And Home Followed With Us // И дом последовал за нами

      Я в последний раз взглянул на Землю. Мы путешествовали уже пару дней, и она стала просто бледно-голубой точкой. Было странно видеть её, когда она была ближе к нашему маленькому иллюминатору. На ней появились шрамы, которых не было в мой последний визит на «Тяньгун»: чёрная родинка коснулась её щеки в Сахаре, а там, где должен был быть лёд, его не было. Всё равно красивая. Возможно, однажды Юэ-Си наденет шлем, как я, и сможет увидеть свой дом с наилучшей точки обзора, как и я когда-то.       Трагедия в том, что Грейс никогда не увидит Землю такой. Хотя я понимал, почему. У него не было практической подготовки, только тренировки на Земле. Запуск был бы слишком тяжёлым, пока он бодрствовал, это требовало выносливости, которой у него не было. Если бы его вырубило от таких перегрузок, это могло нанести вред, поэтому его ввели в кому раньше; нам не нужно было рисковать больше, чем мы рисковали уже. Он тоже это знал. Надеюсь, то, что он станет первым человеком, увидевшим новую звёздную систему, более чем компенсирует это.       Большей трагедией было то, что я не успел сказать ему «спокойной ночи» — я отказывался говорить «прощай» кому-либо из них. Доктор Ламаи называла раннее погружение в сон меньшим из всех зол. Поскольку Грейс не был готов бодрствовать во время запуска, она и её команда могли лично контролировать уход за ним на Земле и следить, чтобы ничего не пошло не так; у него были лучшие шансы на выживание из нас троих. Хорошо. Он был специалистом миссии, он был нужен нам, если мы хотели добиться успеха. Стратт снова и снова пыталась уговорить Дюбуа согласиться на то же самое, но он был опытным астронавтом и хотел насладиться видом в последний раз.       Энни и Мартин. Мы не попали на похороны, потому что все были на предстартовом карантине. И тел не было. На следующее утро после случившегося над базой появилась радуга. Илюхина сказала, что над нами смеются, это какая-то жестокая космическая шутка, что на небе не было облаков. Я подумал, это был знак, что с нами всё будет хорошо.       Самая трудная часть миссии была позади, насколько я мог судить. Когда моё заявление было одобрено, мне было легко принять решение. Я долгое время был командиром, но внезапно оказался выше по званию всех остальных тайконавтов. Они купили мне больше байцзю, чем я мог выпить за всю жизнь, и сказали, что я наконец покидаю гнездо. О, у нас с Ай-Ли была огромная ссора после того, как я получил результаты этого проклятого ДНК теста. Ссора — возможно, не совсем правильное слово, она понимала, что я должен подать заявку, и даже согласилась со мной. Я говорю «ссора» только потому, что никогда раньше не расстраивал её так сильно. В последующие годы она смирилась, я видел это. Объяснить всё Юэ-Си было ещё сложнее. Она была практически новорождённой, когда вернулся Арклайт, наш маленький птенчик. Я из кожи вон лез, чтобы видеть, как она растёт, и одновременно работать над Проектом. Сейчас ей почти четыре. Она знала, что я отправляюсь в одну из своих поездок и не вернусь, но я не думаю, что она понимала это в полной мере. Когда она станет старше — а она станет старше — она поймёт лучше. Она любила животных больше, чем большинство детей. Стратт возила нас в зоопарки по всему миру, хотя я говорил ей, что это колоссальное нерациональное расходование средств. Она сказала мне нахер заткнуться, но чуть более многословно. Мы видели пингвинов, и я рассказывал Юэ-Си о том, как один родитель оставляет другого заботиться о яйце, что уход — это то, что обеспечивает их безопасность.       Нет, самой трудной частью миссии было прощание с ними перед карантином, когда я сжимал их в объятиях. Я думал, что, возможно, я никогда больше не смогу плакать, потому что полностью исчерпал все слёзы. Я даже не смог заплакать, когда услышал звуковой удар и узнал о том, что случилось с моими друзьями.       Я стоял перед шлюзом и думал о том, как смотрел на светящихся голубых лунных медуз в их чёрных аквариумах, а Юэ-Си прижимала свои вечно липкие ладошки к стеклу. Земля — далёкая медуза. Это заставило меня улыбнуться.       Я присоединился к Илюхиной в общежитии.       Она откинулась на койку, уже в бумажном халате, и заложила руки за голову, будто у неё не было забот.       — Ну, похоже, время вышло, а?       — Не говори так.       Она указала на себя:       — Русская. Чёрный юмор — это моя культура. А я думала, ты понимающий парень. Показываешь свою дискриминационную сторону, когда мы находимся за пределами планеты, я понимаю.       Я улыбнулся:       — О, да. Именно это я и имел в виду.       Она повернула голову к Грейсу. Он был на своей медицинской койке... внутри, по сути, огромного прозрачного пластикового мешка. Что-то о защите кожи и предотвращении потери воды через испарение, говорила Ламаи. Я был против того, чтобы наши «спальные места» выглядели буквально как мешки для трупов, но у нас не было времени беспокоиться об эстетике. Он был лёгким и выполнял свою работу — таковы были требования к большинству вещей на борту, кроме самого необходимого. Грейс был в таком же халате, все трубки и провода, которые только можно было представить, отходили от его тела. Пластик шевелился от его дыхания, а изнутри запотевал конденсат.       — Выглядит уютно, да? — спросила она.       — Ты ничего не почувствуешь, — тихо сказал я.       — Да, да, я знаю, — пренебрежительно ответила она.       Всё было продумано. Инструкции предписывали провести как минимум два полных дня в полёте, проверяя состояние корабля на предмет каких-либо осложнений; поэтому пилот и инженер должны были бодрствовать. Никто из нас не спал, мы только изредка дремали, чтобы сохранить концентрацию — скоро мы выспимся достаточно. Всё было в норме, от двигателей до навигации. Затем Илюхина должна была погрузиться в сон, а я должен буду убедиться, что в течение определённого времени не возникнет осложнений. Если бы они возникли, я бы развернул корабль, а инженер из дублирующего состава и ещё несколько капель драгоценных астрофагов ждали бы на МКС; поэтому пилот должен был оставаться в сознании дольше всех. Если всё пойдёт как надо, мы будем полностью полагаться на корабль и вложенный в него труд. Нам просто нужно было поверить, что мы проснёмся и что проснёмся в нужном месте. И мы верили, иначе нас бы здесь не было. Я не был наивен, и я знал, что могу умереть в этой коме. Смерть не пугала меня, иначе меня бы здесь не было.       Я не думал, что Илюхину что-то пугало. Она скрестила лодыжки, будто лежала на обычной кровати, а не на потенциальном смертном одре.       — Уверен, что я не могу выпить перед этим?       — Ты знаешь ответ. И кроме того, здесь нет алкоголя. Слишком рискованно.       Она протяжно рассмеялась:       — Что это за отговорка? Долбаный мир умирает, и весь этот Проект — один сплошной риск. Ты правда думаешь, что я позволю Роскосмосу или NASA, или кому-либо ещё помешать мне протащить водку на борт? — Ладно, возможно, я был наивен.       — Буквально как. Где?       — В заднице, приятель.       — Нет, серьёзно, как?       — Личные вещи. — Она театрально надула губы. — Это прощальная игрушка от моей младшей сестры! Пожалуйста, ну пожалуйста, можно я возьму её с собой?       — Ты зашила пакет с водкой внутрь плюшевого мишки...       — Это заяц, на самом деле. Сказала им, что это один из тех «утяжелённых» для снятия тревожности.       Я даже не мог злиться. Я рассмеялся.       — Ладно. Я приберегу его до того момента, когда мы доберёмся.       Я наконец услышал от неё «когда» вместо «если». Это заняло всего лишь три грёбаных года.       — Тогда ты готова?       Она протянула мне руку:       — Да.       Бот сделал свою работу. Игла скользнула в её руку.       — Увидимся на другой стороне, 指挥官.       Я кивнул:       — Спокойной ночи.       Вскоре после этого её рука безвольно обмякла в моей.       Я потерял счёт следующих нескольких (пяти?) дней, не спал полными часами и суетился по поводу всего, о чём мог подумать. Я верил в Проект, но я всё равно мог волноваться, и я волновался. На кону была судьба мира, в конце концов.       Илюхина получила роскошное спа-обслуживание с пакетами-трубками-и-проводами. Бот сообщал о низких, стабильных показателях жизнедеятельности у них обоих. Навигация была чёткой, автоматическая коррекция курса постоянно работала, системы жизнеобеспечения функционировали — как и резервные, а аварийные генераторы находились в режиме ожидания. Я проверял, выключен ли кран в лабораторной раковине, наверное, раз пятьдесят. Я понял, что слишком долго возился как курица-наседка, когда увидел далёкий Плутон. Я чувствовал себя как Ай-Ли, когда она тревожно обустраивала гнездо. Она наполнила детскую стольким количеством книг и игрушек, что я мог бы построить кроватку из них и сэкономить нам юани. Думаю, теперь Мэри стала моим новым птенцом.       Пингвины и куры... Наверное, мне стоит объяснить все эти птичьи метафоры. Эта привычка усиливалась вместе с одержимостью Юэ-Си животными. Сейчас я знал много фактов о животных, но птицы всегда были моими любимыми. Они были постоянной темой в наших с Ай-Ли отношениях с самого начала. У нас обоих был знак зодиака Петух. Это считалось неудачей, но нам было всё равно. Оглядываясь назад, возможно, это действительно была неудача, но я ни о чём не жалел. Мы по очереди будили друг друга каждое утро, это стало нашей маленькой традицией. Она готовила завтрак, я включал музыку; она била меня локтем в живот, я прикладывал ледяные руки к её пояснице; она приносила с рынка свежего извивающегося краба и махала им у меня перед носом, а я делал то же самое с веткой цветущей сливы за нашим окном. Я поймал своё отражение в погасшем экране: мешки под глазами и ужасные волосы, которые давно пора было подстричь. Я был рад, что она не видела меня таким.       Я прекратил свои проверки и наконец позволил себе отдохнуть. Я почувствовал тепло в венах и знал, что Ай-Ли разбудит меня в последний раз.

***

      — Сколько будет два плюс два?       Из меня вырвался стон. Всё болело.       — Неверно. Сколько будет два плюс два?       Я снова провалился в сон.       — Зафиксировано движение глаз. Сколько будет два плюс два?       Это была Мэри. Я был жив. Мои глаза упрямо не привыкали к слепящим лампам. Серьёзно, почему они такие яркие? Это было настолько необходимо? На МКС был приглушённый свет. Я несколько раз пытался заставить рот произносить звуки, а компьютер каждый раз раздражался.       — Ч-четыыыре.       — Верно. — Ну вот. — Чему равен кубический корень из восьми?       Дайте человеку секунду. Или, ещё лучше, внутривенный кофеин. Я был не в мешке. Я не мог повернуть голову, был слишком истощён, поэтому мне оставалось только смотреть на эти проклятые лампы. По крайней мере, было уже не так больно, я просто чувствовал слабость.       Теперь немного легче:       — Два.       — Верно. — Лучший ученик, посмотрите на меня, прямо звезда. Звезда. Насколько близко мы уже были? Другие должны были проснуться раньше меня, потому что они уснули раньше, они должны были услышать это, где они-.. стоп. Дыши. Я мог сделать это.       — Как вас зовут?       — Яо Ли-Джи.       Я не получил ответа. Наверное, это был конец анкеты. Обычно врачи спрашивали «какой сейчас год?», но из-за изменения времени это был спорный вопрос. С астрономическим (ха) усилием я повернул голову направо, туда, где, как я знал, находилась койка Грейса, он должен был проснуться первым. Он всё ещё был там, всё ещё запечатанный, как овощ. Я смотрел, как мешок поднимается от дыхания, и облегчённо выдохнул. Жив, но не в сознании. Это было нормально. Кома — это искусство, а не наука, шутил он. Он будет в порядке. У меня всё ещё была капельница в правой руке, а также электроды на руке и груди. Трубок, насколько я мог видеть, не было, я рад, что это случилось и рас-случилось, пока я спал. Интубация и всё оборудование... ниже пояса... были необходимы, но это не значило, что мне это нравилось.       Один только поворот головы отнял у меня все силы. Погодите, интерком!       — Мэри, сколько я пробыл без сознания?       — Пациент был без сознания четыре года, два месяца, два дня и пять часов.       — Мэри, как далеко мы от Тау Кита?       — 409010923 километра.       Это казалось больши́м расстоянием, но это было не так, по крайней мере, не на околосветовых скоростях. Я провёл очень грубые подсчёты в уме, и это было немного больше, чем должно было быть. Около месяца, если мы двигались с правильной скоростью-.. мне нужно было добраться до компьютера, но я не мог двигаться. Более насущный вопрос:       — Мэри, доложи статус экипажа.       — Пациент Ли-Джи, Яо-.. — нет, не в том порядке, ах, неважно, — ..-в сознании. Артериальное давление-.. — кажется, это излишнее, Мэри, я не смог бы задать вопрос, если бы не был в сознании.       — Дальше.       — Пациент Грейс, Райланд: без сознания. Артериальное давление 97 на 64 мм ртутного столба, частота сердечных сокращений 39 ударов в минуту, температура тела 34,8 градуса Цельсия. — Всё это казалось низким, но, опять же, он был в коме. Мне нужно добраться до компьютера-..       Корабельный компьютер продолжил:       — Пациент Илюхина, Олеся: мертва.       Адреналин был лучше внутривенного кофеина. Я резко выпрямился, перед глазами заплясали пятна, но я пересилил это.       — Зафиксировано движение всего тела.       Я посмотрел налево и увидел её мешок, мне нужно было добраться до неё. Мне каким-то образом удалось свесить ноги с края койки и-..       — Повышенная ЭКГ, нестабильная ЭЭГ.       Паника ушла, и её сменило тепло.       Я упал лицом вперёд и потерял сознание, не долетев до пола.       Я снова очнулся в кровати.       — Зафиксировано движение гл-..       — Заткнись. — Моя голова пульсировала, я точно ударился ею раньше. Мне потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, почему я ударился и что случилось. Почему тупой робот не предотвратил моё падение? Я вырвал капельницу, прежде чем мне снова не ввели седативное — дайте мне спокойно устроить заслуженную истерику, чёрт возьми. Я сел. Комната закружилась, но я не упал в обморок.       — Мэри, какого хера ты сделала...       Она, очевидно, не ответила, это была недопустимая команда.       У меня не было грёбаной ноги. Я был голым — последнее, что меня сейчас волновало — и провёл рукой по левому бедру. Половины не было, кожа зажила и была гладкой, будто так было всегда.       Я проглотил около пятидесяти ругательств на четырёх разных языках, быстро отвёл взгляд от той херни, которая со мной произошла, и посмотрел на Илюхину. Движение — дыхание, она дышала. Я выдохнул с дрожащим, полубредовым смехом. Грейс тоже дышал, они были живы. Мне просто нужно было выяснить, почему компьютер не считывал её показатели жизнедеятельности. И как долго она была без присмотра?       Бот не давал мне уйти, пока не всучил дурацкую жидкую еду в тюбике. Я также заставил его дать мне комбинезон, прежде чем покинуть общежитие. Это заняло вечность. Ругательства сыпались одно за другим. На стенах были поручни и перекладины, но сначала нужно было добраться до стены, и для этого пришлось ползти по-пластунски. Я дважды падал с лестницы, лишняя гравитация совсем не помогала, и я один раз поскользнулся, когда наступил на лишнюю штанину. Наконец я добрался до лаборатории, весь покрытый синяками. Я отказался от идеи подняться на командную палубу и направился к шкафу с ноутбуками. У всех компьютеров был общий доступ к данным, большинство вещей, к которым я мог получить доступ на командной палубе, я мог получить и отсюда, просто это занимало немного больше времени.       Текст сливался, но я не останавливался. Мы были примерно в месяце от входа в систему Тау Кита, но мы шли по правильному курсу. Я не мог проверить нашу скорость отсюда, но, судя по перегрузкам, когда я так сильно ударился об пол, можно было с уверенностью сказать, что двигатели работали почти на полной мощности. Я просмотрел медицинские журналы остальных. Грейс был полностью в порядке, показатели были на уровне комы и в норме, и такими были на протяжении всего полёта. Илюхина «умерла» неделю назад. Каким-то образом компьютер потерял её жизненные показатели и попытался провести реанимацию, но это не исправило отсутствие сигнала. Каким-то образом попытки реанимации не убили её, и я по случайности проснулся раньше, успев это заметить. Я кинул ноутбук из лабораторного люка на свою койку и спустился-упал обратно. Илюхина была жива, спала и была в мешке, но на этом всё. Без капельницы, без назогастрального зонда, ничего. Бот перестал заботиться о ней, потому что она была «мертва». По крайней мере, мешок не был полностью герметичным, иначе она бы уже задохнулась. Я немного расстегнул мешок, чтобы дать ей свежий воздух. Или настолько свежий, насколько мог быть свежим переработанный воздух на корабле.       Какого хрена датчики вообще сломались? Как мне это исправить? Как долго она сможет обходиться без того коктейля для комы, который подавался ей по трубкам? Что случится, если она проснётся неправильно? Я не мог программировать медицинского бота, я не мог заботиться о ней сам, я не был врачом. Я едва знал, как работает стетоскоп.       — Мэри, возобнови протокол комы для Илюхиной.       — Пациент Илюхина, Олеся: мерт-..       — Используй свои грёбаные камеры! Она дышит! — Я тряхнул её мешок и сразу же почувствовал себя неловко. — Смотри, движение, сделай это, давай.       Моя уловка не оказалась убедительной, рука мед бота не сдвинулась. Достаточно умный, чтобы знать, что я двигаю её, но недостаточно чувствительный, чтобы уловить её медленное, поверхностное дыхание без подключения к ней.       — Мэри, Илюхина жива. Я это знаю, я здесь человек. Делай свою работу.       — Пациент Илюхина, Олеся: мер-..       — БЛЯТЬ!       Следующий день был размытым, я думаю, у меня было лёгкое сотрясение, но у меня не было времени отдыхать. Я уставился в экран, что не следует делать при сотрясении. Меня вырвало на пол, и бот выглядел раздражённым, убирая это — это была расплата, бот, в следующий раз выполняй приказ своего командира. Мне потребовалось слишком много времени, но я нашёл сырой код бота, только чтобы ничего в нём не понять. Я немного разбирался в программировании, но не в этом неуловимом медицинском техническом языке. Даже если бы я разбирался, я не знал, что поручить этой машине. Если бы я просто заставил его повторить тот набор процедур, который погрузил её в кому в первый раз, она бы умерла. Двойная кома — кома в квадрате? — не звучало здоро́во. После нескольких часов поисков в коде чего-то, что звучало бы как «считай показатели этого пациента, ты, тупой, тупой компьютер», и ничего не найдя, я бросил возиться с кодом и залез на робота. Это потребовало некоторых усилий. Я наполовину был уверен, что он сбросит меня, как механический бык, но он этого не сделал. Насколько тупой была эта штука? Я ничего не нашёл; на нём не было ни одной кнопки, переключателя или экрана. Почему всё было внутри?       Я осмотрел Грейса; многочисленные провода вели к панели в полу под его койкой. Почему я сначала не заглянул сюда, чтобы узнать, что делать? Из-за сотрясения, вот почему. Я нашёл похожую панель с надписью «ЭКГ» под её койкой — это был кардиодатчик, я знал хотя бы это — и обнаружил электроды, подключённые к какому-то устройству, по-видимому, готовому к использованию. Но я не знал, куда нужно прикреплять их на её теле. Если бы я прикрепил, они бы всё равно не работали и не считывали ничего, как и раньше? Были ли запасные электроды на складе? В любом случае мне нужно было попробовать и надеяться, что это была случайная ошибка обработки, а не проблема программного или аппаратного обеспечения. Я был по уши в дерьме, если это было так — в человеческом теле я разбирался не лучше, чем в робототехнике. Я хотел, чтобы кто-нибудь из них проснулся и подсказал мне, любой из них мог бы это исправить. Может, я мог бы переместить её на свою койку? Не думаю, что робот примет её за меня, он, вероятно, не станет лечить её.       Я загрузил схему ЭКГ из архива на ноутбуке и попытался скопировать её, размещая электроды в тех же местах на её груди. Мне пришлось на некоторое время снять с неё халат, надеюсь, она простит меня за это, если выживет. Я не мог оставить её в таком состоянии, даже если сейчас её пребывание в коме казалось стабильным. Ей нужна была еда, ей нужна была вода, а её поверхностное дыхание означало, что ей, вероятно, нужно было получать кислород через маску, как у Грейса. Робот не реагировал. Я продолжал размещать и менять местами датчики, изменяя ориентацию и положение, и молился, чтобы это была ошибка пользователя. Я не знаю, кому я молился, я не был из тех, кто это делает. Я чуть не потерял сознание, когда рука бота наконец наклонилась вниз и ударила меня по голове на пути к Илюхиной. Насколько тупой была эта штука?       — Когда уже... вещи перестанут... награждать меня сотрясениями... — простонал я с пола.       Я сел и увидел, как он делает примерно то же самое, что и в прошлый раз — четыре года назад. Это... я ещё не думал об этом. Провода, трубки и всё остальное. Я снова молился, чтобы он для начала оценил её состояние, прежде чем накачивать лекарствами, которые могли бы ей навредить.       Я часами следил за её показателями, ругая бота за любые обновления, которые он мне выдавал. Казалось... что всё вернулось в норму. Я проверял Грейса, его не беспокоили все мои крики. Хорошо, ведь я собирался покричать ещё.       Я просмотрел журналы, которые бот вёл на меня. Что-то там про глубокий венозный тромбоз. Это был сгусток крови, я проверил. Неужели мед бот не мог дать мне какие-нибудь чёртовы препараты, разжижающие кровь? Насколько тупой была эта штука? Как мы вообще ещё не умерли? Я прочитал что-то про ампутацию-.. ого, правда? Я бы ни за что не догадался!       Разбить ноутбук о стену было непродуктивно, но очень приятно. Я немного покричал, это тоже было приятно. Я всё ещё не мог плакать, и моя теория об исчерпанных слезах подтвердилась. Я почти желал, чтобы где-то осталась моя кровь, доказательство того, что... я не знаю, что я не в коматозном кошмаре. Однако я не был настолько креативен, и кома так не работала. Я пересчитывал, сколько раз нам подвернулась невероятная удача: мы были живы, я, возможно, проснулся достаточно рано, чтобы спасти Илюхину, мы двигались по курсу, и я всё ещё мог выполнить свою роль здесь, всё ещё мог спасти свою семью, если удача продержится с нами ещё немного. Я взял другой ноутбук, сдержался, когда запрос по описи хранения не показал ни тростей, ни костылей, ни чего-либо полезного, и вернулся к уже разбитому ноутбуку, чтобы добить его окончательно.

***

      У меня была сумасшедшая борода и ещё более сумасшедшие волосы. Мои волосы были прямыми, но густыми. Когда они отрастали слишком сильно, Ай-Ли жаловалась и говорила, что они похожи на взъерошенные перья. Я нашёл электрические машинки для стрижки, подстригся и побрился, а затем подстриг остальных и прибрался за собой. Я не знаю, зачем я это сделал, наверное, я просто тревожно ухаживал за ними, потому что никак не мог помочь им иначе. И это казалось правильным. Грейс выглядел как дитя любви пещерного человека и калифорнийского сёрфера, и я почти оставил его таким, чтобы Илюхина могла посмеяться над ним. Но я не стал. Я достал его очки из его сумки с вещами, они скоро ему понадобятся. И... мы внезапно стали старше. Конечно, мы стали, но всё равно было странно видеть, что время прошло, а я этого не почувствовал. У меня только начали появляться морщинки у глаз. Стимулированные «упражнения» от электродов не помешали моему лицу стать более худым.       Я погрузился в собственную рутину. Прошло две недели. Это не было таким уж долгим сроком, но мне казалось, что прошло очень много времени. Я стал набивать меньше синяков, хотя они всё ещё были. Я никогда раньше так сильно не желал оказаться в невесомости. Я проверял командные экраны и держал нас по курсу. Я коротко обрéзал все левые штанины на своей одежде. Я медитировал. Я часто думал о фламинго. У меня была хорошая еда, и я пил слишком много кофе. Я смотрел, как мои друзья спят, пока я бодрствовал. Я чувствовал себя одиноким, читал книги и играл в шахматы или маджонг на многочисленных экранах — иногда на двух одновременно. В основном я ждал, пока кто-нибудь из них проснётся.       Я смотрел на звёзды через телескопические экраны. Те же самые звёзды, которые я изучал всю свою жизнь, только они выглядели совершенно иначе отсюда. Когда я был в романтическом настроении, а это бывало часто, я говорил Ай-Ли, что то, как её чёрные глаза отражают солнечный свет, похоже на звёзды в небе. Она говорила, что мне нужно чаще спускаться на Землю и перестать использовать космические метафоры, потому что это слишком по-гиковски — «Шэньчжоу» она произнесла как ругательство и закатила глаза. Однако она всегда слегка краснела, когда я называл её звездоокой, даже после всех этих лет вместе. Я подолгу смотрел на экраны камер и думал, что, возможно, умереть в её глазах было не так уж и плохо; в конце концов, я уже сделал это в тот день, когда встретил её.

***

      Я резко проснулся.       — ОТЪЕБИСЬ, РОБОТ!!!       Как и Илюхина, судя по всему.