Вот смеху-то будет!

      Он давно не видел снов, если не считать горячечных, полубредовых видений, терзавших по ночам. Реальность оказалась ужаснее любого кошмара. Всё из-за неё. Кого ещё винить в своих бедах? Это была целиком и полностью вина маленькой, проклятой Богом ведьмы. А если нет? Хотя какой прок докапываться до причины своих бед, когда он сидит в подвале замка неизвестного сеньора. Пленённый, связанный, униженный. Но лучше думать о своём унижении, чем о её страданиях. Били его долго и мучительно, но со знанием дела. «Внутренние органы не были повреждены или задеты», — машинально отметил архидьякон Жозасский беспристрастным оком врача. Но побои не сломили надменного церковника. Клод только сдавленно стонал, не опустив гордой головы, не проронив ни звука, не снизойдя до мольбы о пощаде и снисхождении. Эх, знать бы ещё, в чём его вина! Бессчётное количество раз он видел беспомощных мушек, застрявших в паутине человеческого правосудия. Подсудимые вели себя по-разному. Кто-то ломался сразу, иные упорствовали, постепенно превращаясь в сгусток боли. Мало кто выдерживал полный арсенал Пьера Тортерю. А если и выдерживал, то был уже не жильцом в жестокой земной юдоли. Клод отдавал себе отчёт, что и ему недолго осталось пребывать в этом чёртовом мире. Умирать страшно. Ещё страшнее умереть, как подзаборной шавке. Без покаяния, без отпущения грехов. Худшей участи священник не мог пожелать даже Фебу и тому «проклятому аббату», которому по словам Пьера Гренгуара цыгане продали Эсмеральду. С этого-то всё и началось. До этого архидьякон пребывал в тревоге. Виной тому было исчезновение цыганской чаровницы. Наконец-то ему удалось выловить на улицах поэта Гренгуара. Тот казался испуганным и был бледным, как луна, плывущая по ночному небу. Пьер заикался, мямлил, а после разрыдался в голос: — Нет больше Эсмеральды! Клопен, забери его чума, продал её какому-то проклятому старому аббату. И Джали, моего милого ягнёночка, с собой забрала. Вновь я один остался, бесприютный и неприкаянный. Сперва Клод не поверил своим ушам. Неверие. Растерянность. Слепящая ярость, высасывающая разум. Тогда он кричал и топал ногами, до смерти перепугав ни в чём не повинного бывшего ученика. — Как продали? Она живой человек, а не мешок с пряностями. — Это верно, — кротко заметил Гренгуар. — Мешок с пряностями стоит намного дороже, чем молоденькая ведьма. Тут же поэт пошатнулся от полновесной пощёчины, которой наградил его бывший друг и бывший учитель. — Вы что творите? — Это ты у меня спрашиваешь? — голос архидьякона был подобен шипению змеи. — Ты не мог воспрепятствовать этому возмутительному преступлению. Мы живём не в Древнем Риме, когда процветала торговля рабами. — Но вы же сами сказали, — самым простодушным тоном ответил Гренгуар, — что именно плоть всегда губит душу. И что малейшее сближение с этой дьявольской цыганкой отдаёт меня во власть Сатаны. Вы говорили так красноречиво и проникновенно, что я, мэтр Фролло, оценил правоту ваших слов. Пусть лучше сия прекрасная плоть губит душу другого. Того, в ком вы не принимаете такого участия. Если бы Фролло не был во власти такого гнева, то безусловно распознал бы в голосе поэта издёвку. Но тогда архидьякон просто растерялся. — А что она? Что Эсмеральда? Она как отреагировала на то, что её продают престарелому развратнику как залежалый товар? Это же чудовищно. — Мэтр Фролло, а что она могла поделать против воли того мошенника, которого цыгане зовут египетским герцогом? — на ходу придумывал Гренгуар, отметив, что общение с Жеаном пошло ему на пользу. Вон какие сюжеты рождаются в гениальном мозгу за короткий срок. Только бы не спалиться. — Конечно, горько ей было отдавать красоту, молодость и невинность старику. Поток новых побоев обрушился на поэта. — Если ты трус, то мог хотя бы предупредить меня. Сукин сын! — Вам-то это зачем? — деланно удивился Гренгуар, морщась от боли. — Затем, что я хотел спасти душу божьего служителя… Пока не поздно. Ты хоть имя этого… грязного развратника знаешь? — Откуда? Не мне же с ним спать? — Сколько ему, говоришь, лет? — Семьдесят или около этого. — Разберёмся, — надменно бросил архидьякон. И он сдержал своё слово. Луи де Бомон не узнавал своего второго викария. Тот как в лихорадке твердил про старого аббата, купившего красивую язычницу. Почти требовал у епископа найти и покарать нечестивца. До этого прелат предпочитал не замечать грязных слухов, ходивших про архидьякона с недавних пор. Неделю назад сам епископ прочёл возмутительное стихотворение. Речь шла о пастыре божьем, который отличался весьма недоверчивым характером. Он не верил в женскую чистоту, потому решил самолично проверить, что будущие фрейлины Маргариты Фландрской прибыли в дом госпожи де Гонделорье чистыми и невинными. Проверка прошла успешно. Только после неё белые голубки уже сбросили своё оперение. А коршун полетел на поиск новых жертв. Скандал получился нешуточный. Сама принцесса Анна де Боже вслух говорила, что очень огорчена поведением такого достойного церковника и падением девушек из лучших семей Франции, но наедине с супругом не могла сдержать злорадства. Пусть Людовик Одиннадцатый величал дочь наименее глупой женщиной во Франции, но и принцессам, наделённым государственным умом, ничто человеческое не чуждо. Луи же не верил до сегодняшнего дня. Когда епископ попытался донести до архидьякона слухи о его распутном поведении, то в ответ услышал леденящий душу хохот. Терпение достойного прелата лопнуло. Натворил таких дел да ещё и смеётся. — Я не буду очень сильно удивлён, если с вами случится что-то не очень хорошее. Ледяной, как осенний ливень, голос епископа неожиданно привёл архидьякона в чувство. — Как я должен понимать сиё? Это угроза? — бесстрастно спросил Клод. — Всего лишь предупреждение. Думаю, что вам известна история английского короля Джона Безземельного. — Ну ещё бы, — осклабился архидьякон. — Сей венценосец был отлучён от церкви. — Сейчас речь не о вражде Джона Безземельного и его святейшества Римского Папы Иннокентия Третьего, — голос прелата сделался вкрадчивым, а глаза приняли лукавое выражение. — Мои мысли занимают более мирские предметы. Джон отличался не только вспыльчивым и конфликтным характером, но и неимоверной любвеобильностью. Одно дело удовлетворять похоть с женщинами низкого происхождения, такими как эта цыганка. Клод вонзил ногти в ладони. А что, если Гренгуар солгал, и счастливым покупателем Эсмеральды оказался сам епископ? Нет! Поэт бы не посмел это сделать. Он слишком боится архидьякона. — Совсем иное — соблазнять высокородных и невинных девиц… или жён баронов. Всем известна история дочери мятежного барона, Матильды Фитц-Уолтер. Благородная и добродетельная девица была слишком красива. Баронская дочка имела несчастье привлечь внимание короля. Влюблённый монарх держал её в заточении, пытаясь добиться расположения красавицы то мольбами, то угрозами. Но далеко не все дворянки так благоразумны, чтобы склониться перед волей облечённого властью поклонника, — с тонкой усмешкой произнёс епископ. — Некоторые ставят честь, достоинство и долг дворянки превыше своей жизни. Поняв это, король отдал распоряжение отравить неуступчивую девицу. Но и для него пришёл час расплаты. Клод громко хлопнул дверью. Что ему до всех королей мира, вымышленных обвинений, когда Эсмеральда оказалась в руках старого сластолюбца. Хороши цыгане. Продать нежную и чистую девушку старому толстосуму, да и ещё и облечённому саном. Нужно было что-то предпринять. Надо разыскать младшего брата, чтобы тот устроил ему встречу с Клопеном. А дальше… Клод сделает всё, чтобы вырвать юную девушку из рук старца. Если нужно будет, то пойдёт на убийство. Возраст соперника внушал надежду. Возможно, непоправимого не случилось. И разве прекрасная цыганка не мечтает о защитнике? Архидьякон почти воспрянул духом. В сравнении со стариком он выигрывает. Годится Эсмеральде только в очень молодые отцы, но никак не в прадедушки. Разве не захочет красавица отплатить избавителю за добро своей любовью? К Дьяволу все обеты. Только теперь священник понял, насколько дорога ему маленькая чаровница. Как же он был слеп. Размышления о грядущем счастье сделали архидьякона почти слепым. Он помнил только жуткую боль где-то в районе затылка. Очнулся уже в тёмном подвале. Голова неимоверно болела, бровь была рассечена, на скуле красовался свежий синяк. Клод был связан, а по его телу ползали наглые серые крысы. Сколько раз он видел этих богомерзких зверьков, когда принимал последнюю исповедь приговорённых. А ведь говорят, что эти дерзкие твари могут сожрать не только кота, но и человека. Как же сейчас архидьякон проклинал суеверия своего времени, которые и до этого дня отвергал всей душой. В особенности те, что касались кошек. Сколько раз он был вынужден присутствовать на процессе против несчастных хвостатых обвиняемых. Не раз его после выворачивало наизнанку. Почему-то котов всегда было жальче, чем людей. Ведь пушистые подсудимые даже не понимали сути обвинения. А уж если в твоей келье живёт такое создание, то итог становился совсем плачевным… На месте каждого пытаемого или казнимого кота Клод представлял своего Орфея. Теперь вся надежда на Квазимодо. Кто ещё позаботится о чёрном котике? Если бы Жеан сейчас видел старшего брата, то поменял бы мнение, что никто не умеет ругаться лучше капитана де Шатопера. Всем досталось. Испуганные крысы забились в свои норы, поняв, что явно не на того напали. Несколько дней похитители продержали Клода на хлебе и воде, но священник так привык голодать, что даже не почувствовал себя обделённым. Хуже было другое. Неизвестность сводила церковника с ума. Потом было избиение. Только раны Клода перестали болеть, как его и без того многострадальную спину исполосовали кнутом. И будто этого мало, истязатели ещё словесно глумились над священником: — Глянь, Симон, ещё и застарелые раны. — И не говори, Ландри, не одному барону Антуану дорогу перешёл этот развратный поп. Потом раны Клода обрабатывали солью и специями, но упрямый священник кусал до крови губы, щёки и кулаки, но не издал ни звука. Это озадачило мучителей. — Чёрт меня возьми, какой крепкий мужик. — Перед вами дворянин и слуга церкви, сучьи потроха, ублюдки потаскухи, выкидыши сводни, Люцифер вас сожри. — Мы люди подневольные, — сбавили обороты мастера заплечных дел. Ещё через неделю Клода заковали в цепи и привели пред ясные очи барона де Кристейля. — Ну, попик, ты набрался ума? Клод молчал. Похоже, что он оказался в руках безумного феодала, который любит издеваться над людьми. Но почему этот ненормальный выбрал именно его? Ведь архидьякон Жозасский слишком заметная персона, чтобы его похищение прошло бесследно. Клод лишний раз напомнил себе, что с умалишёнными лучше не спорить, хотя хотелось сказать отвратительному человеку пару ласковых. — Признаёшь ли ты свою вину, совратитель невинных? «Это что-то новенькое», — цинично подумал архидьякон. Да, он собирался… Имел некоторые намерения в отношении Эсмеральды… Думал о чём-то подобном. Но кто мог узнать про это? Все с ума посходили, что ли? То Луи де Бомон, то жестокий феодал обвиняют его в преступлениях, которые он не совершал. — Мне не в чем признаваться, — тихо ответил священник. Антуан де Кристейль злобно засмеялся. Клод похолодел. Он уже слышал подобный смех. Так мог смеяться только он сам, когда бес безумия завладевал его рассудком. Что может быть хуже, чем оказаться во власти безумца, обладающего властью. Внезапно страшная мысль раскалённой спицей вонзилась в мозг священнослужителя. Клод мнил себя всесильным пауком, вершителем чужих судеб, а на деле оказался мушкой, попавшей в лапы прожорливого насекомого. А хуже всего, что сейчас ему свобода нужна как никогда… Ведь если его убьют, то погибнет и Эсмеральда. Вот Клод и доигрался. Легче было обвинить ведьму в своих страданиях и моральном (пока, к несчастью, пострадала только его нравственность) падении, чем признать свою вину. А теперь рок кинул девушку в объятия пресыщенного старца, а его сделал пленником безумца. Эх, если бы его руки были свободны… — Помогите святому отцу вспомнить. — распорядился феодал. Руки священника освободили. Симон разжёг огонь и раскалил огромные щипцы. «Нужно действовать хитростью», — подумал архидьякон. — Вы сначала спросите по-человечески. Я не понял, кто та девица. Брови пожилого феодала поползли вверх. — У вас их так много? В смысле — любовниц? «Судя по речи, этот человек, не отличается особым образованием. Такого можно провести», — отметил священник. — А как же! Давно со счёта сбился. Только с девственницами я давно не спал. Уже три месяца. — Вот так так, — удивился знатный простак. — У меня иные сведения. — Вы бы показали мне девицу, которую я якобы совратил. Я сплю только с простолюдинками. Дворянок принципиально не трогаю. Дальше Клод во всех подробностях рассказал про личную жизнь короля Джона Безземельного. Барон де Кристейль даже не знал о существовании такого монарха. Слушал и кивал с глубокомысленным видом. — Жалко девочку. А зачем он отравил эту Матильду? Клод призадумался. А правда, зачем? — Дело в том, что король безумно влюбился в сию девицу, а она любила иного. И Джон решил, что пусть лучше его несостоявшаяся возлюбленная сойдёт в могилу девственницей. — Понятно. Вскоре привели зарёванную и побитую отцом Диану де Кристейль. Больше девица, которую Феб сравнил с кобылой, не улыбалась. — Узнаёшь своего любовника? — зловеще спросил строгий отец. — Да я его второй раз вижу, — зашмыгала носом дворянка. — Чудесно. Ты ему отдалась в первую встречу? — рассвирепел не слишком умный аристократ. — Отец, вы опять всё не так поняли. Я видела его издали. Мы с подругами заметили фигуру на Северной башне собора. — Ну? — тон тупоумного барона не предвещал ничего хорошего. — Он был похож на коршуна. Флёр-де-Лис его сразу узнала. Так и сказала: «Это архидьякон Жозасский». А Коломба заметила, что у неё хорошее зрение, раз она его его разглядела с балкона особняка Гонделорье. Голова вышеупомянутого архидьякона раскалывалась и без трескотни этой недалёкой особы. Потому он весьма невежливо прервал словоизлияния Дианы. — Вот видите. Она меня узрела, а я её нет. — Но стихи… — беспомощно проговорил феодал. — Какие ещё стихи? — спросил изумлённый Клод. — А вот такие, — Антуан де Кристейль бросил на стол чёрного дерева несколько листов, исписанных корявым, полудетским почерком, который даже издали умилил Клода. — Вы сначала с меня оковы снимите. — Ах да! Конечно. Архидьякон долго вчитывался в эти каракули. Нет, почерк — не идеальный, но вполне разборчивый. Но сам текст… Потом Клод принял решение. Всё сходилось. Вот, кто такой Феб. Капитан, который помешал ему насладиться Эсмеральдой в ту ночь. Глупая цыганка влюбилась в красивого и молодого офицера, посчитав героем и освободителем. Архидьякон хищно улыбнулся. Да, пожалуй, это и к лучшему, что девушку продали старому и нелюбимому аббату. Тот, наверное, с ней не стал церемониться и уже сорвал цвет невинности, как пишет этот бездарный рифмоплёт Гренгуар. Ну и дурак. Думает, что если продиктует свои так называемые поэтические потуги какому-то ребёнку, то Клод не узнает этого высокопарного стиля, повторения чужих мыслей и банальных фигур речи. Но дураки всегда полагают себя Сократами и Платонами. Вот если бы Эсмеральда отдалась капитану и получила удовольствие от порочных ласк повесы, то Клод бы возмутился. Но теперь он спасёт изнасилованную девушку от ещё худшей участи. Отогреет, утешит, найдёт, что сказать. Он будет не ужасным и гадким человеком, о котором плясунья не может говорить без содроганья, а опорой и защитой. Лучше бы, конечно, чтобы старик оказался бессильным. Хотя может прыткая плясунья зарежет седовласого распутника, и уж тогда Клод сыграет роль благородного защитника. Как не полюбить такого? А теперь главное устроить судьбу капитана. — Я всё понял. Это капитан Феб де Шатопер решил на меня взвалить последствия своего греха. Девица согласно кивнула. Ей очень нравился Феб. — Диана, это правда? — строго спросил отец. Кокетка низко опустила прекрасную головку и покаянно произнесла. — Мы только целовались. — Ну вот и прекрасно. Скоро сыграем свадьбу. И никого убивать не надо. Ну а вы, святой отец, не обижайтесь на меня. Не очень хорошо получилось. Надеюсь, что вы не будете распространяться об этом случае. — Я не петух, чтобы кукарекать о приближении рассвета на всю деревню. А сейчас мне надо заняться делами личного характера. Клод ещё долго не мог сидеть на муле, поэтому раскаявшийся барон любезно предоставил священнику портшез. Вернувшись в столицу, Клод первым делом решил посетить дом на улице Тиршап. Там он и узрел прелестное видение. Эсмеральда сидела за дубовым столом и напевала испанскую балладу. Разум вновь оставил Клода. Он упал на колени и собирался раскрыть душу, но был остановлен властным окриком Жеана: — Что вы, сударь, вытворяете? Что за манера подметать рясой пол, да околачиваться около моей жены? Тут архидьякон не выдержал и впервые в жизни лишился чувств.