And Home Followed With Us // И дом последовал за нами

      Команда-друзья снова спали внутри своего корабля, я наблюдал из шара. У меня не было слова для их вида, пришлось придумать. Их звезда — Солнце, я решил, что моё слово для них в моём языке — солеане. Солеане спали странно, но в хорошем смысле. Не так плохо-странно, как их рты. Они сворачивались, как эридианцы во сне, но двигались, будто бодрствовали, пальцы шевелились, и грудь поднималась от их дыхания. Грейс даже говорил во сне, хотя я понимал не все его слова. Грейс объяснил, что солеане не смотрят друг за другом во сне, потому что могут проснуться, если почувствуют опасность. Если на корабле что-то пойдёт не так, я смогу разбудить их, просто спросив. Я чувствовал себя не таким одиноким, даже когда они спали, потому что они казались такими бодрствующими. Это было приятное изменение.       Их корабль и технологии были чудесными, и я знаю, что они думали то же самое и о моих. Я чувствовал, что мои сердца вот-вот выпрыгнут из плеч. Я был так чертовски рад убраться с этого долбаного корабля. Иногда я думал, что всё это мне снится. Я был недостаточно креативен, чтобы придумать что-то подобное. Три, не пойми откуда взявшихся в далёком космосе, дружелюбных инопланетянина, которые каким-то образом оказались точь-в-точь как я, хотя мы не могли быть более непохожими. Их сердца звучали как музыка моего народа, как зов моего дома. Мы собирались найти ответ, и я собирался домой. Оптимизм был настолько чуждой эмоцией после всех этих лет, что мог быть инопланетным. Может, так оно и было.       Их странная корабельная музыка снова разбудила их. Я опять спросил о ней, это была ещё одна песня, не похожая на две предыдущие. Олеся объяснила, что на Земле много музыки, песни обо всём, что только можно представить. Ли-Джи объяснил, что астронавтам на орбите Земли — да, были солеане, которые жили в космосе, потрясающе — присылали музыку с Земли каждый цикл, чтобы они просыпались. Теперь они были слишком далеко от дома, чтобы получать музыку, поэтому они сами включали её друг для друга. Мне это нравилось, хотя их музыка звучала как бессмыслица.       Я заставил Грейса снова перенести меня, чтобы они могли поесть. С ужасом я понял, что всё ещё отлично слышу их с другого конца корабля. Чёрт. Значит, пока жизнь с инопланетянами имела один большой недостаток. Не их вина, что им нужно есть, хотя я удивлялся, почему их корабль такой маленький, раз они проводят на нём так много времени. Каждый из них был как минимум вдвое выше меня. Казалось, это конструктивный недостаток, но корабль солеан не был плохо спроектирован, так что это не могло быть ответом на вопрос. Я спрошу у Олеси, чтобы она объяснила это в один из циклов.       Я использовал пульт, чтобы мой робот отсоединил один конец туннеля от их корабля. Ли-Джи начал прокладку курса к четвёртой планете после того, как они поели, и я впервые за несколько десятилетий почувствовал гравитацию. Это было потрясающе. У меня не было необходимости двигать корабль после того, как разведка планет ни к чему не привела, не было нужды тратить топливо на создание перегрузок. Гравитации было меньше, чем на Эриде или чем создавали двигатели моего корабля, но я не жаловался. Ли-Джи всё ещё мог свободно отходить от штурвала, потому что солеанские компьютеры могли помогать в управлении кораблём. На данный момент компьютеры определённо были моим любимым солеанским изобретением. Они делали всё. Даже готовили им еду.       Я вёл записи о них из чувства долга перед друзьями-учёными. Я лично никогда ничего не записывал, но я почти слышал, как они ругают меня за то, что я не документирую находки о разумных инопланетянах. Поэтому я записывал. Я был гораздо менее научен в записях, чем были бы они. Мнения были важны, качественные данные. У меня всегда было много мнений.       Олеся была первой солеанкой, которую я услышал. Я подумал, что у этого инопланетного вида нет атмосферы и они неуязвимы, когда моя камера услышала, как она карабкается по корпусу. Даже знание того, что это был скафандр, не делало это менее безумным. Почему бы не использовать роботов на корпусе? У них был робот, прямо как мой, внутри их чёртового корабля! У них были технологии для этого! Неужели дедлайн на Земле был настолько коротким? И их воздух! Их долбаный корабль был полон электричества и окисленного воздуха! Это была взрывоопасная смесь, готовая подорваться. Если бы я не так отчаянно нуждался в компании и ответе на проблему с астрофагами, меня бы пришлось тащить в эту бомбу, которую они называют кораблём, с криками и сопротивлением.       У меня были записи об анатомии, которой поделился Грейс, а также наблюдения за их поведением. Мне нравилось, как они отличались друг от друга. Эридианские панцири имели разные формы и текстуры с разными минералами и с возрастом становились больше, но на этом физические различия заканчивались. Конечно, это была маленькая выборка, но эти трое были очень разными. Мёртвая клеточная структура Олеси — «волосы» — была гораздо длиннее и имела более мягкую текстуру, волнистую, как вода. Она была меньше, хотя они были одного возраста. Слух Грейса был заметно лучше, чем у остальных. Мне было любопытно, может, это из-за его плохого зрения или того, что остальные проводили больше времени рядом с громкими двигателями. Может быть, и то, и другое. Грейс был самым высоким, и я полагал, что это было полезно во многих отношениях, хотя до сих пор преимущества, казалось, заключались только в ударах головой и конечностями о стены, мебель и в причинении себе вреда. У Ли-Джи было три конечности, а не четыре, и он был более ловким, чем Грейс... хотя, только в невесомости. Когда гравитация вернулась, Ли-Джи стал очень неустойчив. Может, это было из-за его профессии астронавта. Моя текущая рабочая теория заключалась в том, что солеане сталкивались с какими-то факторами среды, которые делали их такими разными: очень локальная адаптация и естественный отбор. Моя команда и я были из разных кластеров по всему Эриду, и я предполагал, что, возможно, они тоже. Это были теории инженера, а не биолога. В моих записях были вопросы без ответов, которые я надеялся поднять позже.       Ли-Джи был первым солеанином, для которого я придумал обозначение. Моё имя — это длинная цепочка кластеров до меня. Моё имя — это люди и события, которые привели к моему существованию. У меня не было способа узнать, откуда или кто они все, когда мы впервые встретились. Мне нужно было как-то их называть, поэтому пришлось быть нетрадиционным. В моей культуре есть обозначения для вещей и мест, точные описания качеств. Я был плох в этом. Я чувствовал себя ужасно, давая им обозначения, будто они вещи, а не люди с настоящими именами, как у меня, но я думал, что если сделать их максимально точными, это всё компенсирует. Я решил, что обозначение Ли-Джи на моём языке будет означать небо. Земля Эрида тряслась, трескалась и извергала лаву, в то время как небо было твёрдой, неизменной вещью. Небо окружало и заземляло нас, охлаждало вентиляционные отверстия и содержало непознаваемые вещи, которые мы не могли ощутить через вибрации земли. Я думал, Ли-Джи был именно таким. Его голос был холодным, в хорошем смысле, тяжёлым и комфортным, как воздух. Его движения были уверенными даже без гравитации. Его сердцебиение было твёрдым, как небо, даже когда я точно напугал его.       Затем была Олеся. Я решил, что её обозначение на моём языке будет означать комету. Я уже скатывался в космические метафоры. Я пробыл в космосе так долго, что уже стал местным. Моя пара потом подшутит надо мной и назовёт меня неоригинальным за то, что я сравниваю космического путешественника с тем, что тоже путешествует по космосу. Я всё равно думал, что это подходит лучше всего. Когда я впервые услышал Олесю, она была на корпусе корабля, движущегося на невероятной орбитальной скорости. Она показала мне два пальца, двойной хвост кометы. У неё был длинный, развевающийся хвост волос, который я не мог хорошо слышать, но который струился, как вода в слабой гравитации. Её сердцебиение было громким, как звуковой удар кометы, входящей в верхние слои атмосферы. Её смех был таким же.       И затем был Грейс. Меня, наверное, меньше всего устраивало его обозначение. Обозначения были недостаточно хороши. Я встретил его первым. Я уже встретил его, когда обозначил, и я назвал его в последнюю очередь, но даже этого времени было недостаточно, чтобы уместить всё в одно слово. Его обозначение на моём языке означает тепло солнца. Моя пара точно припомнит мне это. Ты вращался вокруг одной звезды сотню лет, это как назвать вещь в честь своей собственной руки. Я часто представлял голос своей пары, когда был один, наверное, это признак безумия. Но с этим ничего не поделаешь, и, по крайней мере, это давало мне компанию. В любом случае, за обозначением «солнечное тепло» стояла причина. Когда-то я был так горд и взволнован, что меня приняли в миссию, первым среди нашего народа отправиться к новому солнцу. Я был самым молодым в команде и всю свою жизнь усердно работал, чтобы стать лучшим инженером, каким только мог быть. Моя команда не узнала бы меня сейчас. Потери и десятилетия неудач заморозили меня, как астрофагов. Когда я получил маленькую алюминиевую скульптуру инопланетного существа, приветствующего эридианцев, и услышал модель другой планеты — узнал, что есть другие люди, которые чувствуют то же, что и я, — я осознал это и заплакал. Я почувствовал надежду впервые с тех пор, как заболели мои друзья. Надежду, что это далёкое солнце будет иметь ответы внутри. Я назвал Грейса до того, как узнал, что он учёный, который мне нужен, до того, как он дал мне ответы о судьбе моих друзей. У эридианцев не было концепции такой обнадёживающей удачи, какая была у Ли-Джи. Но теперь она точно была у меня. Инопланетяне заразили меня ею. Грейс наполнил меня ею, вернул тепло моим костям, как великая Эридани.       Теперь, когда у меня был язык для общения с ними, я спросил, что на самом деле означают их солеанские имена. Оказалось, у солеан было несколько имён: обычно одно — происхождения, как у меня, и второе имело значение, данное им родителями, какая-то надежда на их ребёнка. Им понравилось, что моё имя было похоже на их имя происхождения, что из-за этого я тоже звучал как астронавт. Они сказали, что им нравится использовать оба имени, хотя большинство солеан используют данное имя. Имена происхождения — «семейные» — подобные моему, были для них формальными, но использование семейных имён было частью культуры астронавтов. Астронавт — такая большая профессия, что вокруг неё есть культура, потрясающе. Яо было его семейное имя, а Ли-Джи означало, что он должен быть храбрым и героем. Я думал, это было почти пугающе точно, ведь его семья не знала, что ему предстоит спасать Землю, когда давала ему имя. Ли-Джи не согласился с этим и сказал, что он не храбрый, и все накричали на него. Илюхина было её семейное имя, а Олеся относилась к типу среды на Земле — «лес» — заполненному до краёв жизнью. Я думал, это тоже подходит. Она была очень очень живой. Грейс было его семейное имя, а Райланд — данное имя. Его данное имя не содержало надежды на какую-то судьбу или черту, которой он должен обладать, это были два слова — «рожь» и «земля» — соединённые вместе. Он сказал, что рожь — это вид растительной пищи, которую выращивают солеане — они всеядны — и что его культура любит выбирать имена по звучанию, а не по значению. Я вдруг почувствовал себя не так плохо из-за того, что назвал его «солнечным теплом». Еда? Почему его родители так ненавидели его, что дали ему такое отвратительное имя? Рожь-земля — это как если бы меня назвали «мясо-пальцы». Если бы Грейс сказал мне, что единственная причина, по которой он стал астронавтом, заключалась в том, чтобы люди называли его по семейному имени, а не по данному, я бы поверил.       В конце концов мне пришлось признаться, что значили их обозначения на моём языке. Мы часто говорили о солнцах, это была наша общая миссия. Они заметили, что моё слово для солнца звучит похоже на обозначение Грейса на моём языке, и я неохотно объяснил, как я назвал каждого из них и почему. Грейс и Олеся начали течь водой, и я подумал, что сделал что-то ужасно неправильное, я знал, что мои обозначения были плохи, но физическая реакция была слишком сильной. Они очень быстро заверили меня, что это солеанская эмоциональная реакция и что для них это большая честь. Олеся сказала, что обозначение Ли-Джи хорошее, потому что его волосы и глаза были тёмными, как моё небо, я не знал этого. Ли-Джи отметил, что у комет два хвоста и что было две Олеси, а она потекла водой и засмеялась, но я не понял шутки. Олеся сказала, что волосы Грейса того же цвета, что и их звезда, Солнце, и затем она посмеялась над ним. Грейс сказал, что шутки — это часть солеанской культуры.       — Что означать Рокки, вопрос?       Олеся добилась большого прогресса с моим туннелем всего за один цикл, она работала так же быстро, как я, и всего двумя руками. Мне нравилось перемещать мой шар, было весело врезаться в стены. Олеся и Ли-Джи посмотрели друг на друга — я не был уверен, что это значит, солеане, кажется, много общались с помощью глаз — и Грейс заговорил.       — Тооочно. Е-есть одна земная история! О солеанине по имени Рокки, который был боксёром...       — Солеанин, который делать коробки.       — Нет, это человек, который дерётся с другими людьми, но в хорошем смысле. Эм, для развлечения.       — Физическая драка, вопрос? О, мы делать это. Бить друг друга для веселье. Для спорт. — Было ли это разумно для солеан, раз у них не было твёрдых защитных панцирей? Они наверняка бы пострадали.       — Да! Спорт. В любом случае, это долгая история, но Рокки — герой. Он проигрывает большой бой, но всё равно остаётся героем, потому что у него много друзей.       — Хорошо выкрутился, — сказала Олеся.       Грейс возмущённо фыркнул:       — Понятия не имею, о чём ты говоришь.       Я был очень очень очень тронут, что они назвали меня в честь одного из них и что они считают меня героем. Я ещё не был, но, может, стану. В конце концов, теперь у меня были друзья, прямо как у Рокки.       — Ты взял с собой ту штуку-камеру, да? — спросил Грейс. — Я покажу тебе эту историю.       — Показать историю? Истории рассказывать.       — Готовься к своему первому большому фильму, дружище.