — слова вырвались хрипом и утонули в окружающем хаосе. — Он бы убил тебя, — ответил Чарли, и в его словах промелькнуло что-то, отчего ее желудок свело в болезненном спазме. Оправдание. Он сделал это, чтобы спасти ей жизнь. Запятнал себя темной магией, чтобы… Желчь толкнулась в горле. Гермиона согнулась пополам и в последний момент отвернулась от тела в белой маске. Ее тошнило смесью воды и желчи. Запястье горело и опухло, а затылок пульсировал, еще ощущая на себе жесткую хватку чужой руки. И все же она отвернулась, чтобы не забрызгать тело рвотой. Уродливый звук, похожий на лай, вырвался из груди. Гермиона вытерла рот краем рукава, пытаясь этим заглушить рвущийся наружу смех. — Гермиона… — она не заметила, как Чарли оказался рядом и держал ее за плечи. — Я в порядке, — отмахнулась она, жадно глотая воздух. — Это просто… Просто смешно. Ее снова вывернуло — коротко, почти пусто. Горло жгло желчью. — Я в порядке, — повторила Гермиона, прокашлявшись. Чарли задержал на ней взгляд, словно собирался возразить. Потом молча кивнул. Где-то совсем рядом снова закричали. Гермиона сжала пальцы на палочке. Правое запястье прострелило болью так резко, что перед глазами на мгновение потемнело. Она перехватила палочку другой рукой. — Идем. И они сорвались с места.

***

8 октября 1998 г. Вода барабанила по кафельному полу. Ванная комната наполнилась густым паром. Поверхность зеркала запотела. Гермиона провела по нему ладонью, стирая испарину, и всмотрелась в свое отражение. Расческа прошлась по волосам, запутываясь в кудрях. Зубчики зацепились за узел чуть ниже плеч — ей пришлось поднять прядь повыше, чтобы рассмотреть комок грязи и крови, застывший в волосах. Гермиона отложила расческу и теперь перебирала пряди у виска — в некоторых местах волосы обрывались, в других виднелись красноватые следы. Она еще помнила звук рвущихся волос и ощущение чужой руки у затылка. Перевязанное запястье еще болело, когда она взяла с полки большие ножницы. Держать их левой рукой было неудобно, и срез наверняка выйдет кривым. Она могла бы попросить Джинни. Но рука с ножницами уже потянулась к волосам. Другой она осторожно вытянула вперед запутанные пряди. Ей хотелось сделать это самой. Это было только ее. Ножницы сомкнулись с трудом. Звук показался ей инородным, неправильным. Волосы упали в раковину — прядь за прядью. Кудри вились от влаги и липли к шее и щекам. Короткие они еще больше напоминали непослушную гриву. Гермиона вдохнула глубже горячий влажный воздух и сделала еще один надрез. Потом собрала все в один пакет, затянула узел и бросила его на пол в ванной, рядом с одеждой. Гермиона задернула шторку и шагнула под душ. Горячая вода ударила по макушке, скользнула по затылку и плечам. Она смотрела, как уходит в слив грязно-бордовая вода. Только тогда грудь перестало сковывать, и она наконец сделала первый глубокий вдох.

***

10 октября 1998 г. Фред ненавидел больницы. Сначала это был запах — густой, едкий аромат целебных мазей, которыми мать смазывала порезы и ушибы. Очень быстро он научился скрывать травмы и давать им заживать самостоятельно. Несколько дней потерпеть жжение, дождаться, пока затянется кожа, — и никто не узнает. Потом появилась тишина. Пустое больничное крыло после отбоя. Победа в матче, которую праздновали остальные, пока он лежал под наблюдением мадам Помфри. Коридоры Мунго, где часы шли медленнее обычного. Лица целителей, сообщивших, что отец жив, но еще не пришел в сознание. В госпитале все было одинаковым. Белые стены. Белый свет. Белые простыни. Место, где время будто переставало существовать. Он терпеть не мог сюда приходить. Поэтому сегодня раздражался сильнее обычного. Фред сидел в узком кресле возле операционной уже больше трех часов. Накладная давно превратилась в смятую гармошку. Одна подпись. Всего одна подпись, и ради нее он потерял половину дня. Когда дверь наконец распахнулась, он поднялся прежде, чем успел подумать. Первым вышел Смитс. Даже издалека было видно, насколько тот вымотан. Он стащил маску, провел ладонью по лицу и, не сказав никому ни слова, медленно пошел по коридору. Следом появилась Гермиона. — Поставка, да? — она едва взглянула на него перед тем, как забрать накладную, и принялась сверять список товаров. Из операционной выкатили каталку. Белая простыня полностью закрывала тело. Из-под ткани выглядывали только босые ступни с привязанной биркой. Коридор наполнился запахом крови, бадьяна и очищающих зелий. Фред отвел взгляд. Он удержался от вопроса о пациенте — накрытое простыней лицо сказало уже достаточно. Вместо этого Фред принялся наблюдать за Гермионой. На мантии темнели бурые разводы крови, а на лбу красовалась свежая ссадина. — Все совпадает, — сказала Гермиона, подписывая накладную. Он не могу избавиться от ощущения, что что-то не так. Но что именно — понять не мог. — Готово. Гермиона вернула ему бумаги и призвала перо. Быстро поставила подписи, привычным движением сверила даты и только потом убрала палочку в карман. Затем подняла руки к волосам. Вот что было не так. Кудри. Когда-то они закрывали половину спины, жили собственной жизнью, цеплялись за воротники мантий, лезли в лицо на ветру. Теперь едва касались плеч. — Ты отстригла волосы? Гермиона застыла, пересобирая хвост, и теперь смотрела на него в упор. Казалось, простой вопрос сбил ее с толку, или она просто не ожидала, что он заметит. Но через мгновение она снова собрала их обратно, туго затянув резинкой. — Чтобы не мешали, — ответила буднично, словно речь шла о новом пере или смене чернил. — Это все? Фред посмотрел поверх ее плеча. Каталка уже исчезла за поворотом. Еще несколько минут назад там лежал живой человек. Три часа назад Гермиона ушла бороться за его жизнь. Теперь его не стало, а она… Она просто спрашивала про документы. — Да, — наконец ответил он. Гермиона кивнула. — Хорошо, — и уже собиралась уходить обратно в операционную. Фред коснулся ее плеча. — Грейнджер. Она остановилась. Обернулась. Он вдруг понял, что совершенно не знает, что хотел сказать. «Мне жаль»? Но Гермиона не выглядела как человек, которому нужны соболезнования. «Ты в порядке?» Он не имел права задавать такой вопрос. Поэтому вместо слов он только коротко хлопнул ее по плечу. Простое, ни к чему не обязывающее касание. Ему даже показалось, что она пытается улыбнуться в ответ — не вышло. Лицо так и осталось отстраненным и каким-то потерянным. Она ушла. Дверь операционной закрылась бесшумно. Фред еще несколько секунд стоял посреди коридора, потом медленно убрал бумаги во внутренний карман мантии. Ему вдруг стало не по себе. Он знал Гермиону Грейнджер восемь лет. Знал девочку, которая слишком остро чувствовала чужую боль. Которая переживала из-за домовиков, замечаний профессоров и каждого из них. Которая даже во время ссор не переставала заботиться. Девушка, скрывшаяся сейчас в операционной, была ему незнакома.