Человек в пузыре

      

если можно проснуться в другом месте. если можно проснуться в другое время. почему бы однажды не проснуться другим человеком?

«бойцовский клуб»

      Хенджин не ночевал дома вторую ночь подряд. На прошлой неделе — три ночи подряд. На позапрошлой, правда, только одну. Но эта стабильность немного пугала. Если Хенджин ночевал дома, то с вероятностью в девяносто процентов у него также ночевал и Феликс. Это случалось чаще. И стало случаться еще чаще после того, как Хенджин развелся с Мари. Хенджин оправдывал себя тем, что должен был (кому — непонятно) присматривать за Феликсом. Мало ли. Да, вдруг чего. Ничего страшного с Феликсом не происходило — опухоль, конечно, давила ему на мозг, но не разрасталась так стремительно, как Хенджин того боялся. Но все-таки… Феликса как будто ничего не волновало. Жил — как прежде. Без особых страхов. Говорил, что если помрет — значит, помрет. Говорил, что если выживет — значит, выживет. Перевес был на второй вариант исхода событий. А вообще… — Все сдохнем, — Феликс отвлекся от экрана ноутбука. Во что-то играл. — Чего ты переживаешь? Хенджин не был буддистом — и не мог отречься от суетного. Возможно, ему стоило начать этому учиться… — Тебе кто-то звонил, пока ты был в душе. — Ты посмотрел? — Не, — Феликс больше не отвлекался от гонки. «Нид фо спид», кажется. «Мост вонтед». — Не смотрю в чужие телефоны. Звонила Йеджи. Хенджин перезвонил сестре, не выходя никуда из небольшой гостиной: — Алло. — Привет, — Йеджи на том конце метафорического чем-то шумела. — Вот только я делом занялась, ты перезваниваешь… — Потом позвонить? — Нет, — и тяжело вздохнула. — Мы с Питом в гараже. Решили разобрать хлам… я подумала, может, ты бы составил нам компанию? — В свой выходной? — со смешком спросил Хенджин. Йеджи хмыкнула: — Ну, мы не так часто видимся… а так — зашли бы в бар, выпили. Ну, после гаража. Феликс даже не смотрел в сторону Хенджина. И не слушал его разговор. Музыка в игре для него была интереснее. Хенджин сел на расшатанный табурет: — Не то чтобы я занят, Йе, но я… не совсем один. И не совсем дома. — Уже?! — Йеджи наверняка еще и глаза выпучила. — Сегодня… сколько дней прошло с твоего развода?.. — Йеджи, — прервал Хенджин. И глянул на Феликса, все еще не обращавшего на него никакого внимания. — Это длинная история. Рассказывать которую Хенджин, конечно же, не собирался. Йеджи молчала — долго, прежде чем сказать: — Окей… — смиренно. — Ну, может, оно и к лучшему… ладно, поняла-поняла, тебя не ждать. — Если с гаражом не горит, я могу помочь вам завтра. На том и порешали. Вроде как. Феликс, не поднимая глаз, спросил: — Ты жалеешь? И вопрос показался Хенджину каким-то странным. Некстати. Он уточнил: — О чем именно? — О том, что ты сегодня не дома и не один. — А-а, — Хенджин отложил телефон в сторону. Пришло сообщение от Йеджи. Время, в которое они заедут завтра за Хенджином. — Нет… не думаю. Я сегодня хорошо пообедал. Феликс рассмеялся — по-доброму. С легкой хрипотцой после дневного сна. Он теперь часто спал днем, когда начинала болеть голова и ему приходилось пить таблетки. Одна из побочек. — Что смешного? — Не думал, что ты остаешься у меня только для того, чтобы поесть, Хенджин. Это очень… смешно. Может быть — и смешно. Хенджин вспоминал вчерашний день — как они долго сидели на диване, смотрели фильм после того, как пришли из больницы (Феликсу делали контрольный снимок) и хрустели чипсами. Ничего не предвещало — но Хенджин вдруг резко решил, что ему нужно помыть руки. Резко вдруг решил так, что ему нужно коснуться оголенного колена Феликса. Феликс был после душа, в халате, и от него пахло приторными персиками. Хенджин вдруг так решил, что надо вот, жизненно необходимо — повести пальцами от колена вниз, к бедру. К краю халата. Подумал, что — да, надо бы немного — как бы случайно — его задрать. И положить всю свою ладонь на бедро. Убедился, что оно гладкое. Пальцами сжал. Ближе к внутренней стороне. На грани почти. И сидел так — и до конца фильма, и до начала следующего. Феликс словно внимания на это не обращал. Словно Хенджин всегда так делал. Хенджин сделал так в первый раз. — Я ни на что не намекаю, — прервал его мысли Феликс и поставил ноутбук на стол. — Но когда ты выходишь из душа вот так — в одном полотенце — у меня сами собой какие-то не очень благодетельные мысли в голову лезут. Не знаю… может, ты специально не одеваешься?.. Хенджин привык обсыхать после душа. Никого и никогда это не смущало. Его — в том числе. Но, верно, у Феликса дома стоило бы немного соблюдать рамки приличия. Халата у Хенджина не было. Феликс сказал: — Там для того второй халат и висит, Хенджин. Я же не просто так его купил. «Я для тебя его купил» — но этого Феликс не договорил. Хенджин и так понял. Сидел на табурете, в одном полотенце, и не знал — пойти ли за злосчастным халатом или за домашней одеждой. Это было так глупо. — Я не специально, — выдавил он, — я всегда так… делаю. — Ладно-ладно, — Феликс махнул рукой. — Я шучу. Вряд ли это была шутка. Хенджин зардел щеками — и все-таки встал, пошел за своей одеждой. Футболка неприятно липла к спине — теперь еще из-за пота. Почему-то Хенджина это взволновало. — Ты будешь чай? — Феликса ничего не тревожило. Вообще. На момент Хенджин увидел в его лице лицо Будды. — Ник принес недавно что-то новенькое, я еще не пробовал. Хенджину и без чая было жарко. Вся кровь к щекам прилила. Стыдно — почему-то. — Хенджин? — Нет, спасибо, — и ушел обратно в ванную. Умыться. Пробыл там долго — раз Феликс решил к нему постучаться и снова спросил: — Захлебнулся? Когда Хенджину было тошно, — морально, физически — он всегда умывался. Надеялся, что это приведет его в чувства. Но с каждым разом это помогало ему все меньше и меньше. — Не знаю, что со мной, — честно ответил Хенджин. — Когда ты начинаешь говорить о чем-то… таком, — не объяснившись нормально, — меня в пот бросает. — Это нормально. Думаю, все новое — всегда пугает. Феликс стоически и терпеливо относился ко всем странностям Хенджина. Принимал их, как свои собственные. Дальше они не заходили. Целовались — да. Кажется, при каждой встрече. У Хенджина дома или у Феликса. Целовались порой так, что у Хенджина весь следующий день болели губы. Хорошо целовались. Хенджин никогда так не целовался — не думал даже, что способен на такое. Обнимал Феликса практически до хруста. И спали они в одной кровати — и не под разными одеялами. Под одним. Хенджин мог его потрогать — под футболкой, залезть пальцами под край спальных шортов, но ничего больше. Что-то его сдерживало. Феликс не давил. Не заставлял. Довольствовался тем, что было. Может, только в день рождения Хенджина, про который тот изначально Феликсу ничего не сказал, между ними произошло что-то большее — на грани. Что еще чуть-чуть, и Хенджин бы смог сломать последний барьер. Он всегда скрывал — после всех долгих поцелуев — то, что у него была эрекция. Феликс о ней знал. У него, вероятно, она тоже была. А двадцатого марта они выпили — совсем немного. На сон грядущий. Феликс не успел ничего подготовить, потому что о дне рождении узнал после позднего звонка кого-то из родственников Хенджина. Хенджин не хотел праздновать — потому работал весь выходной день из дома. Сказал, что хочет освободить себе время в понедельник. Но как только Феликс услышал чужие поздравления, Хенджину пришлось признаться, что он сегодня именинник. Феликс по-быстрому сбегал в магазин, взял вино. Сказал, что это лучше, чем совсем ничего. Сказал, что обязательно подарит ему что-нибудь на тридцатилетие. Хенджин ответил, что ему ничего не нужно. Ему правда ничего не было нужно. Феликс уже сделал достаточно. А потом — по паре бокалов вина, несколько неловких движений, смазанный поцелуй в уголок губ — и ладонь Хенджина, случайно задевшая Феликса по заднице. Правда — случайно. Без умысла. Он просто хотел его обнять. Так, как делал это последнее время. Хенджин тогда отстранился, смято произнес что-то наподобии извинения — и Феликс, успев закатить глаза и недовольно выдохнув, сам подошел к нему и положил чужую ладонь на свою поясницу. И слегка ее опустил. К поясу штанов. Хенджин колебался — и Феликс чувствовал это кожей. Колебался — до тех пор, пока Феликс — снова сам — не опустил его руку еще ниже. Пока он не прижал ладонь Хенджина — и пока, приподнявшись на носках, не вжался в него. В тот момент Хенджин не мог скрыть свою эрекцию — и в тот момент он убедился, что — да, конечно, Феликс испытывал и чувствовал то же. Но это было самое большее, что Хенджин мог себе позволить. И в этот вечер он думал, что все ограничится поцелуем «на сон грядущий». Так Феликс это называл — и целовал его потом, что губы болели. — Еще посидишь? — Феликс тоже сходил в душ. Хенджину нравилось видеть черный гладкий халат на нем. И засматриваться на его ноги. — Еще посижу. Немного поработаю. — Работать в выходной… ужас! — Феликс, проходя мимо, потрепал его по волосам. — Не забудь тогда оставить Баксу немного корма на ночь. И поставь будильник, чтобы успеть покормить Пирата перед гаражом. — Хорошо. Спасибо, что напомнил. Феликс ушел — и приторный запах персиков через пару минут рассеился. Работать Хенджин больше не мог — так и сидел с час или два, смотрел в стену, гладил Бакса, льнувшего к рукам. И думал — о том, что сегодня что-то должно произойти. Даже если ничего к этому не располагало. Феликс всегда ходил в душ перед сном. Это было его повседневным делом. По утрам — тоже ходил. Говорил, что это настраивает его на нужный лад. Хенджин перенял эту привычку — и перед тем, как пойти спать, снова пошел в душ. Чувствовал, как стекал пот по лбу. Надеялся, что сможет успокоиться. Не смог — как только зашел в спальню, стало еще хуже. Подумалось, что нужно опять умыться. И — возможно — утопиться в раковине. Потому что Феликс спал, распластавшись по кровати, и Хенджин видел его почти оголенную задницу, неприкрытую одеялом. Видел, как задернулись края шортов. Видел, что Феликс спал без нижнего белья. Видел лишнее — то, что не должен был видеть. Буквально полоска обнаженной кожи — и у Хенджина уже появлялось чувство, что он — извращенец. Стоял в дверях, забыв про Бакса, про корм, про Пирата, про то, что завтра настанет — и смотрел на Феликса, как дикарь. Феликс спал — и наверняка видел сто двадцатый сон. Спал — не зная, что Хенджин стоял в дверях и постепенно дичал. Это какой-то смех-и-грех, подумалось Хенджину, реагировать так на Феликса в свои тридцать лет. И смех — и грех. Бояться своей реакции. Еще смешнее и грешнее было бы, если бы Феликс специально уснул в таком виде — и в такой позе. Чтобы Хенджин специально увидел его таким. Чтобы Хенджин осознал, как сильно он его хотел. Чтобы Хенджин аккуратно сел на край кровати и невесомо повел кончиками пальцев по оголенной ягодице — и ниже. По голой розоватой коже, видимой одной лишь полоской. Феликс крепче обнял свою подушку и уткнулся в нее лицом. Хенджин спросил — шепотом: — Спишь? Молясь, чтобы Феликс не ответил ему. Иначе он бы не смог больше его касаться. Но по-хорошему… у Феликса нужно спросить разрешения. Даже если Феликс сам неоднократно намекал, что он не против. Все равно — убедиться, что Феликс хочет. Хенджин силой воли заставил себя убрать руку — и, склонившись к лицу Феликса, снова у него спросил: — Точно спишь? — М-м? — Феликс приоткрыл один глаз. Сонный. — Спишь? — Сплю, — и поудобнее обхватил подушку. Как коала. Выдохнул: — Что такое? Хенджин видел, как Феликс боролся со сном. И стало совестно — но он все равно признался: — Я хотел потрогать тебя. Для Феликса, по всей видимости, это не прозвучало, как что-то экстра неординарное. Он легко ответил: — Ну, трогай. Не понимая, верно, что конкретно имел в виду Хенджин. Хенджину не хотелось пояснять — не словами. Это у него выходило чересчур плохо. Он, казалось, вообще разучился разговаривать за шесть лет брака. Постоянно не знал, какое слово следовало подобрать. Феликс прикрыл веки — и был готов сладко уснуть. Хенджин придвинулся ближе — и положил ладонь на оголенную поясницу. Майка у Феликса во сне задралась. От поясницы — к поясу шортов. Оттянул резинку — вниз. Феликс нахмурился, но все еще лежал с закрытыми глазами. Он так ему доверял, подумалось Хенджину, что на момент стало страшно. Нельзя так доверять, подумалось Хенджину, это может развязать руки. Хенджину уже потихоньку развязывало. — Феликс, — тихо позвал он, — я собираюсь потрогать тебя. Так безнадежно. Хенджин ощутил себя школьником, у которого были явные проблемы пубертатного периода. Феликс тяжело вздохнул и приподнялся на локтях, посмотрел на него искоса и выдохнул: — Я уже понял. Чуть раздраженно. Хенджин поджал губы — дрожащие — и медленно, будто его било током на каждое касание, потянул вниз чужие шорты. Он смотрел на лицо Феликса — не на постепенно оголяющуюся задницу. Смотрел до тех пор, пока Феликс, обняв подушку, не приподнял задницу — вот тогда Хенджин перевел взгляд. Почувствовал, как кровь хлынула от лица вниз. Как что-то неосязаемое дало ему пощечину. Одну, вторую. По обеим щекам. Феликс выглядел спокойным — уже не сонным, не готовым закрыть веки. Чуть раздвинул ноги, скользнув коленями по простыне, и доверительно произнес: — Все в порядке. У Хенджина сердце билось где-то в глотке. Ему казалось, что он — точно не в порядке. Казалось, что еще секунда — и у него откажет сердце. Что оно разгонится так сильно, что в момент перестанет биться вовсе. Феликс почему-то улыбнулся: — Я не против, — не сводя взгляда. — Ты можешь меня трогать — где тебе захочется. Хенджину хотелось везде. И — может — не только пальцами. Может, и ртом хотелось. Он задернул майку Феликса до плеч, нависнул сверху, коснулся губами затылка. Почувствовал живое биение опухоли в его мозгу. Опустился к шее, сжал зубами — тихонько, чтобы не сделать больно. Чтобы не одичать совсем. Между лопаток — по кривой змейке позвоночника. Считая каждый выступающий под кожей позвонок. До поясницы. До линии между ягодиц. Прикусил. Услышал, как Феликс выдохнул — сквозь сжатые зубы. Хенджину стало страшно: — Что не так? — Просто не хочу быть громким, — Феликс уткнулся в подушку. Прозвучал очень глухо: — У меня давно ничего не было. Хенджин прекрасно его понимал. Он словно впервые кого-то касался — но останавливаться уже не хотел. Даже если было немного страшно. Его никогда не пугал секс — пусть он и воображал из себя нормального мужчину шесть лет кряду. — И ты меня щекочешь, — Феликс мельком на него глянул. Хенджин успел заметить, как зарумянилось чужое лицо. — Дышишь! — Мне не дышать? — недоуменно. Феликс прогнулся в пояснице, раздвинул ноги чуть шире. Глухо произнес: — Я не об этом. Но объясняться не стал. Хенджин смотрел на голую задницу, чувствовал желание ее укусить, оставить свой след, и постепенно давал полную волю своим рукам. На страх и риск. Феликс терпеливо ждал. Какое-то нечеловеческое терпение, подумалось Хенджину перед тем, как он раздвинул ягодицы в стороны. Совсем нечеловеческое, подумалось Хенджину, когда он повел кончиком языка от одной ямочки на пояснице до другой. Нечеловеческое — раз он сам задыхался от неровного стука сердца в горле. Это невозможно терпеть — такое желание. Невозможно не подчиниться ему — зная, что Феликс такой для него. Открытый. Молчаливо ждущий, когда Хенджин сделает что-то, чего никогда прежде не делал. Хенджин прижался губами к розоватой коже, ощутил кончиком языка то, как Феликс слабо дернулся, и прижался еще сильнее. Его пальцы, казалось, вцепились в Феликса намертво. Пальцы — Хенджин чуть не взвыл. Он ненавидел свои пальцы. Потому использовал рот. Не думал о том, что челюсть будет болеть. Вообще ни о чем не думал — приятная тишина в его мыслях, нарушаемая только дыханием Феликса. Своего Хенджин не слышал. Хенджин глушил все вдохи и выдохи о чужую кожу, старался не быть громким. Слушал — Феликса. Чувствовал — как он напрягался, когда пытался свести ноги вместе. Чувствовал — как он расслаблялся и прижимался животом к кровати, когда Хенджин скользил языком туда-сюда. Вкус Феликса — не противный. Человеческий — солоновато-сладкий. Его кожа между ног — розоватая. Похожая по цвету на его губы. Хенджин целовал его между ног так, как целовал в губы. Давил языком на гладкую кожу. Феликс глухо выдыхал в подушку. Хенджин гладил его большой теплой ладонью по худой искривленной спине. Прикусывал — слегка, стекая припухшими губами по казавшемуся ему очаровательным шовчику вниз — к поджатым резинкой шортов яйцам. Еще ниже — пока Феликс не завел руку за спину и не схватил его за волосы. Пока Феликс не произнес на выдохе: — Хватит. Парализовавшее Хенджина на пару секунд. Что-то не так, подумалось Хенджину, что-то он сделал неправильно. Что-то лишнее. Что-то, что ему не стоило делать… Феликс одернул майку и вскочил с кровати — у Хенджина перед глазами маячила только его голая задница. С розовеющим следом от зубов на правой ягодице. Феликс что-то искал. Хенджин не смотрел, не спрашивал, что именно. Феликс кинул в него это самое что-то — Хенджин успел только поймать. Не рассмотрел. Лицо Феликса — почти красное — показалось Хенджину немного злым. Или смущенным. Или и таким, и таким. Или Хенджин не до конца понял… — Я так быстро кончу, — Феликс снял майку и лег на кровать. На спину. Придвинулся к Хенджину — с раздвинутыми ногами. Хенджин смотрел на его член, прижатый к животу. Сглатывал слюну. Вязкую. — Не мучай меня. Хенджин мучался сам — из-за непомерного желания. Точно зверь, подумалось ему, дорвавшийся до жертвы. Как жертва Феликс не выглядел — и Хенджин не был зверем. Феликс потянул его за руку на себя — так, чтобы Хенджин снова оказался сверху. Чтобы поцеловать — затянуть его нижнюю губу между своих. Чтобы скользнуть языком по его языку, обхватить Хенджина руками. Ногами. Прижаться так, чтобы Хенджин чувствовал его член своим. Хенджину давила ткань штанов. Сдавливало легкие. Феликс не давал ему сделать вдох. Хенджину еле хватило сил, чтобы оторваться — и стянуть футболку. Опустить пояс штанов. У него не было времени на то, чтобы раздеться полностью — Феликс не давал такой возможности. Феликс сразу же потянул его обратно — одной рукой пытаясь найти то, что он кинул Хенджину минутой ранее. Так произнес — прямо в губы, прерываясь на короткие влажные поцелуи: — Резинка, — с громким выдохом. — Надень. — Кому? Этот вопрос на момент вогнал Феликса в тупик, раз он сам отстранил от себя Хенджина и посмотрел на его лицо: — Серьезно?.. — Я просто… — Я думал, ты хочешь быть сверху, — прервал Феликс. Все-таки нашел презерватив, разорвал упаковку. — Нет? Или зачем я так долго был в душе?.. Хенджин сдувался с каждой секундой — из-за этой неловкости. Пока они с Феликсом были так близко, это не чувствовалось настолько глупо. — Хорошо, — Феликс слегка толкнул его в грудь, чтобы Хенджин сел. Сам все сделал — Хенджину оставалось только наблюдать за его маленькими ладонями. Все еще казалось, что они не могли принадлежать мужчине. — Как пользоваться смазкой, надеюсь, ты знаешь?.. У Хенджина задрожали руки. Так глупо, беспросветно глупо — дрожать как школьник. Так глупо, что пальцы не слушались. Смазка вытекала между ними. Феликс обнял его ногами, скользнул вниз — и одними губами произнес, что все в порядке. Что все хорошо. Что Хенджину не о чем переживать. Хенджину нужно было перестать дрожать как лист на ветру. Хенджину нужно было принять, что он хотел этого — может, даже больше, чем Феликс. Что он хотел этого давно — может, даже в день их первой встречи. Что его пальцы могут сделать что-то необходимое — прямо сейчас. Хенджин выдохнул — и на момент закрыл глаза. Ничего страшного — только жгучее тепло где-то под сердцем. И только Феликс, мягко огладивший его ладонь. Поднесший ее к своим губам. Коснувшийся костяшек. Поцеловавший каждую. Выдохнувший: — Все в порядке. В который раз. В последний — Хенджин накрыл ладонью его член, сжал головку влажным кулаком и повел вверх-вниз. Медленно — пальцами второй руки размазывая смазку между ягодиц. Надавив. Без чувства отвращения. Проникая одним — раздвигая двумя. Феликс вцепился в его запястье. Молча. Хенджин видел испарину на его лбу. Видел, как поджались губы Феликса. Как он прикусывал нижнюю — распухшую, покрасневшую от поцелуев. Хенджину так это нравилось. Вылизывал Феликса взглядом. Нравилось — и хотелось еще. Чтобы Феликс поперхнулся на вдохе — с первым резковатым движением. Нравилось — до того, что, оказавшись в нем, он почувствовал себя ими. Не собой. Может, и не было больше никакого Хван Хенджина, подумалось ему, может, оно и к лучшему. Может, Феликс — это действительно то, к чему он шел всю свою жизнь. Действительно то, ради чего он был готов разрушить все — и собрать заново. Воедино. Не по всем, но по самым важным кусочкам. — Хотя бы сейчас не думай, — Феликс потянул к нему руки. Сжал ладони на его шее. — Пожалуйста. Ужасающе трогательно. До того, что у Хенджина кольнуло между ребер — но без прежней боли. На выдохе — и с медленным, плавным движением вперед. Чувствуя всего Феликса — и его пальцы, стягивающие волосы на затылке. Мягко. Не желая подчинить. Хенджин все равно подчинялся — растекался на нем, дышал ему в шею. Кусал — не понимая даже, что он это делал. Оставлял следы — много следов. Подтеки фиолетовой туши. Самый яркий — под дернувшимся кадыком. Феликс оцарапал его затылок. Заставил поднять голову — заставил посмотреть на себя. У Хенджина щемило в груди. Горело в легких — на каждом вдохе. Дышал загнанно. Сбивался. Разгонялся — замедлялся. Резко — нежно. Словно не сам управлял своим телом. Словно это Феликс им управлял. Феликс расцеловал все его лицо. Красные щеки. Мокрый лоб. Напряженные виски. Поджатые губы. Правый и левый уголок. Морщинку между бровей. Хенджин совершенно глупо, отчаянно и не по-мужски рассыпался на мириады осколков. Но если так было легче, — принять в себе эту часть — то Хенджин больше не хотел быть мужчиной. Не хотел быть Хван Хенджином — если вообще хотел хоть кем-то быть. Завтра настанет новый день, подумалось ему, когда он подхватил Феликса под бедра, значит, у него будет время обдумать это потом. Подумалось, пока он был в Феликсе полностью, что у них тоже будет время. Подумалось, пока Феликс сжимал пальцами его плечи, что этого времени у них будет достаточно. Феликс практически не дышал — или дышал так тихо, что Хенджин совсем его не слышал. Хенджин смотрел в потолок, обнимал Феликса одной рукой и совершенно точно не собирался двигаться. Из него вышел весь дух. Не потому, что кончил впервые за долгие годы. Потому, что Феликс… потому что Феликс. Хенджин спросил: — В душ? — В третий раз? — Феликс утер лоб. — Нет, пожалуй. Лень, — и попытался встать. Хенджин потянул его обратно: — Лежи, я сам. Даже если ему не хотелось вставать. Хенджину потребовалось только снять презерватив, затянуть узелок, кинуть резинку в урну и подтянуть спальные штаны. Феликс все еще лежал абсолютно голый — вспотевший, солоновато-сладкий и с влажным пятном на животе. На Хенджина тоже немного попало — но он почему-то не спешил утереться чем-нибудь, так оставил. Пара капель. Не страшно. — Салфетки в ванной есть, — Феликс убрал волосы, прилипшие ко лбу. — Был бы уверен — оставил бы их здесь. — Ты планировал? — Хенджин сел на край кровати. Феликс повел плечом: — Предполагал. Хенджин тихо хмыкнул. Легко. Безо всякой тяжести. Вот же, подумалось ему, Феликс — жук. Все-то он спланировал, холодно рассчитал. Вот же — жук. Молодец такой, грамотно все сделал. Хенджин бы его похвалил, если бы у него нормально шевелился язык. Вернулся в комнату Хенджин на ватных ногах. — Я сам вытрусь, — Феликс взял пачку салфеток. — Не смотри. Хенджин хотел было сказать, чего он там не видел и не трогал за последние полчаса, но решил промолчать. Отвернулся к стене, рассматривал узоры на обоях. Несколько скомканных салфеток пролетели мимо него — прямиком в мусорное ведро у рабочего стола. Две капельки — совсем маленькие — все еще подсыхали на его животе. Хенджин стер их пальцем — и сунул его в рот. Украдкой. Попробовал, как оно на вкус. — Спать? — послышалось от Феликса. Хенджин не спеша развернулся. Феликс натягивал шорты. — Не думаю, что усну этой ночью. — Почему? — Почти два, — Хенджин указал легким кивком на часы, стоящие на столе. — Новый день. Мне надо многое обдумать. Феликс мотнул головой — в отрицании, не потерпевшем бы лишних слов: — Спи, — и потянул Хенджина к себе. — Когда ты не думаешь, у тебя все очень хорошо получается. «Наверное» — не произнес Хенджин. Наверное — да, все получалось лучше, когда он не думал. Зачем, почему и для чего — без этого всего. Нужно будет потом спросить у Эвана, как… — Опять думаешь, — Феликс прикрыл ладонью его веки. — Спи! И обними меня, мне так удобнее. Или не нужно ничего у Эвана спрашивать… Хенджин послушно закрыл глаза, обнял Феликса за спину, уткнувшись лицом в пятно-след, которое он оставил, и позволил себе не думать. Завтра он проснется в другом месте, в другое время — и ничего больше не помешает ему проснуться другим человеком. Без пузыря.