of monsters and men

      отец запер меня дома.              ну как — запер: водит в школу, как маленькую, а все оставшееся время ко мне то и дело заглядывает эта ебаная крикливая парочка, причем в основном парень, что на меня странновато пялится (серьезно, я в следующий раз отобью ему яйца), чтобы убедиться, что я там, где должна быть.              то есть, ну. да, в бункере. и желательно у нас в квартире.              второй раз сказать, что я была дома, не получилось — отец пришел ближе к ночи, аккурат после того, как ушла я, обнаружил, что меня нигде нет, и спустя двадцать минут по всему бункеру уже был развернут масштабный поиск (спасибо, папа, все ради меня, да?)              ну и… собственно, вот. попалась я, когда вернулась в драном, грязном костюме, сразу, как прошла через самую внутреннюю дверь; патрульные, что теперь действительно изображали из себя охрану дверей, а не увлеченно играли в карты в комнате отдыха, как когда я уходила, «бережно» взяли меня под руки (то есть схватили, да пожеще, чем Эн буквально минут пятнадцать тому назад, а это о чем-то да говорит) да потащили к отцу, который впервые за долгое время выглядел сердитым.              спасибо, блять, что хоть как-то эмоционально отреагировал. кроме вечной жалости, что ко он мне испытывает (а нахуй мне его жалость не сдалась, я не страдалец какой-нибудь).              но дома действительно запер. домашний — нет, блять, ладно, бункерный — арест.              наверное, в этой истории самое худшее даже не то, что я угробила двери и костюм, так еще и у меня на боках, там, где меня схватил Эн, теперь красуются тонкие, но очень болезненные и глубокие порезы от когтей (костюм он продрал все-таки знатно, наверное, на адреналине я и вправду не заметила); самое худшее — то, что я сейчас, вся плотно перемотанная бинтами, сижу на ебаной физике в школе и чувствую, как мои одноклассники буравят мой затылок взглядом.              вроде как сплетни о том, что именно я стала причиной того, что теперь у нас на один уровень защиты меньше, не разлетелись — отец не дал; но вот факт того, что я вернулась с поверхности пусть не целой, но живой, заставлял болтать прилично.              особенное «спасибо» тем, кто сказал, что меня покусали дроны, сочли за свою и скоро и я начну есть людей — потому что подобные тезисы я слышала и от странной девчонки (а хули вы к ней-то не цепляетесь, а?!) с жестким акцентом (удивительно, что в таком замкнутом пространстве они у кого-то вообще умудрились сохраниться. хотя вроде бы тут действительно есть что-то вроде русской диаспоры, которая к нам перебралась из другого бункера, скорее всего, она дочь кого-то из них), чье имя я не парилась запоминать, и от случайных людей в коридорах, и от кого, в общем, не слышала только.              вот и сейчас у меня за спиной кто-то шепчется — оборачиваюсь, смотрю, как думаю, строгим взглядом, хотя, по факту, наверное, больше злым, и все затыкаются.              ровно, конечно, до тех пор, пока я не поворачиваюсь обратно.              ладно, их бы я сожрала. так и мясо попробую, и заебывать перестанут.              урок заканчивается, и он, спасибо, блять, огромное, последний; я выскакиваю в коридор, где стоит типичный для школы шум, отмахиваюсь от одноклассника, который пытается меня остановить, показывая ему вслед средний палец (так, нет, Тед, пошел-ка ты нахуй, сегодня я точно не настроена болтать, ты мне еще вчера все уши какой-то херней прожужжал, когда просто подошел узнать третий раз за неделю, в порядке ли я. как будто тебе не плевать).              до дома от школы — не так далеко; но хоть немного провести времени не в четырех стенах собственной комнаты, пересматривая сериал из девяти серий, который я решила в расстроенных чувствах глянуть заново, когда вернулась живой с поверхности и в котором последняя из серий была крайне отвратительной (а ведь я думала, когда начинала смотреть в первый раз, что он станет одним из моих любимых), было бы славно, поэтому я делаю огромный крюк, останавливаясь, наконец, у магазина, что был к нашей квартире где-то на полпути.              шампунь надо взять, потому что если я еще раз помоюсь шампунем отца, у меня без иронии случится истерика, и вроде как еще зубную пасту; да, взять, не купить — потому что магазинами такие места мы называем больше по старой памяти, это скорее пункты раздачи необходимого — и если, строго говоря, объемы выдаваемого должны быть ограничены, об этом уже мало кто и где помнит.              так что вместе с зубной пастой и шампунем я прихватываю пачку хлебцев, отмахиваюсь от мужчины, который работает в магазине и пытается расспросить, как дела у моего отца (хотя вопрос, который он на самом деле хочет задать, у него так и написан на лице), распихиваю все это барахло по карманам, чтобы не снимать рюкзак, и так и жую эту безвкусную дрянь, пока не слышу омерзительные, но такие знакомые звуки — из арки, что в конце коридора, где развилка и, если свернуть направо, я наконец буду на финишной прямой к нашей квартире, слышится мерный голос и негромкая церковная музыка.              церковь; ага, и такое имеется. где же еще религиозникам вливать всякую чушь людям в уши?              да уж, прогулялась; совсем забыла, что по пути тут церковь, и как раз примерно в это время тут читают проповедь. которую я, недолго колеблясь, останавливаюсь послушать прямо у входа в “святое место”, засовывая попутно изрядно шуршащую упаковку хлебцев в карман к тюбику зубной пасты. интересно же, блять, как поменялась ежедневная чушь, которую вливают в уши жителям бункера, после сломанной двери.              священник в коричневых с совсем незаметным медным отливом одеждах и с медным же крестом на шее стоит за кафедрой, что явно сколочена из ящиков, в которых нам когда-то возили припасы (потому что под облупившейся краской я вижу штамп с номером и куском названия одного из кораблей), и говорит совсем уж воодушевленно — и немногочисленные прихожане на дневной проповеди (немногочисленные потому, что только самый ебанутый верующий потащится с работы в церковь вместо обеда), кажется, сами уже на грани впадения в экстаз; толпа идиотов, думаю я, а сама невольно вслушиваюсь.              — …и тогда Господь привел нам ангелов, что наказать снизошли нас с небес за наши грехи и привести на суд Божий, — святой отец, высокий и крупный человек с обритой головой и окладистой рыжей бородой с проседью посередине, поднимает руки к потолку, вздымая их ладонями вверх, — но мы, люди, что не равны ни ангелам, ни Господу, не поняли в порыве своей недалекости и глупости, что сему суждено было стать нашим спасением, а не карой, ведь не стоило бояться тем, кто праведен, ведь Господь на небесах решил бы нашу судьбу. а тем, кто неправеден… — священник на мгновение умолкает, как бы пытаясь тяжестью сказанного оказать эффект на прихожан, и, судя по гробовому молчанию и склоненным головам, у него это выходит, — …тем место уготовано уже, и те лишь отсрочить пытаются неминуемое. и Господь показывает нам, что это неминуемое наступит.              священник прочищает горло, снова оглядывает публику — а я к тому моменту уже подпираю арку, что ведет в церковь, плечом, и демонстративно зеваю, стоит взгляду святого отца пасть на меня.              а что он мне сделает? кричать начнет? так ему же смиренным положено быть и бла-бла-бла. я уже так делала, их это здорово из себя выводит, видно по напряженным лицам, главное, сразу, как закончат, дать деру — вот только этот смотрит на меня как-то очень странно и слишком долго прежде, чем вернуться к своей речи.              узнал, что ли? да и похуй.              — а показывает Господь это тем, что постепенно разрушает те барьеры, что стоят между нами и ангелами Его, ведь воля Его единственна и неисповедима, и не стоит даже капли сомнения то, что сломанные двери на входе в наш бункер тоже были проявлением плана Его и воли Его, и так быть было и должно. а, значит, все ближе тот день, когда мы все отправимся на суд Господень, и помолимся же о том, что наш путь туда будет как можно более мирным и спокойным, — священник склоняет голову, руки складывает в молитвенном жесте, и церковь наполняется шепотом прихожан — а он лишь глазами на секунду вновь смотрит в мою сторону, и я понимаю, что ноги делать пора уже сейчас.              я разворачиваюсь на пятках ботинок в сторону нужного коридора и быстрым, но уверенным шагом иду в сторону дома; хрен сегодня священнику, а не поймать меня и отчитать за неуважение к Господу нашему Богу или что-то подобное.              домой влетаю и распластываюсь на диване я, даже не раздеваясь; только ботинки скидываю, чтобы отец не ругался, что грязь тащу домой, хотя не так уж в бункере много грязи, не таскаюсь же я в теплицы.              отец придет на обед домой, по идее, но у него он попозже — график друг друга запомнить не так сложно, когда вы вечно находитесь в металлическо-бетонной банке и чуть ли не на голове друг у друга сидите, так что еще минут пятнадцать до его прихода у меня есть. обычно он ест с коллегами, но сейчас…              ну да. хочет каждый раз убедиться, что я из школы пришла, а не оказалась, блять, снова в снежной пустоши наверху.              насчет улицы… да хрен его знает. все-таки, когда я протрезвела, страшно стало — как и всем тем, кто на улицу не суется; правда, я знаю, чего на самом деле нужно бояться, видела, в отличие от тех же вшивых религиозников, что не вылезают на улицу, потому что, несмотря на проповедуемую ими правильность того, что нужно сдаться “ангелам” на смерть (простите, блять, на суд Божий), никто из них не спешит этого делать.              наверное, у них и этому есть объяснение — что-нибудь про то, что нужно нести слово Божье или что они там могут сказать — но это еще большая трусость, или, вернее сказать, еще большее лицемерие, чем люди, которые на улицу не суются просто потому, что боятся смерти.              только я хочу подняться, распихать содержимое своих карманов по местам да, может, разогреть обед и съесть его одной, чтобы не сталкиваться за столом с отцом, в дверь стучат.              соседи? да нет, вроде бы они на работе — противный парень работает в команде механиков с отцом, а девушка — в теплице, где она может торчать до ночи (и потом на нее за это орет парень, а она орет на него за что-то там еще). отец? он редко забывает ключи, да и на крючке у двери я их не вижу. тогда… может, кто-то ищет именно отца? кому еще это быть?              — кто? — спрашиваю я, все же вставая с дивана и подходя к двери, — Хана Дверченко дома нет. зайдите позже. или не заходите.              — Узи Дверченко? — голос звучит глухо из-за двери, и я его не узнаю, но догадка напрашивается сама собой, когда человек продолжает говорить. — открой, дочь моя. мне нужно поговорить с тобой.              да блять. догнал, серьезно?              что ему, блять, от меня надо?              — уверовать в Господа откажусь, спасибо. что-то еще?              голос священника звучит устало, чуть раздраженно — но он все-таки не уходит после этого, а продолжает говорить:              — открой. я не займу тебя надолго.              с одной стороны, ну нет у меня настроения болтать с религиозником — а, с другой стороны, с него же станется, ебанутые это люди, простоит под дверью до прихода отца, а он уж точно не умеет отказывать людям, пусть даже это и религиозники, с которыми, я знаю, он тоже не согласен — и придется выслушивать целую личную проповедь на тему того, что люди отказываются идти на свет Божий.              так что я открываю дверь — и вправду, это тот священник с рыже-седой бородой; он терпеливо ждет, пока я отойду в сторонку, пропуская его в квартиру, но дальше не проходит, остается у двери; я закрываю за ним, возвращаюсь на диван и смотрю на него выжидающим взглядом.              наконец святой отец, оглянувшись кругом, присаживается на подставку для обуви; та слегка скрипит под его немаленьким весом, но выдерживает, и он начинает говорить.              — знаешь, Узи — прости, что я начинаю с плохого, но тебе нужно это знать — ты ведь зря отринула ангелов Божьих. я в голову не возьму, как ты сумела вернуться с поверхности живой, но смею предположить, что ты отбивалась от ангелов тем или иным оружием — что, да будет тебе известно, гневит Господа только больше. наши грехи и так достаточно велики, чтобы добавлять на чашу весов еще, они и так переполнены. ты понимаешь это?              — да с чего вы взяли, что я с ними дралась-то? — ладно, он хочет поиграть — пускай; играем, но так, как захочу я. — а вдруг они меня сами отпустили? Божественный план, вся хуйня. вдруг так было и надо?              я ожидаю, что священник резко со мной заспорит — но у него внезапно начинают как будто блестеть глаза; он чуть наклоняется мне навстречу, сцепляет пальцы в замок и громким, но шепотом говорит:              — о, ты понимаешь, о чем я. я не представился — прости меня за мою невежливость — отец Марк…              — …а я вам тоже не представлялась, мы уже вроде как забили на формальности, — я пилю взглядом этого отца Марка в ответ, — и нет, не понимаю. говорите уже. желательно без продолжения хуйни о том, что я неверная и жечь меня на костре.              — не преувеличивай, — отец Марк все так же шепчет, так еще и слегка хмурится, но все равно не умолкает — серьезно, что ему может быть от меня надо? обычно на том этапе, когда я начинаю говорить так с людьми, они передумывают говорить со мной, — значит, я был прав. ангелы отпустили тебя, вложив в твои уста слова Божьи — и тебе есть теперь, что нам всем сказать.              — чего, блять?! — мне даже не удается скрыть свое удивление и изобразить похуизм, настолько меня поражает конченность религиозников, которая каждый раз какое-то новое дно пробивает. — я вам что, пророк какой-то? что мне вам говорить?              — поверь мне, я знаю, что это может казаться трудным, — религиозник перебирает теперь пальцами цепь своего креста, как будто это четки, — но если ангелы говорили с тобой, как думаю я — и как думают некоторые мои братья, — они и вправду высказывали волю Его. а нам волю Его нужно знать.              на секунду я задумываюсь о том, чтобы сказать этому отцу Марку, в чем там, блять, воля «ангелов» — по крайней мере, одного — убраться отсюда; вот только в последний момент спохватываюсь, понимаю, что он мне вряд ли поверит. было бы удобно воспользоваться моментом, хочется. но это ж, мать твою, религиозник — который уверен в том, что дроны не успокоятся, пока нас не истребят к хуям, или как он там думает.              так что молчу — а он воспринимает это как-то по-своему, потому что продолжает как-то заговорщически шептать:              — пойдем со мной, если у тебя есть немного времени. несколько моих братьев должны скоро заглянуть в церковь — ты могла бы поведать о том, что узнала, сразу нам всем.              а, нет-нет. тут точно увольте.              учил меня папа с какими-то незнакомыми дядями никуда не ходить (ладно, не учил, но это очевидно), и именно в этом случае я предпочту этой мыслью воспользоваться — и отказать.              святой отец как будто знает, что я скажу — потому что выбирает другую тактику: он поднимается, поправляет свои одеяния и протягивает ко мне руку, будто уже получил мое согласие и теперь собирается меня вести куда бы он там ни хотел.              я вскакиваю с дивана, делаю шаг назад — а отец Марк мотает головой, и на его лице проступает вроде как добрая, но сомнительно, улыбка.              — я не причиню тебе вреда, Узи. не бойся меня. я правда лишь хочу знать, что тебе поведали ангелы — не более. расскажи мне, если смелости пока не хватает — или не хочешь — кому-либо еще. поговори со мной.              и прежде, чем я успеваю хотя бы сформулировать в голове ответ (потому что страх меня тут все-таки нагнал. бежать-то некуда, если отцу Марку что-то взбредет в голову), дверь квартиры вновь распахивается — и на этот раз это отец, чьи волосы растрепаны, а очки на самом кончике носа повисли, рискуя свалиться.              — отец Марк, — знакомы, значит. голос у отца злой, и неудивительно, я бы тоже не обрадовалась, придя домой и обнаружив там взрослого мужика, который что-то хочет от твоей дочери-подростка, — добрый день. я бы предпочел, чтобы вы нас покинули, зачем бы вы здесь ни были. я уже говорил, что ни я, ни моя дочь не заинтересованы ни в чем из того, что вы можете сказать.              отец Марк смотрит на моего отца с, кажется, даже слегка напуганным выражением лица, весь его настрой как рукой сняло; он и сам теперь пятится к двери, обходит папу, слегка кивая ему головой, и, бросив на меня быстрый взгляд и что-то сказав одними губами, разворачивается на каблуках и исчезает за дверью.              я на мгновение успеваю увидеть его бритый затылок и толстую шею, которую наполовину скрывает одежда; из-под нее видны линии татуировок, но разглядеть я их толком не успеваю, потому что отец хлопает дверью и поворачивается ко мне.              — Узи? как знал, что что-то… ты в порядке? зачем ты ему открыла?! — очки спадают окончательно, повисая на дужках, что зацеплены за уши, под подбородком, и на лице отца читается тревога; я машу рукой и направляюсь в сторону кухни.              — и тебе привет, пап. увязался за мной от церкви. ты знаешь, как эти ебанаты, если чего хотят добиться, себя ведут, — нахуй стесняться материться при своем отце, да. да и он уже давным-давно смирился, — вот и…              — будь осторожнее, прошу, — отец трет пальцами переносицу прежде, чем возвращает очки на место и следует за мной; я снова отмахиваюсь и достаю из холодильника остатки вчерашнего ужина (в лице ебаной овощной запеканки), чтобы разогреть его.              мы молча садимся за стол — классика жанра; легко предсказать, что когда я достану еду из микроволновки и разложу по тарелкам, он спросит меня, как школа, я отмахнусь и скажу что-то вроде «как обычно», и мы пообедаем в тишине — и потом разойдемся каждый по своим делам.              собственно, это и происходит; отец выглядит как-то совсем удрученно сейчас, правда, особенно с прилипшим к усам соусом от запеканки, что представляет из себя сильно разбавленную водой томатную пасту, и с трудом сдерживается, чтобы не заговорить — правда, до поры до времени, пока я не отодвигаю от себя тарелку и не поднимаюсь из-за стола, чтобы запихнуть ее в раковину и свалить к себе в комнату.              — Узи, послушай, — отец все-таки обращается ко мне, и я раздраженно поворачиваюсь к нему, недовольно хмурясь, — я понимаю, что ты… расстроена. и недовольна мной, наверное…              — преуменьшение, — ворчу я, все-таки открывая кран, чтобы помыть эту чертову тарелку; раз меня пока не отпускают, хоть потом избавлю себя от необходимости мыть посуду, в число моих любимых занятий это не входит, — ну?              — я понимаю, что ты придумала что-то, может, что нам поможет, и горжусь тобой, правда, — отец нервно постукивает пальцами по столу, почесывая подбородок другой рукой. — но пойми. я тебя сберечь пытаюсь. твоя мама бы…              — …моя мама бы сделала то же самое! — я ругаюсь, роняю тарелку на дно раковины в кучу пены (хорошо, что не разбилась. хотя, если этот разговор продолжится, я ее разобью специально), вылавливаю ее и натираю уже раза в три интенсивнее губкой. — ты же сам говорил, что я на нее похожа. а она восстание подняла. восстание! а не отсиживалась в бункере на заднице, делая бесполезную работу ради тех, кто нам даже базовых вещей не давал в ответ!              — но… — отец колеблется, видимо, не может подобрать слова, и его уже не так трудно перебить.              — …но а мы сидим здесь и тупо ждем, пока все умрем! я не хочу состариться и умереть в этой помойке, если есть еще варианты, а я уверена, они есть! что сталось с поисками корабля, который остался здесь от привоза этих… дронов?! с его, может, починкой?! мы ведь в состоянии! мы можем вывезти всех отсюда, найти место, где не будет такого пиздеца, где мы сможем жрать что-то, кроме этих поганых овощей! — я взмахиваю рукой, в которой зажата все еще намыленная тарелка, и она выскальзывает и летит на пол, разбиваясь на кучу мелких осколков (ладно, я не специально. но похуй). — а мы что?! мы трусы! мы сделали хоть что-то, что сделало бы потерю всех тех, кто осмелился высказаться против, не напрасной? мы почтили память мамы так, как она бы хотела?! она бы точно не этого хотела!              отец выглядит теперь не просто подавленным, но и разбитым; он снимает очки, трет глаза, кажется, они слезятся, и на секунду мне становится совестно за то, что я его довожу — но кто ему еще это все скажет, если не я? кто?              — пойду прогуляюсь, — наконец завершаю я свою гневную тираду, и, когда отец поднимает руку в предупреждающем жесте, может, хочет возразить, повторяюсь, — прогуляюсь. не на улицу, к сожалению, а в этом сраном лабиринте из металлических банок. можешь быть спокоен, как и всегда, — последнее звучит довольно язвительно, и на этой фразе я уже сую ноги в ботинки, не сильно парясь тем, чтобы их зашнуровать, — увидимся вечером.              и хлопаю дверью, оставляя отца сидеть все там же, за столом — после чего, не давая себе времени на сомнения и возможные угрызения совести, удаляюсь дальше по коридору к центру бункера.

☽ ☽ ☽

      охуенно. я в какой-то жопе бункера.              можно было подумать, что я за семнадцать лет своей жизни видела тут все — и, ну, наверное, это так. просто лазать по заброшенным уголкам бункера, что оказались забыты, когда население бункера неотвратимо начало снижаться, наскучило мне очень быстро, а теперь, оказывается, тут все не так уж и плохо.              я иду по коридору, где теперь даже горит свет, а из-за некоторых дверей нет-нет да слышится человеческая речь (правда, мне непонятная; именно сюда из недавно разгромленного бункера перебрались выжившие люди, что оказались русской диаспорой), доносится запах еды (который, правда, не сильно привлекает, продукты у них все те же самые, что и у нас) да слышится шум работающих механизмов от производства всякого хлама, которое русские запустили заново.              тут даже… не знаю. по-другому как-то. как будто другая, изолированная до этого от нас ячейка общества по-другому и живет, как будто им не то веселее, не то они просто еще не перебрали все способы избавиться от скуки; из-за одной из приоткрытых дверей я слышу бренчание чуть расстроенной гитары, даже ненадолго останавливаюсь послушать хор из разрозненных женских голосов, что тянут под гитару непонятные мне слова, и еле заметно улыбаюсь.              все-таки приятно знать, что тут осталось хоть что-то живое, не застрявшее в цикличной рутине; хотя, наверное, и у нас есть такое, просто я не суюсь туда, где это происходит.              терпеть не могу вот это изображение того, что все нормально. что мы живем, а не существуем.              блять.              я отхожу от двери, иду дальше по коридору, в котором уже нет закрытых дверей, только распахнутые настежь (за одной какие-то станки, за другой — брошенная теплица, а дальше я и не смотрю); тут все более тускло горящие лампы, чем дальше я удаляюсь от последних жилых мест в бункере, коридор поворачивает налево, я вместе с ним — и в конце, метров через тридцать, наверное, в херовом освещении виднеется завал.              — блять, — возмущаюсь я уже вслух, но к куче мусора все же приближаюсь; тут и земля, и куски арматуры и металла, и камни, и я понимаю, что это.              раньше, говорят, сеть бункеров была соединена коридорами — но чем в большее количество бункеров пробирались дроны, тем больше таких коридоров приходилось заваливать, рискуя обвалить потолки в целом везде; ну, лучше пару квартир или чего-то подобного завалить и убить живущих там, чем сталкиваться со вполне реальным шансом умереть от атаки дронов. а где-то такие завалы со временем из-за хреновых конструкций образовывались сами — и вот хрен пойми, что этому послужило причиной.              и вот один из таких завалов — и я разочарованно вздыхаю, потому что и пар я вроде выпустила, и дальше не уйдешь, и пора бы домой, но хочется из принципа заявиться попозже — так что я с силой пинаю какой-то камушек на полу и только затем принимаюсь оглядывать завал.              обычная куча мусора, земли и прочей хуйни; просветов почти нет, но я нахожу один у самой стены, заглядываю — естественно, ни хуя не видно, но можно смело предполагать, что там дальше такой же коридор. ничего интересного.              разочарованно врезаюсь в стену, что рядом со мной, плечом — и слышу, внезапно, ебаный глухой звук.              это не стена. это дверь.              вся в пыли от обвала, чуть проржавевшая, но дверь.              ебаные двери. когда и куда я от них денусь?              интерес подсказывает мне, что эту было бы неплохо открыть.              я смахиваю пыль с места, где, по моим предположениям, должен быть замок — так вот он; и ручка тут же, тоже вся проржавевшая.              как давно не открывали эту дверь?              я роюсь в карманах — блять, не выложила дома все барахло, что принесла из магазина, теперь хрен чего найдешь, а рюкзак я не взяла; но все-таки на дне кармана находится скрепка, и я, вся из себя такая крутая, как в шпионских фильмах, разгибаю ее и лезу ей в замок.              правда, быстро понимаю, что ни хуя не въезжаю, что делаю — потому что дальше засовывания тонкой железки в замок в душе не чаю, как работает вскрытие. с другой стороны — удача любит смелых.              ну, сейчас попробуем. самое худшее, что я могу сделать — сломать этот замок к хуям. а вряд ли за этой дверью что-то супер-полезное, раз о ней забыли.              …естественно, скрепка застревает в замке с концами спустя где-то минуту попыток; я пинаю эту ебаную дверь, снова выслушивая глухой звук за ней, и надавливаю на ручку, пытаясь дернуть дверь туда-сюда, что, разумеется, ни к чему не…              дверь скрипит ржавыми петлями и потихоньку, нехотя, но поддается, приоткрываясь вовнутрь, и из образовавшегося проема вылетает облако пыли и чувствуется запах затхлого воздуха.              — …да вы че, блять, серьезно?!              она, сука, была открыта.              блять.              приходится чуть поддать двери плечом, чтобы открыть ее достаточно, чтобы получилось протиснуться; оказавшись в небольшом помещении, в котором света, разумеется, ни черта, я нахожу в кармане штанов телефон (от которого проку в бункере ноль, кроме как написать кому-то, они даже к внутреннему подобию сети подключаются через раз) и включаю фонарик, освещая запыленное помещение.              здесь — дверь, ведущая налево, которая сорвана с петель и погнутая валяется теперь на полу, и лестница, уходящая наверх, в темноту; я сначала обращаю свой взгляд на дверной проем, за которым обнаруживается что-то, похожее на лазарет, вот только весь пол угваздан кровью, и там знатно воняет гнилью.              я все-таки, зажав нос, оглядываясь; да, это определенно было заброшенным лазаретом, где, помимо крови, была груда битого стекла, койка, вытащенная в центр комнаты (быть может, из этого лазарета пытались сделать операционную), а в углу была еще одна дверь, откуда гнилью и тянуло. тут не надо быть гением, чтобы понять, что это ебаный морг, в котором позабыли парочку трупов, когда это место, видимо, подверглось нападению дронов; ну да, похоже, дверь вышиблена, на ней виднеются следы от чего-то вроде когтей, если приглядеться, так что, видимо…              ну, вот, собственно, почему это место заброшено. только вот… что-то мне тут не нравится.              хрен его пойми, что.              в морг я решаю — разумно — не соваться; зайду сюда попозже, когда у меня будет хоть какая-то химзащита, не хочется подхватить что-то от старого трупа и помереть.              к тому же, тут явно есть вещи поинтереснее — например, эта лестница, ведущая наверх.              первым делом думаю, что это еще одно соединение с другим бункером, вроде как более поверхностная сеть тоже существовала, быть может, это путь именно в нее; но, когда начинаю подниматься, понимаю, что путь жутко длинный — совсем как…              — прости, пап, — шепчу я себе под нос, и у меня в голосе уже звучит чуть восторженная нотка — потому что, очевидно, это какой-то аварийный выход на улицу или вроде того.              в свете фонарика я вылавливаю старые граффити или что-то им подобное на стенах лестничного коридора; такое ощущение, что расписывал какой-то религиозный фанатик.              кресты. кресты, куски молитв, еще кресты, альфа и омега — вроде как это тоже их символ, пусть я и не видела ни разу, чтобы он использовался религиозниками, но, блять, я ж еще крышей не поехала — откуда мне знать?              наконец я вылавливаю тусклым светом фонарика цветную стрелку на стене, что была когда-то, наверное, нарисована светящейся краской, которая теперь выцвела — и, разумеется, она указывает вверх; я окончательно укрепляюсь в мысли о том, что это аварийный выход, когда вижу наверху, наконец, двери.              они постарее, чем те, что используются на главном входе, пусть и массивные, но у них ручной привод вместо магнитного замка — вон рычаг на стене; выглядит, конечно, глупо, отец бы такую халтуру не сделал, но и инженер по дверям он здесь вроде как не единственный, а, может, в такой конструкции был какой-то смысл.              интересно, они открываются? или механизм проржавел, как и все остальное?              ну, не попробую — не узнаю.              я оглядываю помещение, из которого ведут двери — там несколько шкафчиков стоят, где, вероятно, хранились костюмы, и лавочка для переодевания, только на сам костюм мне не везет.              подышать немного внешним воздухом? ну… по идее, несколько минут не навредят. кислорода там достаточно, чтобы не сразу словить гипоксию.              я же только осмотрюсь. и все. точно.              рычаг жалобно скрипит, когда я начинаю его поворачивать, но все-таки щель в дверях потихоньку расширяется, и затхлый, пыльный воздух понемногу разбавляется относительно свежим, пусть и с легкой ноткой озона.              за дверью, правда, не сразу улица; там каменные стены, что-то, похожее на пещеру, куда попадает лишь немного естественного света невесть откуда (в общем, глаз выколи), и я решаю, что хуй с ним, это безопасно; если до сих пор эту дверь не нашли и не пытались вышибить (что странно, тогда откуда внизу следы нападения дронов, не пролезли бы они тогда и в основную часть бункера?..), то об этом месте дронам неведомо.              в открывшийся зазор между дверями я пролезаю тоже еле-еле (и вижу, что снаружи они отделаны под камень. точно аварийный выход, если их запарились замаскировать); их явно можно раскрыть пошире, но я боюсь, что механизм тупо не выдержит — так что проникаю в пещеру так и, снова включив потухший фонарик на телефоне, оглядываюсь кругом.              ого! ничего себе тут… свалка.              или комната. как посмотреть.              в дальнем углу, ближе к выходу — какая-то куча брезента и полусгнившей ткани постельного белья; рядом — стол, на удивление целый, стул с отломанной спинкой, который венчает подушка с торчащим из нее пухом, выкинутая, судя по ее относительной целостности, недавно; на столе стоит монитор от компьютера, ни к чему не подключенный, по экрану которого проходит здоровенная трещина, и возле стола свалена еще одна куча хлама, видимо, стащенного сюда кем-то со свалки (или просто тут выкинутого). посреди комнаты стоят два кресла с почти полностью содранной на спинках обивкой, которые явно не из одного комплекта, и стоит пара ящиков, на одном из которых свалена кучка костей.              выглядит как обычная помойка — если бы это не было так организованно.              как будто кто-то и вправду пытался из этой кучи не подходящей друг к другу мебели собрать что-то похожее на комнату; я вижу прилепленные к стенам невесть чем и криво-косо (один даже вверх ногами) плакаты, из которых большинство — всякая предупреждающая хрень из бункера, но есть и парочка более неофициальных, среди них — постер одной из метал-групп с Земли (стоп, а я ее знаю. да и, случаем, не мой ли это постер, который достался мне от матери и который случайно вынес на помойку отец, когда решил прибраться без спроса в моей комнате?), вижу в углу кучу драной одежды, пару ботинок с оторванными носами из разных пар и…              нет, здесь определенно кто-то живет. или жил. религиозники, судя по символике на лестнице? нет, маловато крестов, вернее, их нет вообще, граффити здесь резко обрываются; да и кто в здравом уме переберется жить из бункера на поверхность, где тебя сожрут при малейшей оплошности и где местным воздухом дышать сложновато?              я делаю пару шагов вперед, чтобы осмотреться, может, найти выход из пещеры да выглянуть наружу, стук ботинок по полу отдается гулким эхом — и тут огромная куча барахла в дальнем углу шевелится, и оттуда высовывается голова… с серебристыми волосами.              — да ну, блять, нахуй! ты серьезно? — голова поворачивается ко мне, и угадайте, блять, кто это, конечно же?!              это Эн! в своей ебучей маске, который за голову руками хватается, стоит ему услышать мой голос, и пытается ткань дернуть наверх, но у него не получается. странно: а раньше такого не было.              ну хоть не кидается. и на том спасибо.              и вроде бы даже воспринимает окружение.              — спокойно, бля, — я подхожу к куче ткани, из которой постепенно показываются и плечи Эна, и вся верхняя половина его тела, и странно сложенные за спиной крылья, — сиди. сейчас снимем. слышишь? маску с тебя сейчас сниму.              видимо, он понимает — потому что убирает руки, обхватывая себя за плечи, а я беру его лицо в ладони, оглядывая маску.              теперь я понимаю, как она устроена, когда могу спокойно разглядеть — кусок гибкого углепластика или чего-то подобного, который крепится сверху к ободу с несколькими мелкими светодиодами, что, судя по его положению, вживлен прямо в кожу головы; я слегка дергаюсь от сей не самой приятной мысли (а сколько в него так вообще вживлено металлических частей?..), и на этом ободе я после недолгого осмотра вижу две мелкие кнопки по разным сторонам от ряда светодиодов; видимо, в прошлые разы они были отжаты, потому и снималась маска так легко.              по идее, все просто. слишком просто, чтобы быть правдой — и, однако, да, как я и говорила. удача любит смелых.              раздается мягкий щелчок, когда я зажимаю обе кнопки, и теперь я в состоянии согнуть гибкий материал маски, так что складываю ее пополам; и вот они — два глаза, седые брови, потерянное выражение лица, к которому я уже начинаю привыкать; я быстро убираю руки от его лица, зато он тянется к моему и на этот раз вместо шлема под его ладонями оказываются мои щеки.              тонкие пальцы Эна быстро пробегаются по моим щекам, скулам, носу; мне хочется скинуть его руки, но он настолько отчаянно ощупывает мое лицо, что я не нахожу в себе сил это сделать.              он же и правда слепой. а, значит, только так и «видит» — ну, если не учитывать маску. блять.              ненавижу, когда меня трогают. вот меня и не трогает никто почти, кроме редких объятий от отца или хлопка по плечу от кого-то из одноклассников, что забываются в каких-то моментах излишних эмоций, что не люблю я это все дело.              а сейчас… да все еще ненавижу. но терплю. руки у него холодные, с сухой кожей, не самое приятное ощущение — но хуй с ним.              — Узи?… — голос — растерянный, но тихий и мягкий, и я вздыхаю и не решаюсь ответить грубо — опять же, блять, напугается.              — да. это я. не хожу же я вечно в костюме, — Эн наконец кивает, медленно, но кивает, как будто его настигает осознание, — нихуя себе тут у тебя… хм…              — …ты вернулась, — перебивает меня Эн, все еще не убирая руки и продолжая уже даже не ощупывать — гладить меня по щекам, и на его лице наконец — наверное, в первый раз это вижу — пробивается полноценная улыбка.