Много звёзд на небе

Они вышли за калитку и двинулись по пыльной улице. Солнце уже поднялось и припекало ощутимо, но под березами, обступавшими дорогу, было тенисто и почти прохладно. Максим шел чуть впереди, засунув руки в карманы штанов, и молчал. Илья плелся сзади, поправляя кепку и чувствуя, как нагретый воздух пахнет пылью, полынью и чем-то сладким — не то донником, не то цветущим клевером. Он смотрел в спину Максима и думал. Почему этот парень вообще ему помогает? Вчера починил шпингалет — ладно, тут можно списать на бабушкину просьбу. Потом подобрал у старого пруда, довез до магазина — тоже можно списать на доброту, на соседское участие. Но сегодня? Сегодня он перемахнул через забор, чтобы проверить душ на предмет мухоловки, а потом еще и стоял снаружи, пока Илья мылся. Ждал. Зачем? Извращенец? Эта мысль кольнула Илью где-то под ребрами. Он вспомнил ту самую фразу, брошенную Максимом невзначай и щеки снова начали теплеть. Но тут же он себя одернул: если бы Максим был извращенцем, он бы, наверное, за шторку подглядывал. Или не ушел бы так спокойно, когда бабушка позвала. Или вообще не стал бы помогать — извращенцы, наверное, действуют иначе? Илья не был уверен, он никогда с такими не сталкивался, но что-то подсказывало ему, что Максим точно не из этой категории. Тогда почему? Может, он просто любит быть героем? Местный рыцарь на черном драндулете, спасающий городских дурачков от комаров, мухоловок и собственной глупости. Эта версия была обидной, но правдоподобной. Илья скривился, представив, как Максим вечером рассказывает своей матери по телефону или друзьям, что этот городской опять вляпался, а Максу пришлось его вытаскивать. И все смеются. От этой мысли стало тошно. — Чего молчишь? — вдруг подал голос Максим, не оборачиваясь. — А чего говорить? — буркнул Илья. — Ну мало ли. О погоде. О видах. Ты ж вроде первый раз за семь лет здесь. Может, тебе интересно. Илья хмыкнул. Интересно. Ему было интересно другое. — Слушай, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, — а почему ты меня городским называешь? Максим чуть повернул голову, показав ухо и часть щеки. — А что, нельзя? — У меня имя есть. — Я знаю, — Максим пожал плечами, не оборачиваясь. — Илюша. Или Илья. Баба Вера тебя по-разному называет. — Ну так называй по имени. А городской это как-то... грубо? — Илья пожал плечами, больше для себя, потому что Максим на него всё равно не смотрел. Но тот вдруг остановился. Не резко, просто перестал идти и обернулся. Илья чуть не врезался в него и тормознул в полушаге. Между их лицами оказалось сантиметров тридцать, не больше. Максим смотрел прямо на него, не прерывая зрительного контакта, глаза в глаза. — Грубо? — переспросил он. — А по-моему, нормально. Ты ж городской. Это не оскорбление. Просто факт. — Звучит как оскорбление, — уперся Илья. — Как будто я тебе не ровня. Максим моргнул. Потом уголки его губ чуть дернулись — не в улыбке, а скорее в задумчивости. — А ты хочешь быть ровней? Вопрос застал Илью врасплох. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Я... При чем тут это? — Ну ты сказал — «не ровня». Вот я и спрашиваю: тебе важно быть со мной на равных? Ты же меня вчера даже не знал. А сегодня уже требуешь, чтобы я тебя по имени называл. Илья почувствовал, как земля под ногами становится зыбкой. Он действительно не знал, что ответить. Быть с человеком на равных это базовый этикет, вежливость, да как хотите называйте. Но Макс говорил так, будто Илья вовсе не был живым человеком в его глазах. Так, симпатичная проблема. — Просто... вежливость, — выдавил он. — Понял, — Максим кивнул. — Ладно. Он развернулся и пошел дальше, как ни в чем не бывало. Илья засеменил следом, чувствуя, что разговор не закончен, но не зная, как его продолжить. — И про красивую задницу, — вдруг добавил Максим через плечо, — это тоже был факт. Не оскорбление. Илья аж замер на секунду, споткнувшись о корень. — Ты!.. — выдохнул он, догоняя. — Ты можешь хоть раз нормально сказать что-то?! — Я нормально сказал, — отозвался Максим, и в его голосе наконец прорезалась та самая ленивая, довольная усмешка. — Ты сам спросил. — Я не спрашивал про задницу! — Ну прости. В следующий раз буду молчать. — Да уж пожалуйста! — Хорошо. В следующий раз, когда ты голый выбежишь из душа, я просто отвернусь и продолжу работать. — Я не собираюсь больше голый выбегать из душа! — А кто вчера говорил, что не будет орать? — Максим покосился на него. — Тоже ты. Илья застонал и замолчал. Аргументы кончились. Они прошли еще немного в тишине. Дорога свернула к речке, и между деревьями показалась серебристая полоса воды. Пахнуло речной свежестью, илом, и, скорее всего, мятой. Где-то вдалеке кричали мальчишки — видимо, купались. — Илюша, — вдруг сказал Максим, пробуя имя на вкус. — Так лучше? Илья споткнулся во второй раз. — Да, — сказал он, чувствуя, как уши предательски теплеют. — Так лучше. — Хорошо, — Максим кивнул и замолчал. Они вышли на берег реки — неширокой, спокойной, с заросшими ивами берегами и старыми деревянными мостками, уходящими в воду. Максим остановился у самой кромки, сунул руки в карманы и глубоко вдохнул, глядя на воду. Илья остановился рядом, чуть поодаль, и тоже посмотрел на реку. Течение было спокойным, наверное потому, что здесь река разливалась шире. На воде плясали лучики света, создавая своим сверканием какие-то абстрактные фигуры. И Илья даже немного залип. Вот там, чуть подальше от пирса, показался хвост какой-то рыбы. Вода пошла кругами, а речной обитатель скрылся в ту же секунду. Ветер трепал выбившуюся из-под кепки чёлку и волосы смешно щекотали лоб. Мысли в голове путались. Он хотел еще что-то спросить — про комплимент, про то, почему Максим вообще с ним возится, про то, зачем стоял у душа, — но не решался. Потому что каждый раз, когда он открывал рот, Максим отвечал что-то такое, от чего земля уходила из-под ног. — Тут хорошо, — сказал Максим, не оборачиваясь. — Я в детстве сюда каждый день бегал. Рыбу ловил, купался. Сейчас реже получается. — А почему? — спросил Илья. — Дел много. Хозяйство. Летом всегда так. Он замолчал, и Илья почувствовал, что эта тишина совсем не неловкая. Она была... удобной. Как старые кроссовки, которые жмут ровно там, где надо. Он стоял на берегу, вдыхал речной воздух и думал о том, что «Илюша» из уст Максима прозвучало совсем не так, как от бабушки. Совсем не так. Илья постарался взять себя в руки. Ну назвал и назвал. Илюша. Бабушка называет, мама в детстве называла, одноклассники иногда подкалывали. Подумаешь. Не в первый раз. Но этот голос. Эта легкая хрипотца. Эта спокойная, уверенная манера растягивать гласные — «И-илю-ю-юша», — будто пробуя слово на вкус. И то, что Максим сказал это без тени насмешки, без подкола, без бабушкиной умильной интонации. Сказал — и пошел дальше, как ни в чем не бывало, засунув руки в карманы и глядя на реку. А Илья стоял как вкопанный, чувствуя, как под ложечкой что-то екнуло и провалилось. — Ты идешь? — бросил Максим через плечо, не оборачиваясь. — Иду, — выдавил Илья. Он догнал его, стараясь дышать ровно и не подавать виду. Но когда Максим снова заговорил, показывая рукой на старую иву, склонившуюся над водой, Илья почти не слушал. Он смотрел на его руку — на тонкое запястье, обвитое тонкими синими венами, на длинные пальцы, на свежую царапину, оставшуюся после прыжка через забор, — и думал о том, что, наверное, перегрелся. Или это нервное. Или он просто мало спал. Или всё вместе. — Вот там, за ивой, обычно клюет лещ, — говорил Максим. — Если хочешь, можно как-нибудь с удочками сходить. Ты рыбачил когда-нибудь? Илья хотел ответить «нет», но Максим вдруг повернулся к нему, и их взгляды встретились. — Илюша? — Что? — дернулся Илья, чувствуя, как краска заливает щеки. — Рыбачил когда-нибудь? — терпеливо повторил Максим, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. Он явно заметил, как Илья реагирует на свое имя, но — вот что странно — не стал комментировать. Просто смотрел и ждал ответа. — Нет. Никогда, — отрезал Илья чуть резче, чем хотелось бы. — Ну вот, еще один пробел в твоем образовании, — Максим хмыкнул и отвернулся. — Ладно, покажу дальше. Пошли, тут еще родник есть. Вода ледяная, зубы сводит, но вкусная — как в сказках, наверное. Они двинулись вдоль берега по узкой тропке, протоптанной местными пацанами. Ветки ив свисали до самой воды, и приходилось то и дело отводить их рукой. Максим шел первым и делал это автоматически — отгибал ветку, придерживал, пропуская Илью, и отпускал только тогда, когда тот проходил. Илья каждый раз нырял под его руку, как под арку, и каждый раз чувствовал, как по спине бегут мурашки от этой почти невесомой, но неожиданной заботы. — Осторожно, тут корень, — бросил Максим через плечо. — Не споткнись, Илюш. Илья споткнулся. На ровном месте. От уменьшительно-ласкательной формы своего имени. От короткого, обрубленного, брошенного вскользь слова, которое прозвучало до абсурда интимно в лесной тишине. Он запнулся о корень, взмахнул руками, и Максим — не оборачиваясь, просто выбросив руку назад — перехватил его за локоть. — Я ж сказал — осторожно, — произнес он, и в голосе его не было смеха. Только какая-то усталая, привычная забота. — Я... да, спасибо, — пробормотал Илья, выдергивая локоть из чужих пальцев быстрее, чем нужно. — Ты какой-то нервный сегодня, — заметил Максим, возобновляя движение. — Все еще из-за мухоловки? — Нет, — буркнул Илья, потирая локоть. — Просто... не выспался. — А, ну да. С непривычки. У нас тут тишина, воздух чистый, петухи орут в пять утра. Я понимаю, почему ты не выспался. Они вышли к роднику — небольшому углублению в склоне, обложенному камнями. Вода сочилась из-под замшелого валуна и стекала в крошечное озерцо, прозрачное до самого дна. Максим присел на корточки, зачерпнул воду горстью и сделал несколько глотков. — Будешь? — предложил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. Илья замялся. Пить из лужи, пусть даже самой кристально чистой и родниковой, было как-то... негигиенично. — Спасибо, я не хочу, — сказал он. — Брезгуешь? — уточнил Максим без осуждения. — Осторожничаю. — Ну дело твое, — Максим поднялся и вдруг, шагнув к Илье, протянул руку. — На, тут просто подыши. Вода ледяная, аж в висках ломит. Освежает. Илья не понял, что Максим имел в виду, пока не ощутил на своей щеке холодные, мокрые пальцы. Максим провел ими по его скуле — легко, почти невесомо, оставляя влажную дорожку. Илья замер. Дыхание перехватило где-то в горле. — Вот, — сказал Максим, отдергивая руку. — Теперь будешь знать, какая она холодная. Родниковая. Илья стоял столбом, чувствуя, как капля воды стекает по щеке к подбородку. Место, где Максим коснулся его кожи, горело. «Перегрелся», — мысленно повторил он себе. — «Точно перегрелся. Солнце напекло. Или это нервное». — Ладно, — Максим уже развернулся и двинулся обратно к тропе. — Пойдем дальше. Они прошли еще немного — через березовую рощу, мимо заброшенного колодца, по узкому мостку через ручей. Максим продолжал экскурсию: показывал, где лучше всего собирать землянику в июле, где водятся бобры, где прошлым летом он нашел старый немецкий шлем времен войны. Илья слушал вполуха, кивал невпопад и ругал себя последними словами. Что с ним такое? Почему его так кроет от каждого слова Макса, брошенного невпопад? Почему этот простой деревенский парень с перепачканными в земле руками и вечной полуулыбкой вызывает у него дрожь в коленях и сумбур в голове? Это не могло быть... ну, тем самым. Илья не засматривался на парней. Никогда. У него была девушка в школе — ну, почти. Те отношения в восьмом классе, когда они пару раз держались за ручки в школе и один раз сходили в кино, были лишь подобием настоящих чувств. Тем более та девочка через неделю бросила его и ушла к девятикласснику. Он смотрел фильмы, где красивые актрисы томно вздыхали, и ему это нравилось. Он не думал о парнях «в эту сторону». Не смотрел на них. Не прислушивался к их голосу. Не отмечал, какие у них ключицы и как двигаются лопатки под футболкой. «Блин, — осознал он вдруг, поймав себя на том, что опять пялится на спину Максима. — Я же сейчас именно это и делаю. Отмечаю лопатки. И ключицы. И как он хмурится, когда ветка задевает его по лицу. И как он говорит. Блять». — Ты чего там плетешься? — Максим обернулся и посмотрел на него. — Устал? — Нет, — соврал Илья. — Нормально. — Может, вернемся? А то ты бледный какой-то. Или, наоборот, красный. Не поймешь. — Нормально, — повторил Илья, мечтая провалиться сквозь землю. Максим еще пару секунд посмотрел на него — пристально, изучающе, — потом пожал плечами и пошел дальше. — Ладно. Тут еще одно место есть, красивое. Там старый мост, видно всю деревню. Хочу тебе показать. Илья кивнул и поплелся следом, думая только об одном: как пережить остаток экскурсии и не выдать себя с головой. Потому что он уже начал подозревать, что дело не в перегреве. И не в недосыпе. И не в мухоловке. Дело было в Максиме. В его голосе. В его руках. В том, как он называл его Илюшей — так, будто имел на это право. А это пугало сильнее всего. Экскурсия подходила к концу. Они обошли почти всю округу — Илья увидел и старый мост, откуда действительно открывался потрясающий вид на деревню, и бобровую плотину, и даже ту самую земляничную поляну, где, по словам Максима, через пару недель ягод будет «хоть косой коси». Он честно старался запоминать дорогу и кивать в нужных местах, но мысли его бродили далеко. Точнее, бродили они совсем близко — метрах в полутора перед ним, где шел Максим, засунув большие пальцы в карманы штанов. Он шел легко, размашисто, и волосы его так смешно подпрыгивали в такт шагам, что Илья невольно засмотрелся. И в очередной раз он поймал себя на том, что смотрит на этот затылок, на завитки волос над воротником футболки, на то, как блестит на солнце легкая испарина на загорелой шее. Снова одернул себя, чувствуя, как внутри все сжимается от какого-то нового, незнакомого беспокойства. — Ну что, — Максим остановился на перекрестке двух троп, — последний пункт нашей экскурсии. Вон там, за теми соснами, уже Полевая. Скоро будем дома. — Хорошо, — отозвался Илья, не зная, рад он этому или нет. С одной стороны, ноги гудели, кепка промокла от пота, хотелось пить. С другой — когда они разойдутся по домам, странное, тревожное ощущение внутри наверняка утихнет, но вместе с ним уйдет и что-то другое, чему он не мог дать названия. — Только вот что, Илюша, — Максим вдруг повернулся к нему лицом, и в его глазах мелькнуло что-то, что Илья не смог расшифровать. — У меня к тебе дело. — Какое дело? — насторожился Илья. — Ты мне должен. Илья моргнул. — Что?! — Ну смотри, — Максим начал загибать пальцы, и в этом жесте было что-то настолько деревенское, хозяйское, что Илья чуть не застонал. — С утра ты меня отвлек от грядок. Я их окучивал. Потом ты позвал меня спасать тебя от мухоловки. Я пошел. Потом баба Вера попросила меня показать тебе окрестности. Я показал. А грядки так и стоят неокученными. А к вечеру, если их не закончить, жук пойдет. И тогда картошки не будет. И баба Вера, между прочим, тоже без картошки останется. Мы с ней в прошлом году вместе сажали. Так что ты теперь мне поможешь. Илья открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты... серьезно? — выдавил он. — Абсолютно, — кивнул Максим без тени улыбки. — У меня там еще четыре грядки. Один я бы до обеда управился. С тобой — за час закончим. Ты же не против помочь? — в его голосе прорезалась та самая, знакомая уже интонация — не насмешка, но что-то очень близкое к ней. Вызов. Илья почувствовал, как внутри у него что-то падает. Не проваливается — именно падает, как камень в глубокий колодец, и эха не слышно. Огород. Грядки. Земля под ногтями. Жук, который пойдет на картошку. Он, Илья Осипов, киберспортсмен, человек, чьи руки заточены под клавиатуру и мышь, должен будет ковыряться в земле. На соседском огороде. Под руководством Максима Лукина. И ведь не откажешься. Не соскочишь. Потому что Максим прав. Вот что было самое ужасное. Он был абсолютно, стопроцентно прав. Из-за Ильи он потратил утро. Из-за Ильи он бросил работу. Из-за Ильи теперь придется наверстывать. Илья ненавидел быть должным, ненавидел изворачиваться, юлить, придумывать оправдания. Гордость не позволяла. Лучше уж отмучиться час на грядках, чем потом чувствовать себя сволочью. — Ладно, — сказал он сквозь зубы, и это «ладно» далось ему с трудом. — Помогу. Час, ты сказал? — Час, — подтвердил Максим, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Молодец, Илюш. Не ожидал, что так быстро согласишься. — А что мне, бегать от тебя? — буркнул Илья. — Ты все равно догонишь. — Догоню, — легко согласился Максим. Илья закатил глаза, но промолчал. Так самодовольно это звучало в исполнении Макса. До Полевой они дошли быстро. Илья всю дорогу прокручивал в голове предстоящую пытку. Огород. У него не было ни малейшего представления о том, как окучивают грядки. Тяпка? Лопата? Он даже названий этих всех инструментов толком не знал. Ему придется изображать из себя работягу, а Максим будет стоять рядом и смотреть. И, не дай бог, снова начнет давать советы своим спокойным, чуть насмешливым голосом. Или того хуже — начнет хвалить. «Молодец, Илюша». От одной мысли об этом у Ильи сводило живот. Калитка бабушкиного дома показалась впереди, но Максим не остановился. — Ты пока переоденься, — бросил он через плечо. — Футболка у тебя хорошая, нечего ее в земле пачкать. И обувь какую-нибудь старую найди. У бабы Веры в сарае, кажется, были сапоги. — Сапоги? — ужаснулся Илья. — В июне? — Ну смотри сам, — Максим пожал плечами. — Можешь в кроссовках. Они у тебя и так уже после вчерашнего грязные. Но если жук пойдет, то имей в виду: он кусается. Не как комар, но все равно неприятно. Илья сглотнул. Жук. Кусается. Комары. Мухоловки. Эта деревня решила его добить. — Я сейчас, — буркнул он и нырнул в бабушкину калитку. В доме было прохладно и пахло тестом — бабушка затеяла пироги. Она высунулась из кухни, увидела Илью и всплеснула руками: — Ой, Илюша, ты как раз к обеду! А где Максимка? — У себя. Я... я к нему пойду. На огород. Помогать, — выдавил Илья, чувствуя, как от этих слов у него сводит скулы. Бабушка замерла на секунду, а потом ее лицо озарилось такой радостью, что Илье стало почти стыдно. — Помогать? Илюш, да ты что! Вот это правильно! Вот это по-соседски! — она засуетилась, вытирая руки о фартук. — Ты переоденься, переоденься! В комоде мамины старые бриджи лежат, они тебе как раз будут. И рубашку возьми, старенькую, с длинным рукавом, чтобы не обгореть. Кепку не снимай! И воды с собой возьмите, а то напечет! — Ба, я на час всего, — попытался урезонить ее Илья. — За час на солнце знаешь как напекает! — отрезала бабушка. — Все, иди, я тебе сейчас бутылку воды налью. Через десять минут Илья стоял на крыльце, облаченный в выцветшие бриджи, старую рубашку, которая была ему великовата, кепку и кроссовки. В руке он держал бутылку с водой, а в душе́ — глубокое, экзистенциальное отчаяние. Он поплелся к калитке Максимова дома, которую раньше видел только издалека, и толкнул ее. Калитка скрипнула. Двор был похож на бабушкин, только больше. Дом кирпичный, только без оконных наличников, обычные подоконники, те же яблони, та же поленница у сарая. Но огород был огромным — соток двадцать может, прикинул Илья, хотя в сотках он разбирался очень плохо. Картофельные гряды уходили вдаль, перемежаясь полосками моркови, лука, свеклы и какой-то неопознанной зелени. В дальнем углу стояла теплица. Максим ждал его у самой границы огорода, держа в руках две тяпки. Одну из них он протянул Илье. — Держи. Это тебе. Илья взял тяпку, чувствуя, как деревянный черенок ложится в ладонь — непривычно, грубо, чуждо. — Я... никогда этим не занимался, — признался он, решив, что лучше сразу обозначить свою беспомощность, чем потом опозориться еще сильнее. — Я догадался, — кивнул Максим. — Ничего сложного. Смотри. Он шагнул к ближайшей грядке, поправил рукава футболки, открывая загорелые руки, и начал показывать. Его движения были плавными, скупыми, отработанными. Тяпка входила в землю под нужным углом, поднимала горку рыхлой почвы и приваливала ее к стеблям картофеля. Корни оставались прикрытыми, сорняки подрезанными. — Главное — не руби сплеча, — говорил Максим, не прекращая работы. — Тяпка острая, если засадишь глубоко, повредишь клубни. И не торопись, тут скорость не главное. Главное — равномерно. Понял? — Понял, — соврал Илья. — Ну давай. Начинай с того края. Я пойду с этого. Встретимся посередине. Илья вздохнул и пошел к своему краю грядки. Он чувствовал себя гладиатором, выходящим на арену, только вместо меча у него была тяпка, а вместо льва — бескрайнее море сорняков. Он замахнулся, ударил, и тяпка вошла в землю не под тем углом, вырвав вместо сорняка здоровый куст картошки. — Блин! — вырвалось у него. Максим поднял голову, посмотрел на пострадавший куст, потом на Илью. — Ничего, — сказал он спокойно. — Он все равно слабый был. Давай дальше. Илья стиснул зубы и продолжил. Второй удар — чуть лучше. Третий — почти нормально. К десятому он уже вошел в ритм, хотя спина начала ныть, а ладони — натираться о черенок. Солнце пекло, несмотря на кепку, пот заливал глаза, и он то и дело вытирал лоб рукавом. Они работали молча, каждый на своем конце грядки. Илья слышал только ритмичное шкрябанье тяпок, стрекот кузнечиков и свое собственное дыхание. И где-то вдалеке — ровное, спокойное дыхание Максима, который работал вдвое быстрее, но не подавал виду, что ждет отстающего. Когда они встретились посередине грядки, Илья выпрямился и охнул — спина затекла. Максим оглядел его работу, кивнул и сказал: — Для первого раза неплохо. Илья не нашелся что ответить. Он просто стоял, тяжело дыша, с натертыми ладонями и ноющей спиной, и чувствовал, как внутри, помимо усталости, поднимается странное, забытое чувство удовлетворения. Он сделал что-то настоящее. Что-то, что можно потрогать руками. Не виртуальный фра, не рейтинговые очки — настоящую грядку с живыми растениями. — Еще три, — напомнил Максим, и удовлетворение Ильи тут же испарилось. — Три?! — простонал он. — Три, — подтвердил Максим. — Не боись, эти короче. Справимся за полчаса. И они справились. Через полчаса — или около того, Илья не засекал — последняя грядка была окучена. Он воткнул тяпку в землю и согнулся пополам, уперев руки в колени. Футболка прилипла к спине, лицо горело, ладони саднило, но внутри — вот странно — было хорошо. — Жить будешь, — подытожил Максим, забирая у него тяпку и прислоняя ее к забору. — Пойдем, водички попьем. Они уселись на скамейку под яблоней в тени. Максим протянул Илье его бутылку, а сам приложился к своей. Пили молча. Ветер тихо шелестел листьями, и где-то далеко гудел трактор — тот самый, про который Даня писал. Илья вспомнил его дурацкие советы и неожиданно для себя хмыкнул. — Чего ты? — спросил Максим. — Да так. Друга вспомнил. Он мне перед отъездом советовал трактористов остерегаться. — Трактористов? — Максим приподнял бровь. — Почему? — Ну, есть такая шутка дурацкая... Максим сделал ещё глоток, а потом чуть улыбнулся и посмотрел на Илью. — Твой друг вообще деревню когда-нибудь видел? — Он из Москвы не выезжал ни разу, — признался Илья. — Вот оно что. Ну, передай ему, что трактористы у нас нормальные. Дядь Петя, который на тракторе, вообще мухи не обидит. — Передам, — пообещал Илья. Они еще немного посидели в тишине, и Илья вдруг понял, что впервые за день чувствует себя... нормально. Не краснеет. Не дергается. Не пытается понять, что происходит. Просто сидит под яблоней с чужим человеком, пьет воду и молчит. — Спасибо, что помог, — сказал вдруг Максим, и голос его прозвучал серьезно. — Сам бы я до обеда тут возился. А так — свободен. — Это я должен тебе спасибо говорить, — буркнул Илья. — Ты со мной все утро провозился. — Ну так то ж не в тягость, — Максим пожал плечами и встал, потягиваясь. — Ладно, беги домой, а то баб Вера там, небось, пирогами весь стол заставила. И про тебя забыла, бедного. Илья тоже поднялся, разминая затекшие ноги. Конечности дрожали от непривычки, и он стойчески старался сдерживать эту дрожь. — А ты? — спросил он. — А я еще кое-что по хозяйству сделаю. Увидимся вечером, наверное. — Увидимся, — сказал Илья и пошел к калитке. Уже у самого выхода он обернулся. Максим стоял под яблоней, глядя ему вслед, и на его лице была та самая загадочная полуулыбка. — Илюш, — позвал он, когда Илья взялся за щеколду. — Что? — Ты это... заходи. У меня там ещё теплица не полота. Илья не нашелся что ответить. Он просто дернул калитку и вышел, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться где-то в горле. Как Максим умудряется говорить такие обыденные вещи и смущать Илью? Пиздец.