Доброе утро, Чарли

Шум в Норе потихоньку стихал, звуки становились приглушеннее. Солнце окончательно село за горизонт и лужайка перед домом погрязла во мраке, даже магические светильники, так похожие на сверчков, угасли. Сколько прошло времени с тех пор, как она на негнущихся ногах влетела в их комнату? Час? Два? Гермиона посмотрела на часы — почти одиннадцать вечера. Она даже не разделась, улеглась на кровать, смотря в потолок, и думала, как вообще ее жизнь превратилась в это. Когда они только начали встречаться с Роном, он был таким милым, заботливым. А может, ей просто так казалось? Война закончилась, они столько пережили вместе: смотрели в лицо смерти, стояли на самом обрыве перед падением в пропасть, и ведь именно он удержал ее. Гермиона была уверена, что между ними любовь. Сейчас она сомневалась. В том, что Рон любит ее, — нет, просто это не то, что ей нужно. Разговоры до утра, понимание, поддержка, не просто отмахнуться, а погрузиться в проблемы того, кто тебе дорог — вот что такое любовь, по крайней мере она считала именно так. А то, как он, абсолютно без зазрений совести, объявил ее невестой, даже не сказав о своих планах. Она что, просто должна была безропотно принять его небрежно брошенное «Невеста», кинуться в объятия и изобразить вселенское счастье? Нет, он явно думал, что не просто «изобразить» — она должна была его испытать. Не должна, обязана. Рон осторожно постучал в дверь и сразу же открыл ее, запах алкоголя ударил в нос, и она поморщилась. — Герм, ну ты чего? Обиделась? — он в два шага дошел до кровати и увалился в одежде поверх одеяла. — Нет, — прозвучало как удар хлыстом. — Что я сделал не так? — Рон подвинулся к ней, прижимаясь своим бедром к ее. — Что сделал не так? — злобно процедила она сквозь зубы. — Ты не думал, что прежде, чем называть меня «Невеста», нужно хотя бы спросить, согласна ли я? — А ты не согласна? — невинным тоном спросил Рон. — Нет, Рональд. Дело не в этом, — Гермиона глубоко вдохнула и продолжила: — Ты не считаешься с моим мнением. Не слышишь меня, когда я тебя о чем-то прошу. Делаешь все, что тебе вздумается, но мы выросли! Мерлин, да мы уже три года живем с твоими родителями! Едва слышное сопение донеслось до ушей, и Гермиона стиснула зубы. Конечно, само собой. Да, он просто уснул. Прекрасно. Интересно, до какого момента он вообще дослушал? Как же ей хотелось ему треснуть, чтобы он тут же подскочил и они уже нормально поговорили, но, вероятнее всего, он просто перевернется на бок, а добудиться Рона даже у стаи горных троллей не получилось бы. Гермиона аккуратно поднялась с кровати и бесшумно вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Она прислонилась спиной к стене и закрыла лицо руками, с силой вдавливая пальцы в кожу. Ей срочно нужно выйти на улицу и подышать свежим воздухом. Она спустилась на веранду. В темноте сада, далеко впереди, мелькнул одинокий огонек. Она догадывалась, что там он, точно знала. Свет манил ее, притягивая к себе, и Гермиона позволила себе отдаться этому желанию. Она медленно шла вперед, как завороженная наблюдая за тем, как огонек поднимается, замирает, загорается чуть ярче и снова опускается вниз. Высокая трава холодила ноги, но Гермиона уверенно двигалась вперед, как будто это был единственный луч света от маяка, удерживающий ее от поглощающей тьмы вокруг. Чарли затянулся, откинул голову назад и выпустил дым вверх. Гермиона наблюдала за тем, как выгнулась его шея, как отчетливо проступило адамово яблоко. Он перевел на нее спокойный взгляд, а ее сердце снова забилось в бешеном ритме. — Привет, — теребя подол платья, Гермиона переминалась с ноги на ногу. — Привет, — Чарли похлопал по скамейке слева от себя. Она потерла плечи руками и присела рядом с ним на достаточном расстоянии, чтобы их ноги не касались друг друга. — Холодно, — он стянул один рукав, перехватил сигарету свободной рукой и вынырнул из второго. Чарли накинул на нее кожаную куртку, с горечью улыбнувшись. Ее окутал запах свежескошенной травы и табака, она постаралась незаметно вдохнуть поглубже, наполнить им легкие, но Чарли не сводил с нее глаз. Когда он вообще успел взять куртку? Он ушел с праздника или так и сидел тут все время? — Почему не согревающее? — Гермиона наконец решила спросить, по какой причине он так часто старается избегать магии, особенно палочки. — Магия ненадежна, Грейнджер, — сделав глубокую затяжку, Чарли потушил сигарету о подошву ботинка, затем щелчком пальцев испепелил окурок. — Почему? — ее брови свелись к переносице. Он тяжело сглотнул и уставился на свои ботинки. Чарли молчал еще какое-то время, прежде чем начать хриплым голосом: — Реакция и скорость важны, когда у тебя есть палочка в руках. Но еще важнее, когда этой палочки нет, — он безрадостно усмехнулся. — Около семи лет назад Вайда взбунтовалась. Я до сих пор до конца не понимаю, что сделал не так, возможно, слишком мельтешил перед ее мордой, пока накладывал диагностические чары. Она вырвалась и хвостом откинула меня, жестко впечатав в стену. Мне даже показалось, что позвоночник сломан. Она меня хорошенько приложила. Древко куда-то вылетело из рук. Беспалочковое Акцио не работало. У меня не получалось. Гермиона затаила дыхание. Когда он внезапно замолчал, она потянулась к нему рукой и коснулась кончиками пальцев его горячей ладони. — Она неслась ко мне, уже разинув пасть, пламя начало зарождаться. Я смотрел на огненный шар и думал, что вот и все… — Что было дальше? — еле слышно выдохнула она. — Я щелкнул пальцами. Случайная аппарация на три метра влево выиграла мне время. Парни тут же накинули на нее кандалы. А я просто лежал, едва не став пеплом. — Именно поэтому… — Да, — с болью в голосе перебил он ее. — Моя беспалочковая отвратительна. Я не могу без щелчков. Я постоянно тренировался, в любую свободную секунду. Но без них никак. Гермиона вложила свою руку в его и крепко сжала его ладонь. — Но ведь беспалочковая и так требует очень высокого уровня способностей… — она безумно хотела доказать ему, что его магия безупречна. — Да. Ты в этом хороша, Грейнджер, — он повернулся к ней и одарил ее такой искренней улыбкой, что она бы отдала все на свете, лишь бы видеть ее каждый день. Он наконец посмотрел на ее ладонь и переплел их пальцы. В горле у Гермионы встал тяжелый, удушливый ком. Огненная волна чужого тепла хлынула по венам, выжигая остатки ее напускного самообладания. На глаза навернулись слезы, которые она так отчаянно прятала весь вечер, и весь ее идеальный, выверенный мир окончательно полетел к чертям. Она опустила голову, утыкаясь лбом в его плечо, и прошептала: — Мне так плохо, Чарли… — ей самой стало тошно от того, как это жалко прозвучало. — Мне так плохо, что я едва могу сделать вдох. Он перехватил ее руку другой и притянул к себе за плечо. Чарли нежно гладил ее по голове, и первая за долгое время слеза сорвалась с ее ресниц. — Он не делал мне предложения. Мы ни разу, понимаешь, ни разу об этом не говорили! — слова полетели из нее сбивчивым потоком. — Рон просто… просто решил все за меня, словно я вещь, очередная метла. Молли… Прости. Прости, я не могу говорить о ней плохо. Он опустил подбородок на ее макушку и спокойно сказал: — Ты можешь говорить все, что посчитаешь нужным. — Молли и твоя мать тоже… — всхлипнула Гермиона. — И что? Это не отменяет тот факт, что она несправедлива к тебе. — Ты правда так считаешь? — Гермиона приподняла голову, встречаясь с ним взглядом. — Да. Моей матери не помешала бы пара уроков по умению держать язык за зубами. Гермиона издала нервный смешок, и Чарли вновь одарил ее той самой искренней улыбкой, от которой внутри все затрепетало. Она тут же опустила голову, утыкаясь в его грудь. Ее молчание нарушил его глубокий, низкий голос: — Ты не закончила. — Я три года пытаюсь склеить то, чего уже давно нет, — ее плечи содрогались. — Я убеждаю себя, что люблю его, что мы прошли войну, что так правильно... Но я больше не могу. Я задыхаюсь здесь, Чарли. Я будто лежу в могиле, а меня заживо закапывают. Я постоянно пытаюсь поделиться с ним, как прошел мой день, как дела на работе, но ему плевать. — Расскажи мне. — Не думаю, что тебе это интересно, — шмыгнув носом, она расцепила их пальцы, дернув рукой. — Гермиона, — он осторожно коснулся ее щеки и мягко приподнял голову, заглядывая в глаза. — Если я прошу рассказать, значит, мне интересно. Его убедительный, ровный тон отдался свинцовой тяжестью в каждой клетке тела. Почему Рон был не таким? Почему? Что она сейчас делала? Рыдала в руках старшего брата своего парня, который так по-джентльменски подставил свое плечо, чтобы она наконец смогла излить душу хоть кому-то. Нет, так нельзя. Это неправильно. — Прости, мне пора, — Гермиона выскользнула из его рук, стянула с себя куртку и положила на его колени. Еще минута и она бы точно сорвалась. Нет. Она этого не допустит. Гермиона стремительно шагала прочь. От него, от тепла и того спокойствия, которое разливалось в груди, когда он просто слушал ее. Запах свежескошенной травы дурманил разум, и, наконец переступив порог Норы, она позволила себе разрыдаться, прижимая ладонь к губам, чтобы ее хриплые всхлипы никого не разбудили.

***

Она ни слова не сказала ему о завтрашнем матче Рона. Пойдет ли она с ним? После того, что случилось сегодня — вряд ли. Снова будет избегать его, шарахаться, как от чумного. Чарли с силой впечатал кулак в скамейку. Еще раз. И еще. Костяшки сбиты в кровь, но физическая боль приятнее, чем то, что происходило внутри. Внутренности бурлили, кипели, плавились. Щелкнув пальцами, он надеялся, что согревающее все же окутает ее теплом, пока она идет до дома. Он снова подкурил сигарету, позволяя дыму заполнять легкие до предела, лишь бы аромат ее волос перестал щекотать ноздри. Он так отчетливо ощущал ноты корицы. Чарли внимал каждому ее слову, хотел сказать, что не нужно больше все тащить на себе, что есть тот, кто готов слышать и слушать ее целую вечность. Что он обязательно со всем разберется. И что ее кудри, которые она так тщательно пыталась усмирить, сделав эти идеальные локоны, прекрасны. Что он любит ее такой: своенравной, упертой, что она восхитительна и когда радуется, и когда грустит. Он не успел. Она снова ушла. Уже третий раз за двое суток. Рука неприятно саднила, но хоть немного заглушала ошеломляющее желание забрать ее, увезти с собой. Но чем он в таком случае лучше Рона, если точно так же хочет запереть ее в клетке, лишить свободы? Лишь смена надзирателя. Она сама должна принять решение. И если его чувства не взаимны — это ее выбор, и он примет его. Ему следовало сказать сейчас, что он не просто привез свитки со старыми законами, это ее шанс отстоять то, над чем она так усердно и долго трудилась.