Человек в пузыре

      

тайлер говорит, что я не хочу дойти до точки. а если не дойти до точки, то нечего и надеяться на спасение. иисус пошел на распятие. дело не просто в том, чтобы отказаться от денег, собственности и положения в обществе. такой пикник может себе позволить каждый. дело в том, что от самосовершенствования я должен перейти к саморазрушению. надо начинать рисковать. <…> воскрешение возможно только после полного саморазрушения.

— только потеряв все, — говорит тайлер, — мы обретаем свободу

«бойцовский клуб»

      Буч умер пятнадцатого января. На кладбище домашних животных были Йеджи и Хенджин. Пит болезненнее всех переносил утрату — и второй день не вставал с кровати. Ничего не ел, не пил. Старался спать. Думал, наверное, что это страшный сон. Йеджи не плакала — ни в момент, в который Буч испустил свой последний выдох на ее руках, ни в момент, в который Хенджин копал яму для небольшого гробика. Скорее всего, просто не верила в происходящее. Или — приняла это. Хенджин позволил себе очень тихо выплакать боль — пока копал промерзлую январскую землю. Йеджи сидела на корточках у гробика, смотрела на него, не сводя стеклянного взгляда, и молчала. Гладила рукой деревянную крышку. Прощалась. Через время они смогут поставить Бучу небольшой памятник. Когда земля усадится. — Зато он больше не мучается, — Йеджи вдруг подала голос, шмыгнула носом. Холодно было. — Он прожил долгую и счастливую собачью жизнь, — Хенджин шмыгнул тоже. Утер нос испачкавшимся рукавом. — И теперь будет смотреть на тебя с неба. Йеджи пожала плечами: — Не верю в это. — Это все, что остается. Над могилой Буча они стояли до тех пор, пока не разошелся снегопад. Снег припорошил земляной горбик. Йеджи произнесла: — Спасибо. За то, что ты здесь со мной. — Тебе еще со мной Пирата хоронить. Йеджи ничего на эту полушутку не ответила. Хенджин был прав: вряд ли Пират переживет их. — Но, надеюсь, это случится не так скоро. — Пускай живет долго и счастливо, — Йеджи опустила голову на его плечо. Тронула холодными пальцами окоченевшую ладонь Хенджина. — Почаще води его к ветеринару. Хенджин надеялся на то, что в скором времени ему не придется рыть еще одну могилу. Не для Пирата. Феликса он не видел больше двух недель — снова. — Покойся с миром, — Хенджин крепко сжал ее пальцы своими. — И пусть земля тебе будет мягким, пушистым облачком, — Йеджи опустила голову. — Пойдем, — произнесла шепотом. — Тяжело. До дома Йеджи шли медленно. Ветер бил по щекам. Йеджи не отпускала его ладонь — держалась как в детстве, когда боялась пройти по темному коридору. — И где ты будешь жить? — Йеджи, видимо, хотела отвлечься от своей боли. И вспомнила о боли Хенджина. — Сниму квартирку в худом райончике, — Хенджин не смотрел на нее. Плечами пожал. — Поближе к работе. — Ты можешь пожить у нас. Хотя бы первое время. — Не хочу стеснять. Йеджи вздохнула. Она узнала про то, что Хенджин разводится, раньше самого Хенджина. Мари сказала. Когда уезжала к родителям на Рождество. Когда Хенджин не ответил на ее сообщение. Когда Хенджин не встретил ее со станции. Когда она увидела, что у Хенджина нет обручального кольца на пальце. — А Пират?.. О разводе Мари заявила тихо — без скандалов. Без единой эмоции на лице. Хенджин знал, что она притворяется. Знал, что ей ужасно больно. Знал, что он виноват. Он никак не пытался себя оправдать. В тот момент он принял то, что его привычную жизнь нужно разрушить — собственными руками. — Со мной. Потому что никто другой на это бы не решился. Все, что он делал, — каждый день его жизни — вело к тому, чтобы прийти к этому разрушению. Все вело к тому, что его пузырь однажды лопнет. Все вело к тому, чтобы он сказал голосу отца в своей голове: «Заткнись». — Нам с Питом не придется делить Буча, если мы разведемся… ха… Единственное, что спросила Мари после того, как заявила о разводе, было: «Кто она?». Хенджин тогда не сдержал смешка — обреченного — и пожал плечами. Мол, никто. Мол, не она. — Уже шутишь… это хорошо. Мари дала ему срок до конца января — чтобы он собрал свои вещи и уехал. Она говорила об этом совершенно холодно. — У самой от своих шуток в глазах чернеет… И единственное, что ответил ей Хенджин, было короткое и безгранично искреннее: «Спасибо». Не за то, что она давала ему время на сборы. Просто за то, что она была — такая, какая есть. — Но ты все-таки подумай, — произнесла Йеджи, когда они подошли к ее дому, — хотя бы на первое время. Мари, я думаю, тяжело с тобой в одном доме. И тебе — тоже. Я буду рада, если ты согласишься… мне бы хотелось тебя поддержать. Хенджин отвел взгляд. По привычке хотел покрутить кольцо, которого уже давно не было на его пальце. — Я понимаю, почему ты так поступил. И я надеюсь, что тебе станет легче. — Со временем — может быть, — не зная. — Спасибо. За то, что Йеджи была — и за то, что она была такая, какая она есть. Йеджи крепко его обняла: — Все наладится. Не-домой Хенджин шел без особых чувств. Все, что болело, он отплакал на похоронах Буча. Мари не пошла провожать Буча в последний путь — его смерть ударила по и без того болящему сердцу. Хенджин знал об этом, даже если все эти дни Мари не разговаривала с ним. Знал об этом, потому что она нарушила свое молчание — одним беспокойным: — Все?.. — Все. Хенджин повесил пальто на крючок. На Мари не смотрел. Смотрел на свой палец, на котором от обручального кольца остался шрам. — Мне жаль, — разбито. — Очень. Хенджин кивнул — как болванчик — и, разувшись, прошел в гостиную. Пират спал на полке, махал хвостом. Хенджин вперил взгляд в стену — чувствуя чужой на своем затылке. Мари как будто давила на мозжечок пальцем. Снова донесся ее голос: — Сделать тебе чай? Холодно сегодня. — Мари, — прозвучало чуть хрипловато. — Не заставляй себя сочувствовать мне. — Почему? — Не заслужил. Лучше бы она продолжала молчать. Хенджин так к этому привык. — То, что я развожусь с тобой… не значит, что я взяла — и разлюбила тебя. Извини. Не так сразу. Зря, подумалось Хенджину, очень и очень зря. Мари заслуживала большего — уж точно не такого лгуна, как Хенджин. — Так чай-то будешь? — Мари постаралась выглядеть непринужденно — будто ей вовсе не было больно. — Плечи у тебя дрожат. — Я с похорон, — напомнил Хенджин. Мари поджала губы — и больше ничего говорить не стала.       В кабинете у Эвана все было по-прежнему, не считая странной картины, висящей около окна. Она смутно напоминала картину, которая была в гостиной у Феликса. Уточнять Хенджин ничего не стал. Эван услужливо предложил и чай, и печенья, и покурить. Курить Хенджин почему-то не стал, но от чая не отказался. — Значит, разводитесь, — Эван прозвучал не как психотерапевт, но как друг. — Могу поздравить, получается? — Не знаю, что я чувствую по этому поводу… как будто ничего особенного. Все произошло слишком резко. Хенджин уже давно не чувствовал ни ошметка пузыря под лопаткой, ни колющей боли в груди и пальцах. Не беспокоил и несуществующий шрам на безымянном пальце, и его мозжечок тревожили не так часто. Последние пять дней он жил у Йеджи и Пита. С Мари он встретится в марте — уже в суде. — Неправда, — Эван подвинул к нему тарелку со сладостями. — Ты всю жизнь к этому шел. К тому, чтобы оказаться там, где ты сейчас есть. Это был очень долгий и постепенный процесс. Хенджин не знал. Плечами пожал: — Я все равно чувствую, будто что-то не так, но не могу понять, что именно. — Ну, может, так ощущается свобода, в которой ты долгие годы себя ограничивал? Этого Хенджин не знал тоже. — Нормально, что ты находишься в некотором смятении… Но поверь: это лучший исход событий для вас обоих… и для тебя — в первую очередь. Тебе больше не придется никому лгать. — Надеюсь. Эван впервые за все это время ему улыбнулся — без шутки и иронии. Искренне улыбнулся — так, как улыбаются друзья: — Ты выглядишь намного лучше. Правда. Хенджин в который раз пожал плечами. Если пустота и есть то лучшее, что должно было с ним случиться, то тогда возможно. — Как Феликс? — Не видел его. Перед Рождеством в последний раз. — Не звонил ему? — Даже не писал. Эван звучал так, будто переживал о них. Хенджин ощутил стыд. — Тебе в любом случае нужно время. Не принимай поспешных решений. Эта беседа с Эваном прошла не как сеанс, а как встреча двух давних знакомых. Или Эван уже понимал, что давить на Хенджина, как он делал это раньше, бессмысленно, или видел, что давить просто не на что. Но Хенджину стало легче — как только он вышел на улицу, вдохнул полной грудью и направился домой к Йеджи и Питу. Стало еще легче, когда Пират вместо того, чтобы пронзительно глядеть на него одним желтым глазом, просто сел рядом и позволил себя погладить.       Ожидание — это зрелость. Не прыгать из одного пузыря в другой. Долгий и постепенный процесс. Хенджину нужно было набраться побольше мужества. — Ты ничего не забыл? Мари стояла на крыльце, пока Хенджин складывал немногочисленные пожитки в багажник своей машины. Самое важное — рубашка, которую ему когда-то подарила Мари — было на нем. Как напоминание о том хорошем, что между ними было. Память. — Ничего не забыл. — Хорошо… значит, квартиру тоже нашел? — Да. На Мари была одна домашняя кофта. В такой холод. — Иди в дом, не мерзни, — Хенджин закрыл багажник. — Если что-то будет нужно, позвони. Я не собираюсь вычеркивать тебя из своей жизни. — Я все равно не позвоню, — Мари постаралась улыбнуться. — Ни к чему… Пускай все будет так, как оно есть. Хенджин все дни после Рождества не чувствовал ничего, кроме пустоты и стыда, но сейчас, смотря на Мари и на то, как она пыталась держать лицо, его кольнула совесть. И стало немного теплее — за то, что она приняла все это без лишних слов. — Бессмысленно просить у тебя прощения. Но скажу тебе спасибо, Мари. За все хорошее, что между нами было. — И тебе, — глаза у нее были на мокром месте. — Прощай, Хенджин. — Прощай, Мари. Он дождался, пока она зайдет в дом и закроет за собой дверь, и только после этого сел в машину. Уехал.       Ожидание — это зрелость. Зрелость — это долгий и постепенный процесс, который не потерпел бы спешки. Хенджин никуда не спешил. Обживал новое место, ходил на работу, сидел с Пиратом по вечерам и смотрел сериалы. Книги читал. Встречался с Эваном. Ходил в гости к Йеджи и Питу. Навещал Буча — вместе с ними и один. Мари ни разу ему не позвонила — не за чем было. Хенджин тоже. Единственное, что беспокоило его, — Феликс. Номер телефона все еще был на смятом листочке отрывного календаря. Пару раз Хенджин набирал его, но палец трясся над кнопкой вызова, и приходилось стирать. Потом — снова набирать. Потом — снова стирать. Набирать, стирать. Набирать-стирать-набирать-стирать. Так наступил конец января. Так перестали болеть ошметки пузыря. Так пропал след от обручального кольца. Так оставалось три недели до суда. Так — почти разведенный. Почти. Так — возможно — пузырь в голове Феликса уже разросся и лопнул. Наверное. — Алло? Так Хенджин, набравшийся смелости, поддался трусости — и сбросил. Пират игрался с рыбкой около его ног. Феликс перезвонил сам: — Хенджин? — Ага, — дрогнувшим голосом. — Чего сбрасываешь? — Связь прервалась. — Чего врешь?.. Хенджин долго молчал. Тик и так, и тик — и так. Тик-так-тик-так. У Феликса не было времени ждать. У Феликса в голове был таймер, ведущий обратный отсчет. — Хотел спросить, жив ли я? — Да. — Жив. И снова замолчал. Феликс на том конце провода чем-то шуршал — может, тетради проверял. Хенджин, наверное, отвлекал его по всяким пустякам… — Это все? — спросил Феликс. — Все, что ты хотел спросить? — Я развожусь с Мари, — зачем-то сказал Хенджин. — Совсем скоро. — Поздравляю? — И я снял кольцо. У Хенджина совсем щеки разгорелись. Он не понимал, — или не хотел понимать — для чего говорил об этом. Феликс даже не спрашивал. У него были свои проблемы — посерьезнее, чем у Хенджина. Тик и так, и тик — и так. Тик-так-тик-так-тик-так. Как скоро прогрохочет бомба в его голове?.. — Гранаты вкусные были. Где брал? — Не помню… где-то по дороге к тебе магазин был. Это какая-то ерунда, думалось Хенджину. У Феликса в голове тикает часовая бомба, а он интересуется гранатами. Это полный бред, думалось Хенджину, если Феликс спрашивает его об этом сейчас. — Занесешь как-нибудь еще? Вдруг ты до сих пор беспокоишься о моем здоровье. Хенджин нервно щелкал пальцами: — Ты приглашаешь меня в гости? — Такое чувство, что опухоль в голове не у меня, а у тебя. Чего ты так резко отупел?.. С добрым смешком. Хенджин замолчал. Осмысливал. — В общем… если хочешь заглянуть, в выходные я свободен. Но предупреди все равно. Я хотя бы в квартире уберусь. И сбросил звонок. Хенджин не успел спросить, сходил ли Феликс на обследование. Спросить пришлось в субботу — Хенджин стоял у него под дверью, держа в руке пакет, набитый тяжелыми гранатами, и нервно кусал щеку изнутри. Феликс открыл ему чуть погодя — видимо, только из душа. Волосы полотенцем сушил. — Заходи, — сказал он. — Посиди пока с Баксом, я переоденусь. Хенджин не стал говорить, что домашний халат Феликсу очень и очень шел — этот халат черного цвета из гладкой ткани. Это было бы слишком. Хенджин разулся и снял заснеженное пальто. Пакет гостинцев Феликс отнес в гостиную: — Пять минут, — и скрылся за дверью ванной комнаты. Хенджин послушно сел на диван и посмотрел на Бакса, точившего когти о картонную коробку. Он похлопал по месту рядом с собой, и кот, вальяжно ступая, запрыгнул к нему. Пушистый хвост провел Хенджину по горящим щекам. Хенджином овладевало очень странное чувство, которому он не мог дать названия. Словно он пришел к Феликсу на домашнее свидание. Он побрился, три раза почистил зубы, не курил, чтобы не пахло изо рта, выгладил рубашку… осознал. И понял — это стыд. И безнадега. Он не должен был так прихорашиваться. Феликс не женщина, чтобы так для него стараться. Хенджин не женщина, чтобы так стараться для Феликса. Осознал — да, видимо, он хотел ему понравиться. Осознал — да, видимо, Феликс нравился ему тоже. Хенджина покоробило. — Я сегодня ничего не готовил… ты не против, если мы ненадолго переместимся в кухню? Хенджин молча кивнул. В отличие от него, Феликс выглядел как оборванец — во всем домашнем. Лучше бы он оставался в халате, подумалось Хенджину, так бы он мог видеть ноги Феликса. Красивые они — чего греха таить. Показалось, может, но даже гладкие. Сейчас на Феликсе были широкие штаны, так что Хенджин не мог рассмотреть, чтобы убедиться. Феликс спросил: — Ты же пообедаешь? — Не буду против. Феликс пока готовил, особого внимания на Хенджина не обращал, так что Хенджин просто сидел где-то в углу и двигал глазами из стороны в сторону. Ничего лишнего, как и в гостиной. Все только самое нужное. Не бедно — минималистично. Да и откуда у учителя роскошества?.. Феликс, как и Хенджин, зарабатывал ровно столько, сколько нужно было для скромной и одинокой жизни. Ни Хенджин, ни Феликс не были пресловутыми добытчиками. Хенджину за это было стыдно. Феликсу вроде бы не очень. Хенджин остановил свой взгляд на футболке Феликса, порванной под мышкой, растянутой и выцветшей. Феликс впервые минут за десять заговорил: — Она домашняя. И самая любимая. С Пантерой, — он просунул палец в одну маленькую дырку. — И с системой вентиляции, — и тихо посмеялся. Но все-таки добавил: — Нормальную одежду я на работу ношу. Не смотри на меня так. Я не собираюсь хорошиться перед тобой. Хенджин очень неловко поправил горлышко рубашки. Чистой, выглаженной, белоснежной. Недавно купленной. Для работы в основном, конечно же. — Но ты хорошо выглядишь. Непривычно даже… не то чтобы ты до этого выглядел плохо, но сегодня — особенно хорошо. Феликс вбивал последние гвозди в крышку гроба. Хенджин вдруг встал, прокашлялся: — Я забыл руки помыть. И ушел в ванную комнату, хотя кран был и в кухне. Умылся. По рукам стекала вода — до самых локтей. Рубашка стала волглой — и от воды, и от того, что Хенджин сильно вспотел. Умылся еще раз. И еще. И еще пару раз. Не нашел полотенца и промокнул лицо полой рубашки. Она все равно уже была влажной. — Тук-тук, утонул? Феликс стоял за дверью. В руках — полотенце. Белое. Феликс сказал: — Тут висит только мое, но я пользовался им после душа. Это — чистое, — и протянул его Хенджину. Правда, надобности в нем уже не было. Хенджин все равно его взял и еще раз промокнул лицо. — Спасибо. — Тебе, может, сухое что-нибудь дать?.. — Феликс посмотрел на его рубашку. — Что-то ты расплескался. Сидеть мокрым Хенджину не хотелось, но и заимствовать у Феликса одежду — тоже. Это было как-то слишком интимно для него. Обычно у Хенджина брали одежду — Мари брала. Футболки его таскала. Ей нравилось. — Но если хочешь сидеть в сыром… — Феликс не стал настаивать. Хенджин долго не отвечал. — Твое право. На обед, плавно переходящий в ужин, Феликс приготовил лапшу с овощами. Поделился: — Я не ем мясо. Извиняй. — Не страшно… полезно иногда поесть что-то помимо него. Но весь обед-ужин проходил как-то скомкано. Хенджину было не по себе. Рубашка липла к коже — особенно к спине, сгорбленной над столом. И разговор ни о чем тоже не клеился. Хенджин только к концу набрался смелости и спросил: — Ты был на обследовании? Потому что Феликс подозрительно об этом умалчивал. У Хенджина внутри все тряслось — не мог больше жить в неведении. — Был, — Феликс собирал по краям тарелки маленькие кусочки болгарского перца. — Что сказали? — Ну, — Феликс пожал плечами, — сказали, что это не смертельно. Неприятно — да, но жить буду. — Значит, доброкачественная? Феликс неоднозначно кивнул: — Сделали МРТ. Распознали ее, она там точно есть. В первый раз УЗИ было, но оно не дает точного ответа… теперь мы примерно знаем, что делать… — И что делать? Так беспардонно перебив Феликса. Феликс вдохнул и выдохнул — и Хенджину пришлось подуспокоиться тоже. — Я не договорил, — Феликс отложил вилку. — Она была меньше в первый раз. Ну, предположительно… растет. Давит там… но пока что просто контроль. Если будет быстро прогрессировать — тогда к хирургу. Ну… — Феликс отвлекался — крутил вилку на столе. — И так придется к хирургу. Это вопрос времени. Иначе мозг сдавит. Но у Хенджина все равно отлегло. Даже плечи расслабились. — Придется рассказать Нику, — Феликс встал, начал собирать грязную посуду. — Мне не хватит денег на постоянные обследования и на операцию. Но я не хочу его беспокоить. — Он твой брат, — Хенджин встал тоже, чтобы помочь. — Будет правильно, если ты ему расскажешь. — Он паникёр, — Феликс хмыкнул. — Из-за любой мелочи… а тут — такое. Я не знаю, как он переживет эту новость, даже если я не умираю. У него слабое сердце. Я не могу взять на себя такую ответственность… — Хочешь, я помогу? — эти слова вылетели изо рта Хенджина прежде, чем он их обдумал. Будто и не он их произнес. — Чем смогу. Хотя бы до того момента, пока ты не решишься сказать брату. Феликс смолчал. Повернулся к нему спиной, начал мыть посуду. Хенджин ждал ответа. Думал, зачем он это предложил. Думал, что не мог не предложить. Феликс стряхивал капли воды со своих рук: — Странное предложение, — вдруг произнес он. — И не думаю, что я могу его принять. Не из-за гордости. Это просто… учитывая все обстоятельства… — У меня нет миллионов долларов, — перебил Хенджин. — Но по мере своих возможностей я бы мог что-нибудь для тебя сделать. — Зачем? Хороший вопрос. Хенджин тоже им задавался. Ответа от него Феликс не дождался — и перевел тему: — Не хочешь что-нибудь глянуть? Мне на днях посоветовали «Заклятие». Ужастик. Хенджин давно не смотрел подобное. Наверное, и не любил вовсе. Научная фантастика ему нравилась, нравились фэнтези-миры. Ужастиков и в жизни хватало — но он согласился. Подумал, конечно, что зря. Но не отказался. Фильм смотрели с ноутбука — телевизора у Феликса все еще не было. Пришлось сесть ближе к Феликсу, чтобы смотреть не сбоку и не косить глаза. Феликс еще и свет предварительно выключил, пояснил: — Для атмосферы. Хенджин ловил краем глаза постепенно угасающий за окном день. Вечерело. Как-то стремительно. — Темноты боишься? — Феликс спросил об этом с улыбкой — и, не дав Хенджину ответить, сел еще ближе. Почти на грани. Сказал: — Если что, можешь схватиться за меня, если станет страшно. Хенджин фыркнул. Подумал, что он, вообще-то, мужчина. Чего ему бояться? Но Феликсу об этом не сказал — очевидно же. Хотя — внутренне признавался сам себе — да, немного было не по себе. Скорее всего из-за того, что Феликс был так близко. Из-за того, что их плечи касались. Из-за того, что Хенджину хотелось прижаться еще сильнее. Фильм пока что не пугал, но напугал Бакс, неожиданно запрыгнувший к Хенджину на колени. — Не дергайся, это просто кот, — Феликс тихо посмеялся. — Если ты не хочешь смотреть… — Нет, все в порядке, — словесно отмахнувшись. — Мне почти тридцать лет. Я не боюсь ужастиков. — А мне двадцать шесть — и я все еще боюсь, — Феликс увалился на спинку дивана. — Но мне нравится щекотать нервы. Еще, по всей видимости, Феликсу нравилось щекотать локоть Хенджина пальцами. Или это был хвост Бакса. Хенджин не спросил. Поймал себя на мысли, что ему было приятно это касание — и не важно, кто именно это был. Еще, по всей видимости, Феликсу нравилось заезжать по бедру Хенджина своим. Потому что он дергал ногой. По какой-то причине. Еще, по всей видимости, Феликсу нравилось, что Хенджин находился рядом — поэтому он уложил свою голову на его плечо. И Хенджин застыл. — Голова болит, — тихо произнес Феликс. — Полежу немного? Хенджин кивнул. Старался даже не дышать — боялся почему-то. Не фильма. Боялся, что Феликс поднимет голову и отодвинется… Еще, по всей видимости, Хенджину нравилось, что Феликс находился рядом. После фильма ужасов им пришлось посмотреть комедию-драму. Хенджин не сказал, что он впечатлился, но Феликс и так все понял. Не стал его за это осуждать. Не стал говорить, что Хенджин — мужчина. Хенджин им по определению был, это было очевидно. — Ты правда до этого не смотрел «Шоу Трумана»? — Феликс забрался на диван с ногами и, склонив голову, посмотрел на Хенджина. — Классика же. — Да вся моя жизнь как одно сплошное шоу Трумана, — Хенджин сказал об этом тихо, как будто и не хотел, чтобы Феликс услышал. Но Феликс услышал — и по какой-то причине посмеялся. Даже если в этом не было ничего смешного. — Кажется, у тебя не так давно началась новая жизнь, — Феликс указал взглядом на палец, на котором не было кольца. — Может, не все так плохо?.. Уходил Хенджин поздним вечером. За окном совсем стемнело. Пират в квартире, наверное, уже выл от одиночества. Пальцы Хенджина плохо слушались — он все никак не мог застегнуть пуговицы пальто. Феликс без спроса ему помог. А потом спросил — и прозвучал немного озадаченно: — Не останешься? Или расстроенно. Хенджин хрустел пальцами: — А нужно? — Я просто спросил. У моего вопроса не было никакого подвоха… — и подал Хенджину зонт. — Там мокрый снег. Промокнешь. Хенджину придется прийти сюда еще раз, чтобы вернуть Феликсу его зонт. — Отдашь потом. Как сможешь. У меня еще один есть. Хенджин не стал отказываться. — Я не хотел показаться… — но замолк. Не мог подобрать слово. — Не хочу, чтобы ты думал, что у меня была какая-то цель. Но я подумал, что мы могли бы провести ночь вместе… безо всяких там… знаешь… Просто вместе. И снова замолчал. Хенджин тоже не мог подобрать верное слово. — А еще я подумал, — Феликс обнял сам себя, точно ему резко стало холодно. — Что ты меня поцелуешь. Показалось, что ты этого хочешь. Произнес рот-бантик-сердечко. У Хенджина дернулся уголок губ. — Потому что я бы этого хотел. Ведь если не дойти до точки, подумалось Хенджину, получится, что все, что он сделал, было зря. Если не дойти до точки, получится, что страдания Хенджина (и всех, кто был с Хенджином близок), были напрасны. Получится, что он зря обратил внимание на Феликса. Что он обманул самого себя — в первую очередь. Если поцеловать Феликса сейчас — Хенджин поставит точку. Отец будет прав. Йеджи будет права. Эван будет прав. Все, кто знал Хенджина, будут правы. Если Хенджин поставит точку — он наконец признается в этом сам себе. Поцелуй — точка — разрушение-спасение. Никто, кроме Хенджина, не мог ему помочь. Никто, кроме Хенджина, не знал, как это сделать. Нужно просто рискнуть — хотя бы раз в жизни. Рискнуть — и узнать, что за этим последует… — Ты так громко думаешь, — Феликс сам сделал шаг навстречу. Подталкивал к этому разрушению. Хенджин видел трещинки на бантике-сердечке. — Это даже… как-то обидно. Всё, что Хенджин сделал за всю свою жизнь, привело его к тому, чтобы здесь и сейчас стоять напротив Феликса и неотрывно смотреть на бантик-сердечко. Всё, что Хенджин сделал за всю свою жизнь, привело его к тому, чтобы здесь и сейчас Феликс положил ему на плечи свои не по-мужски крохотные ладони и привстал на носки. Всё, что Хенджин сделал за всю свою жизнь, привело его к тому, чтобы здесь и сейчас он — наконец — разрушил себя до самого основания. И собрал воедино — заново. Это всё — ради того, чтобы поцеловать бантик-сердечко, вжаться в него своими губами; это всё — ради того, чтобы обнять Феликса так крепко, как только было нельзя; так крепко, что у Феликса что-то хрустнуло в спине. Так крепко, что отпускать его стало как-то тоскливо. Крепко — и почти эгоистично. Феликс подцепил зубами его нижнюю губу — и отстранился, как только позволили руки Хенджина: — Не останешься? — Пират дома один… — Хенджин медленно, очень нехотя убрал руки со спины Феликса. Опустил их по швам. Чувствовал, как кололось в кончиках пальцев. Как хотелось снова прижать Феликса к себе. — Я не оставил ему достаточно корма… — Хорошо, я понял, — Феликс отступил. И взгляд отвел. — Так что я скатаюсь, посмотрю, как он там, — Хенджин перехватил зонт поудобнее. — И, думаю, через час вернусь. Он не дал Феликсу ответить — спешно ушел, спускаясь по лестнице вниз так быстро, как только позволяли ноги. Около подъездной двери он остановился — ждал, когда Феликс на четвертом этаже закроет входную. Феликс не закрывал — не было слышно щелчка. — Я вернусь! — громко произнес Хенджин, смотря наверх. — Хорошо, — донеслось тише. — Я буду ждать. На улице Хенджин глубоко вдохнул — и протяжно выдохнул. Снег с дождем подуспокоился, и зонт остался висеть у Хенджина на руке. Хенджин подумал и решил, что оставит зонт у себя дома. Скажет, что забыл взять его назад. Так у него будет повод прийти к Феликсу снова.