of monsters and men

      — Узи Дверченко, — отец пытается делать суровый голос, но получается у него так себе, так что я даже умудряюсь хихикнуть, — ты где была всю ночь?!              бегала от монстра на заснеженной пустоши на поверхности, думаю я, и то не всю ночь, только пару часов — но в ответ говорю:              — спала. а что?              — ты… ладно, — отец хмурится, потирает глаза пальцами и засовывает руки в карманы рабочей куртки, — прости. хотел убедиться, что ты в порядке. кто-то выходил за двери ночью, и теперь наружный затвор разнесен в щепки. это опасно. я боюсь, что они могут проникнуть внутрь.              он что, блять, и правда не заметил, что меня всю ночь не было, а у него кто-то спер ключ-карту?! охуеть, прокатило. хотя я этому с каждым разом все меньше удивляюсь.              и да, никак иначе, кроме как «они», мой папа монстров не называл — и я могу это понять, они все-таки убили маму.              и могут перебить нас всех.              но почему-то меня вгоняет в глубокий ступор лицо, что я видела у одной из этих тварей. лицо. имя (если это и вправду его имя. хотя кто в здравом уме назовет своего ребенка одной буквой, так еще и на лице у него эту ебанину набьет?!). голос, который просил меня не оставлять его.              хитрые твари, хочу сказать я — и не могу, в горле пересыхает.              с хуя ли я об этом думаю? я и обычных-то людей не люблю. меня доводят смеющиеся надо мной одноклассники (ну уж простите, что я считаю, что наши родители трусы, что прячутся в бункере, а не объединяются, чтобы свалить отсюда. и, возможно, я пару раз притащила в школу взрывчатку. возможно), а я тут раздумываю, что человеческая натура монстров на улице, по крайней мере, одного (хочется назвать его Эном, по этому «имени», но я себя резко обрываю), что-то да значит.              — Узи, ты слышишь? — отец слегка машет ладонью у меня перед лицом, и я отвожу взгляд: нет, не слышу. но это некрасиво. и невежливо. а еще мне похуй.              — прослушала, — ворчу я, — про двери что-то. у нас же есть еще две. что с того, что…              — да то, что две внутренние двери не настолько хорошо укреплены, как внешняя, — отец смотрит на меня уже явно уставшими глазами (наверняка тоже всю ночь не спал), пытается поправить очки, которые даже не на нем, а висят на воротнике рубашки под курткой, на секунду становится очень растерянным — а затем наконец продолжает. — мы что-нибудь придумаем. обещаю, дочка. просто… ходи в школу. будь осторожнее. не делай глупостей.              уже сделала, пап. но тебе не скажу, хрена с два.              отец смотрит на меня вроде как с тревогой (хотя могу поспорить) еще несколько секунд, пока не выходит за дверь, а через пару минут я слышу, как он закрывает и входную дверь, уходя на работу (после ночной еще? хотя с историей с дверью и с его необъяснимой, блять, любовью к этой ебаной работе…) — а я уставше падаю на кровать и зеваю, наверное, слишком широко раскрыв рот.              похуй.              хорошо, что сегодня никуда не надо. схожу нормально в душ, смою ту грязь, что, по ощущениям, на меня налипла (хотя одежда-то чистая, поверх защитный костюм был. разве что пропотевшая. фу), посплю.              или не посплю. пока не знаю. усталость колоссальная, но именно что желания спать…              нет. от слова совсем.              поэтому душ, что-нибудь перекусить и потом… а что вообще делать? смотреть какое-нибудь аниме (уже сто раз посмотренное и пересмотренное?) радио включить и понадеяться, что сегодня не попаду на какую-то чушь (особенно учитывая, что радиостанция у нас всего-то одна?) делать домашку (фу, точно нет?)              останавливаюсь на том, что включаю на фон радио, мигом делаю звук тише (почему у отца оно все время так орет?) и под весьма уебанское техно сваливаю в ванную; еще и в душе сразу течет ледяная вода, ну совсем, блять, замечательно.              проходит пару минут прежде, чем она нагревается; я тем временем скидываю пропотевшую одежду в корзину для стирки, добегаю до комнаты, чтобы достать чистые домашние футболку и шорты, и наконец залезаю под теплые струи воды — и как раз в этот момент песня заканчивается, прерываясь знакомой церковной трелью.              да еб твою мать. религиозники.              самая противная категория людей здесь — да и, наверное, в принципе.              ага, про это-то я и забыла рассказать, когда болтала вчера на камеру, думая, что ночью сдохну — про то, что одни из нас считают этих тварей монстрами, другие — роботами или чем-то подобным, а вот третьи…              — доброе утро, жители колонии, — мужчина говорил нараспев, тянучим, противным голосом, — до меня дошла весть, что свершилось благое дело, с которого начнется…              я поливаю голову из душевой лейки, и шум воды глушит на мгновение голос священника; а когда мне все-таки приходится закрыть кран и начать мылить волосы шампунем отца (потому что, угадайте что. мой закончился. блять, как же я буду хреново выглядеть. и пахнуть буду не лучше), он звучит совсем уж воодушевленно:              — …ведь Господь наш Бог уже давно ниспослал нам ангелов, чтобы они прибрали к рукам грешные души наши, и теперь кто-то из вас — слушающих сейчас данную радиопередачу — помогает плану Божьему свершиться, сам того, быть может, не ведая! благослови Господь твой дом, пусть твои муки и муки твоих близких, когда ангелы будут отправлять вас на небеса, будут меньшими из возможных…              да ну в пизду, я и в муках умирать готова, только бы ты тоже заткнулся и сдох, святой-отец-как-тебя-там.              до сих пор не понимаю, как этих шизоидов пустили на радио.              смываю шампунь с волос, наблюдая, как бледно-фиолетового оттенка вода стекает в слив; не самая лучшая краска, но, простите уж, чем располагаем. возможно, однажды я перестану краситься, но уж точно не в обозримом будущем.              не хочу быть похожей на мать — и не потому, что я ей не горжусь. просто каждый второй считает нужным сказать, что мы с ней одно лицо (а, думаете, мне приятно каждый раз вспоминать, что моя мама мертва, а любили ее больше, чем меня?)              на белом полотенце тоже остаются следы дешевой краски, когда я вытираю голову и устало упираюсь лбом в зеркало; на меня в ответ смотрит невысокая девушка с синяками под глазами, мокрыми фиолетовыми волосами и жутко бледной кожей (как и, в общем-то, у подавляющего большинства жителей бункера).              я реально хреново выгляжу. нет уж, сегодня точно никуда не пойду.              радио я выключаю, как только выхожу из ванной — достаточно с меня бреда, этот «святой отец», кажется, и вовсе ударился в какую-то религиозную истерику и последние несколько минут бубнил нараспев разрозненные слова из разных молитв, — так что я уже в тишине залезаю в холодильник и чуть ли не вою, когда снова вижу там одни чертовы овощи.              каждый ебаный день. консервы все уже либо доедены, либо испортились, а из того, что у нас было до этого вроде как апокалипсиса, остались только мед, бутылки с алкоголем, которые приберегались совсем уж на черный день, не особо вкусные леденцы да соль (да и спасибо, что ее тут можно добыть).              ну, делать нечего — так что я вытаскиваю оттуда парочку прилично выглядящих помидоров, огурец и делаю себе что-то вроде салата, запивая его не особо вкусным зеленым чаем крепкой заварки (потому что, блять, сюрприз. в условиях бункера пиздец как сложно вырастить что-то нормальное) и заедая хлебцами, которые, в общем, тоже прекрасными вкусовыми качествами не отличаются. вот, собственно, и завтрак.              или обед. сколько вообще времени?              и — вопрос получше — чем теперь заняться?              ну, у меня всегда был один беспроигрышный вариант, думаю я, залезая в глубины одного из шкафчиков и доставая бутылку водки, про существование которой отец, кажется, периодически и вовсе забывал (о, как мы с ней, блять, похожи).              кто сказал, что алкоголь и правда только на черные дни? или, вернее, кто сказал, что в таких условиях каждый день — не черный?              кружка из-под чая до середины заполняется бесцветной жидкостью, бутылка становится на место (может быть, когда-нибудь я долью туда воды, но не сейчас), и я, чуть зажмурившись, выпиваю примерно половину, не закусывая — потому что нахуй надо?              алкоголь приятно обжигает горло. сегодня меня ничего не будет волновать, думаю я, ни отец, ни двери, ни проебанные вчера уроки — но одна мысль все еще крутится где-то в голове, не давая покоя.              ночью я чуть не прикончила эту тварь. которая оказалась человеком… человеком ли?              пиздец. ладно. это вопрос риторический. а вот не-риторический — знает ли об этом хоть кто-то, кроме меня? наверняка должны. живыми с поверхности все-таки вернулось достаточно людей.              сказать кому-то? а какая нахуй разница? эти твари от этого нас жрать не перестанут, как и не исчезнет необходимость их убить. только тут тоже проблемка: больно они неуязвимые.              задачка, блять. только то, что она сложная, наше бездействие пока не оправдывает.              у них же наверняка есть либо сердце, либо мозг, какая-то часть тела, без которой они будут все равно что мертвы; хорошая регенерация точно не поможет, если мозгов не будет.              я слышу, как через стенку ругается какая-то парочка, что живет по соседству, и довольно шумно стучу в ответ (правда, они то ли не слышат, то ли игнорируют) — заебали, думать мешают; хорошо хоть не трахаются, а то и это периодически происходит, и достали уже эти наигранные стоны девушки и странное кряхтение парня.              Боже, блять. нам всем надо перестать пытаться размножаться, тем меньше продлится ебучее страдание всех подряд, если однажды мы все-таки вымрем нахуй.              я снова врубаю радио — там как раз прекратился ебаный религиозный психоз, и включили отвратительный рэп, но я прикручиваю громкости и совсем скоро слышу, как истерический голосок девушки превращается в голос протеста, что на меня покрикивает.              — выкусите! — кричу я и делаю громче, отпивая еще водки.              блять, как же меня это все достало. вообще все. может, надо тупо продолжать ходить на улицу; даже если не помогу никому, хотя бы себе помогу, прекратив эти ебаные страдания.              бинго! улица!              все-таки первая вылазка совсем провалом не оказалась, да и ключ у меня остался (который я, правда, засунула в стирку вместе со штанами. ну хоть не поставила пока стиралку); наверное, сейчас усилят контроль за дверями, но…              почему нет-то? кроме очевидного, наверняка на поверхности найдется что-то еще интересное. уж поинтереснее, чем кухня небольшой квартиры да засмотренные до дыр сериалы.              перед глазами при этой мысли, правда, опять встал не то монстр, что пытался мной поужинать (поздний ужин бы получился, чувак), не то лицо под маской. блять, ну дался мне этот Эн?!              во-первых, он же реально наших жрал вместе со своими сородичами — и неважно, что у него, там, глазки на самом деле милые (это я так, условно, конечно), он разумный и…              стоп. стоп, блять, погодите-ка секундочку. все это время нас жрали люди. усыпанные имплантами и явно нечеловеческими частями тела, так еще и с нечеловеческой выносливостью. которых сюда специально для этого и прислали?!              нихуя себе, блять. правда, это ничего и не меняет, тут надо подчеркнуть, что нас жрали. двойной чертой. ну пиздец теперь.              а раз пиздец — тогда еще выпить, думаю я, допивая содержимое кружки и косясь на шкафчик, где стоит бутылка.              и пытаться убить время до завтра, когда снова надо будет в школу — и все-таки схожу, больно становится скучно, что в голову лезут странные мысли про то, что монстры от нас не так уж и сильно могут отличаться.       

☽ ☽ ☽

      оказывается, с чрезмерной гравитацией намного тяжелее бороться, когда ты сам по себе плохо стоишь на ногах.              что я здесь делаю? и зачем?              и почему тут так, черт возьми, тихо?              нет, я, конечно, знаю, что есть еще несколько бункеров (правда, не знаю, есть ли в них живые), и монстры могут охотиться и там; но обычно около нас один да найдется.              а сейчас…              снег скрипит под ботинками, стекло шлема слегка запотевает под дыханием, а я продолжаю двигаться вперед — по прямой, естественно, чтобы можно было развернуться и уйти обратно в любой момент.              хотя немного и хочется заплутать, потеряться в этой пустоши — и никогда не вернуться внутрь. ей-Богу, хочется.              может, поэтому я без пушки. и без оружия вообще.              так справлюсь.              я ищу, за что зацепиться взглядом — но ничего, кроме крови на снегу местами и куч мусора, не попадается; вдали какой-то холм, он выглядит странно и криво в тумане, и я предполагаю, что это, опять же, наш же мусор — но интерес тянет меня вперед, ноги за ним немного не поспевают, шаркая по земле, а ботинки пачкаются все обильнее не только сероватым снегом, но и кровью.              туман подрассеивается — а до моего носа вдруг добирается тонкий, едва заметный, но запах разложения и гнили.              насколько все плохо, если я чувствую его через…              это не холм.              это, блять, гора трупов, покрытая тонким слоем снега.              часть из них — совсем свежие, часть — полуразложившиеся, а из глубины кучи торчат кости; даже несмотря на холод, все понемногу гниет, и я вовремя успеваю сдержать рвотный позыв.              хотя в целом ничего страшного, если я захочу блевануть, не случиться. в конце концов, кислорода в воздухе маловато, но он есть, подышать пару минут точно им смогла бы, если не дольше — правда, вонь без шлема только усилится, и это явно будет продолжаться дольше пары минут.              да уж. что ни делай, а херово.              зачем эти твари стащили трупы в кучу? зачем держат их в одном месте? хотя, может, это у них просто тоже вроде свалки. чтобы не разбрасывать везде. аккуратные ж, блять.              я приближаюсь к куче, несмотря на здравый смысл — но ровно до тех пор, пока под ногой неожиданно что-то не хрустит.              пожалуйста, только не полусгнивший труп. не хочу заляпать костюм кишками.              что-то вроде пластика. металл.              крыло.              — ну еб твою мать, — тяну я вслух, чуть закатывая глаза, и перевожу взгляд дальше — а там и хвост, и знакомое пальто, которое, оказывается, на спине разодрано в хлам, чтобы крылья могли торчать наружу, и серебристые волосы, и почему-то лужа крови под телом, лежащим лицом в землю.              я его что, все-таки добила? хотя вчера с него так не лилось, да и, по ощущениям, металлических пластин да углепластика по всему телу достаточно, чтобы защитить от ударов.              — чувак, — я слегка лениво пинаю валяющегося монстра (походу это и правда Эн) ногой по боку, подойдя чуть ближе, — вставай. ужин к тебе сам пришел. валяй… если сможешь, конечно.              и не отхожу вопреки своим словам — да и он не шевелится; ну да, в таком-то виде…              реально умер, что ли?              я присаживаюсь рядом на корточки, тормошу его за плечо, затем хватаю за волосы и поворачиваю голову набок — а то нечего тут на меня не смотреть, когда со мной говоришь.              или не говоришь. ну и ладно.              да, это Эн; маска завернута на голову, глаза закрыты, а на щеке «красуется» ожог от плазмы, что, видимо, довольно быстро заживает, потому что явно должен был быть больше; да он как побитая псина выглядит, ну честное слово.              а еще — и вправду как человек.              вчера я его особо не разглядывала, а сейчас начинаю — потому что он не двигается, да и, кажется, не опасен без зрения; и насколько же это ебнутый контраст, когда с клыками (ага, я слегка пальцем приподнимаю его верхнюю губу и пару секунд разглядываю зубы, что уже не окровавлены, как вчера) соседствует едва заметная серебристая щетина на подбородке, а под глазами на бледной, почти белой коже виднеются синяки — как у любого обитателя бункера.              странная хуйня. убойно странная. ха-ха.              ну и как ты, Эн, докатился до жизни-то такой?              — ну алло, блять, — даже легкое разочарование накатывает от того, что он мертв; может, можно было бы что-то у него узнать, но теперь уже не узнаешь, — чувак, поговори со мной. мне скучно вообще-то.              и, кажется, в ответ на эту фразу у Эна дергаются веки; может, мне так хочется думать, конечно. а, может, и нет.              — ну? — пробую последний раз из какого-то тупого отчаяния — и на этот раз, удивительно, получается (че там говорили? Бог любит троицу? покатило).              — ребята, — губы у Эна еле шевелятся, но все же он в состоянии говорить, и, на удивление, четче, чем в прошлый раз, — вы г-где?              кто?!              возможно, ребятами он называет своих сородичей — но уж простите, к их числу не отношусь.              — в пизде, — резко отвечаю я, — говори, кто ты такой?              дурацкий вопрос. и провокация дурацкая. но а что еще говорить-то?              — э-э, — Эн слегка приоткрывает один глаз, после чего поднимает руку и тянет ее к моему лицу; я отклоняю голову назад, а он все равно достает, сволочь, и ощупывает пальцами шлем, будто пытается по нему что-то понять, — а ты?              — мы с тобой вчера разговаривали, идиот, — я недовольно шиплю и наконец слегка бью его по руке, скидывая ее; запоздало понимаю, что агрессия в его сторону, возможно, была не лучшим решением, но уже что сделано — то сделано.              — а-а, — в голосе Эна наконец слышится узнавание, — как… там… Узи?              о, замечательно. машина для убийств запомнила мое имя.              — ага. не напрягайся, можешь не запоминать, — я машу рукой, но он почему-то мотает головой в ответ — и вдруг медленно начинает подниматься на колени, и я едва успеваю его поддержать, потому что он чуть не заваливается снова вперед — правда, быстро убираю руки. нехуй ему помогать. сам справится, мальчик большой.              — к-как не запоминать? — Эн все-таки кое-как садится на колени, открывая невидящие глаза до конца; его крылья грустно обвисают за спиной, зато вот хвост чуть дергается (как будто восторженно), и я чуть двигаюсь, чтобы уйти с его возможной траектории. — ты пришла… нас заб… забрать?              ого, ебать! забрать? это за кого он меня принимает? но, впрочем, не так сложно ему подыграть.              — может быть. отвечай на вопросы.              — Эн. меня зовут Эн, ты уже звала меня п-по имени, ты его уже знаешь, — не буду ему, пожалуй, говорить, что у него это на лице написано, — ты не видела м-моих… моих друзей? они опять ушли без… без ме… без меня.              да твою ж мать, он еще и расстроенным выглядит?! друзья его, блин, бросили?!              понимаю, чувак, ладно, понимаю.              — нет. не видела, — я жму плечами, — тебя одного пока что только. куда они ушли?              ладно, хорошо, как скажешь, Эн. играем в вопросы.              — охотиться? — в голосе сквозит сомнение; Эн потирает плечи, на которые накинуто пальто, будто бы ему холодно. — да, д-думаю, да. я тоже есть хочу. только они меня здесь оставили. может, т-ты… пойдешь со мной? их искать? и охотиться?..              так, стоп.              Эн все-таки думает, что я — одна из них? вот дурак слепой. ха-ха. слепой, думаю я, негромко хихикая.              — чего смеешься? — а, ну да, он же меня слышит все-таки. — так ты идешь с… со мной или нет?              блять. ну, была не была.              — вставай и идем, — ворчу я, параллельно проверяя датчик кислорода, свисающий с баллона — еще на пару часов хватит; я так и не определилась, волнует ли меня мое выживание.              жить так страшно. умирать — еще страшнее.              Эн поднимается на ноги наконец — на них металлические пластины вперемешку с серебристой шерстью, заканчиваются они чуть более широкими, чем у человека, ступнями, что напоминают скорее лапы, и…              срань Господня. да он меня на добрых две головы выше. ладно, может, и чуть поменьше, но сути не меняет — мой взгляд ему вперивается ровно в рваное пальто на груди.              да уж, вещичке пиздец. оно в тряпку уже почти превратилось.              и нет, серьезно, он огромный; и ситуацию определенно не делают лучше что крылья за спиной, что хвост.              теперь я понимаю, почему говорят, что дроны на ангелов похожи — потому что прищурься и отмети хвост да отчасти нечеловеческую внешность, и получится ангел из сериалов в боевой броне и с отсутствующим, блаженным взглядом.              фу. какая хуйня.              — Узи? — голос Эна обращается даже не ко мне, а будто в никуда, — ты где?              — здесь, — ворчу я и, не зная, что еще делать, дергаю его за полу пальто, подойдя поближе; все еще жутковато попасть под крылья, когти (даже втянутые) или хвост, но, блять. хуй с ним уже, — что у тебя с глазами?              — отличный вопрос! — Эн трогает повязку на голове — а я хватаю его за локоть, пока он не успел ее натянуть. — эй, ты что делаешь?              — в прошлый раз ты меня чуть не убил, когда натянул эту штуку, идиот, — возмущаюсь я, а Эн теперь выглядит совсем уж растерянным, — я про эти глаза! у тебя на лице!              — чуть не убил?… зачем? — речевые функции у этого парня почти уже восстановились, и это радует, потому что разбирать обрывки слов в прошлый раз было тяжеловато, запинается разве что. — я плохих только убиваю. только плохих. и редко. тебя не убью.              плохих, блять?!              офигеть. это так он о нас думает?!              — ну, значит, я плохая, нет?! логика, Эн! — он дергается от моего вскрика, но обороты я сбавлять не собираюсь. — ни хрена! я в бункере живу. тут, недалеко. я тебе ничего не сделала!              но Эн как будто всю эту гневную тираду пропускает мимо ушей — потому что будто бы только сейчас до него дошла фраза про глаза, и он ощупывает осторожными движениями свое лицо, чуть не попадая, правда, пальцем себе уже в настоящий глаз.              — у меня… глаза есть? это мои глаза?              я шумно вздыхаю, хлопая по стеклу шлема ладонью, и смотрю на него как на идиота — пока не спохватываюсь, что он вообще-то меня и правда не видит.              — есть. да, там, где ты трогаешь, — пытаюсь придать тону хоть нотку терпения, но снова срываюсь, — но это не относится к делу! ты собираешься мне ответить?!              — ты… сказала, что ты из бункера, — Эн медленно опускает руки, у него на лице теперь совершенно непонятное выражение, которое сменяется в очередной раз растерянностью; раздается щелчок, звук рвущейся плоти, что только успела зажить (я видела у него между пальцев рубцы), и из рук вырываются когти, отчего парень морщится и шипит от боли.              я делаю шаг назад, быстро отпуская чужое пальто; теперь жутковато даже, значит, он понял, что нихрена я ему не друг и не спаситель. только уже поздняк метаться, надо отвечать.              — из бункера. и что? убьешь меня?              — я не… не… нет, — Эн трясет головой, — но мне нужно отвести тебя к своим др… друзьям. нужно. Узи, ты понимаешь? ты пойдешь со мной.              — выкуси! никуда я с тобой не пойду! — да почему мои крики его пугают так, что он вздрагивает, а не меня пугает его угрожающий вид?! то ли потому, что он говорит на удивление спокойно, то ли потому, что я все еще пьяна — но меня совершенно не колышет, что он собирается тащить меня туда, откуда я уже не вернусь.              — успокойся, Узи, я тебе вреда не причиню, — но в голосе у Эна сквозит… что, неуверенность? — они будут недовольны, если я буду и дальше лажать. понимаешь? нам надо…              — Эн, ты бестолочь! да они меня убьют нахер! — голос у меня срывается на крик в очередной раз, и парень протягивает ко мне руку, чтобы, видимо, на плечо положить или что-то — но вовремя отдергивает, правда, чуть царапая ткань костюма, стоит мне замахнуться в его сторону.              да уж. успел бы поближе руку поднести — и привет, гипоксия.              — тебя? убьют? нет. ты же нам поможешь, да?… мы… нас должны забрать домой, не вечно же мы тут будем?…              — с чем помочь, с чем?! вырезать все ебаное население планеты?! выкуси!              а Эн молчит теперь — и смотрит на меня (а, вернее сказать, мимо меня, все, что он по итогу смог — повернуться хоть как-то в мою сторону) с таким выражением лица, как будто дура тут я.              — я… правда, я не то что… не могу… я не понимаю, почему ты думаешь, что…              что я думаю — так это то, что разговор заходит в тупик, а Эн путается все больше в показаниях (потому что теперь я абсолютно точно не понимаю, хочет он меня убить, понимает ли, что я так-то среди тех, кого он убивать вроде как должен, или думает, что я почему-то должна помочь ему хуй знает с чем), и мне это уже начинает изрядно надоедать — но вдруг Эн хмурится, наклоняет голову набок, будто к чему-то прислушивается, и вдруг говорит:              — я их слышу. они где-то рядом. все-таки нам не придется их искать!              еб твою мать — я ведь понимаю, о чем он; где-то вдали становятся слышны взмахи крыльев, рассекающих воздух, а в небе, что сегодня яснее, чем вчера, видны два темных пятна, что с каждой секундой все ближе.              я чуть торможу, слегка помутненное сознание не дает ответа, что делать теперь — но это до тех пор, пока Эн не протягивает руку, дабы, вероятно, нащупать, где я в пространстве, а затем не толкает меня со всей силы в грудь, да так, что я отлетаю к куче трупов, от которой мы так никуда и не ушли, и на меня сверху наваливается что-то тяжелое, а костюм, вероятно, теперь рвется от когтей так, что одно неловкое движение — и я надышусь воздухом поверхности и, возможно, потеряю сознание.              ах да, точно. тела.              фу, блять, какая гадость, думаю я, но резко ударивший в голову инстинкт самосохранения не дает мне развить эту мысль; кажется, я оказалась под чьим-то разорванным пополам телом (а, вернее, его верхней частью), и я чувствую, как меня окружают запахи крови и гнили, но деваться некуда.              лежать тише. и надеяться, что меня тут не найдут.              только совсем тишины не получается — потому что ее разрезает безошибочно женский голос с невероятно резкой, едкой интонацией:              — о. смотри-ка, а этот идиот, оказывается, еще жив!