Много звёзд на небе

Илья вошел в дом, стараясь ступать как можно тише. Хотя как только он открыл калитку, к нему с лаем бросился Персик, и Илья готов поклясться — бабушка уже поняла, что внук вернулся и сейчас начнет расспрашивать его. А самому Илье сейчас нужно было время. Нужно было умыться, переодеться и хоть немного прийти в себя, прежде чем бабушка начнет допрос. Она, как предчувствуя неохоту Ильи вести светские беседы, в этот же момент выглянула из кухни. — Ой, Илюшка, ну ты даешь! — она всплеснула руками, оглядев его с ног до головы. — Ты посмотри на себя! На коленях земля, рубашка хоть выжимай! И ладони-то, ладони — как у настоящего работяги! Илья бросил взгляд на свои руки. Они действительно покраснели, и на больших пальцах уже намечались небольшие бугорки. Он сжал и разжал кулаки, чувствуя тупую, ноющую боль — без причины, просто будто бы хотел убедиться, что это действительно его руки. Убедился и ужаснулся. — Ничего страшного, ба, — пробормотал он, хотя внутри чувствовал, что если разговор продолжится, если бабушка продолжит подмечать изменения в нём, то ответы станут всё более истеричными. — Я сейчас схожу умоюсь. Илья сказал это с какой-то грустью. Хотелось просто уйти в свои мысли, чтобы никто ничего ему не говорил. Чтобы он просто умылся, обчистил себя от этой грязи. Парадокс. Ничего такого в работе руками не было — просто Илья чувствовал, что в словах бабушки сквозит что-то неправильное. Он же не Максим? Зачем ему быть «как настоящий работяга»? Он хочет быть настоящим Ильёй и точка. Хочет... Поток его мыслей прервал голос старушки: — А я тебе пока обед соберу, — она уже упорхнула обратно на кухню. — Иди, иди, мойся. Я тут такого наготовила — пальчики оближешь! Илья вздохнул и поплелся в свою комнату за полотенцем. Мысль о том, что снова придется идти в уличный душ, вызывала глухое раздражение. Эта деревянная коробка, эти пауки по углам, эти щели, из которых дует, ощущение незащищенности... Поэтому пришлось попрощаться с душем сегодня. Помоется как-то завтра, что-то придумает. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руках полотенце, и думал. Вернее, пытался не думать. Но мысли, как назойливые мухи, кружились вокруг одного и того же. Максим. Он не хотел думать о Максиме! Сегодня с ним что-то случилось, может работа так негативно повлияла на работу мозга, может ещё что, но сами мысли о Максиме приводили его в бешенство. Он не страдал ПМС — упаси Господь, — но чувствовал, что просто хочет истерить и всё тут. Бывают такие моменты, когда люди, до этого не раздражающие — ведь сам Максим не вызывал в нем негативных эмоций, наоборот, в последнее время он вызвал сплошь позитивные, — бесят до белых точек перед глазами. Максим помог ему вчера. Максим стоял у душа, пока он мылся. Максим провел для него экскурсию, хотя его ждали грядки. Максим сказал, что у него красивая задница, и теперь называет его Илюшей. Максим смеялся над его глупостями — смеялся по-настоящему, без злости, запрокинув голову, и от этого смеха у Ильи внутри что-то сжималось. Что он вообще чувствует к этому парню? Злость? Да, определенно. Максим бесил его. Бесил своей спокойной уверенностью, своей привычкой всегда оказываться правым, своей манерой смотреть — пристально, изучающе, будто он видит Илью насквозь. Бесил тем, что бабушка его обожает. Бесил тем, что он везде успевает: и грядки окучить, и соседскому внуку экскурсию устроить. Но злость была не единственным чувством. Илья честно пытался разобраться в себе, но получалось плохо. Там, под злостью, было что-то еще — липкое, неоформленное, чему он боялся дать название. Он вспомнил, как сидел на мотоцикле, прижавшись щекой к спине Максима. Как чувствовал его дыхание — ровное, глубокое. Как его ладони лежали на чужом животе, ощущая каждое движение мышц. Как Максим провел мокрыми пальцами по его щеке у родника... Илья тряхнул головой, отгоняя наваждение. Нет. Нет, нет, нет. Он не гей. Он просто... перегрелся. Максим определенно вызывает в нём чувство какого-то непонятка. Ну зачем же он это делает? И если по Илье, как в зеркало гляди, видно, что он смущён, что поступки Максима выводят его из равновесия, что ему нужно хоть какое-то объяснение происходящего, то Макс какая-то непробиваемая глыба. На всё у него одна эмоция — глупая полуулыбка и смешки. Да, без злости, да, без насмешки, но ситуацию их лояльность понятней не делала. Он заставил себя пойти на улицу к умывальнику. Обмыл лицо и кое-как смыл пот с подмышек. Было неудобно, потому что умывальник оказался низеньким, приходилось дергать за верёвочку, чтобы вода текла, но через десять минут уже сидел за столом, где бабушка выставила целый пир: борщ со сметаной, вареники с картошкой, пирожки с капустой и яйцом. — Ешь, Илюша, — командовала она, пододвигая к нему то одну тарелку, то другую. — Ты ж вон сколько работал! На свежем воздухе! Это тебе не за компьютером сидеть. — Ага, — кивал Илья, поглощая борщ. — На свежем воздухе. — И Максимка молодец, что тебя пристроил к делу, — продолжала бабушка, присаживаясь напротив с чашкой чая. — А то приехал — бледный, тощий, в телефоне своем хоронишься. А теперь вон — румянец появился! И глазоньки блестят! Илья поперхнулся. — Ба, ты преувеличиваешь. Я просто устал. — Устал — это хорошо! Это здоровый сон будет! — бабушка просияла и вдруг, понизив голос, добавила: — А Максимка-то какой парень золотой, а? Я ж тебе говорила. И тебя вон и утром помог, и экскурсию провел, и к делу приставил. Другой бы отмахнулся — городской, мол, что с него взять. А он нет. Он в тебе человека увидел. Илья промолчал, уткнувшись в тарелку. «В тебе человека увидел». Интересно, какого именно человека? Того, который голый орет на весь двор? Того, который боится мухоловок и теряется там, где потеряться невозможно? Того, который даже тряпку в руках ровно держать не умеет? — А ты чего молчишь? — не унималась бабушка. — А чего говорить? — Илья пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Нормальный парень. Помогает всем. — Вот и я о том! — бабушка удовлетворенно кивнула. — Ты с ним дружи. Он тебя плохому не научит. Илья снова промолчал. Дружить. С Максимом. Который смотрит на него своими голубыми глазами и говорит такие простые вещи, от которых у Ильи парадоксально колени трясутся. Который называет его Илюшей так, будто имеет на это право. Который предложил заходить еще — окучивать теплицу. Теплица. Вот уж куда он точно не пойдет. Ни за что. Даже если Максим лично придет и попросит. Даже если бабушка будет настаивать. Даже если... Хотя, если честно, если Максим придет и попросит — небрежно, но вместе с этим очень искренне, как он умеет, — Илья, наверное, пойдет. Но только потому, что неудобно отказать. Не потому, что ему хочется. Ему не хочется. Совсем. После обеда Илья помог бабушке убрать со стола и пошел к себе. Он рухнул на кровать, чувствуя, как гудят ноги и ноет спина. Мышцы, отвыкшие от физической работы, протестовали. Хотя, почему отвыкшие? Он никогда, помнится, не трудился настолько, чтобы потом ломило всё тело. Ну разве что ещё в школе, на физкультуре. Отогнав лишние мысли, он закрыл глаза и всё-таки попытался ни о чем не думать. Не получилось. Мысли снова вернулись к Максиму. К его рукам, к его голосу, к тому, как он сказал, что они наверное увидятся вечером. Это «наверное» звучало так, будто он не был уверен, хочет ли Илья его видеть. Или будто он сам не был уверен, хочет ли видеть Илью. А еще Илья вспомнил другое. Там, на экскурсии, когда он в очередной раз ныл про деревенскую жизнь, про отсутствие удобств, про этот чертов уличный душ, Максим вдруг сказал: — Не у всех так. У меня, например, ванная в доме. Отец, когда приезжал, сделал. Мать попросила. Илья тогда пропустил это мимо ушей — они как раз вышли к бобровой плотине, и он отвлекся. Но сейчас, лежа на скрипучей кровати и глядя в потолок, он прокручивал эту фразу снова и снова. Ванная. В доме. У Максима. Есть ванная. Не какая-то деревянная коробка с пауками. Не бочка на крыше, которая нагревается только к полудню. Не щели, из которых дует. А нормальная, цивилизованная ванная. С краном. С горячей водой. Может, даже с душевой кабиной. Илья застонал и перевернулся на живот. Почему? Почему у этого деревенского парня есть ванная, а у него — только чертов уличный душ? Чем он заслужил эту пытку? Он что, плохой внук? Он мало помогал? Хотя нет, он вообще не помогал. Он приехал только вчера. Но все равно — это было несправедливо. Где-то там, через сетку рабицу, стоит теплый, уютный дом, в котором есть ванная. А он, Илья, вынужден мыться практически под открытым небом, рискуя каждую минуту встретиться с мухоловкой или ещё каким незванным наблюдателем. Он представил себе эту ванную. Наверняка она маленькая, но аккуратная. Плитка, может быть, старая, но чистая. Полотенца висят на крючках. Мыло лежит в мыльнице. И горячая вода льется из крана. Горячая. Вода. Илья поймал себя на том, что готов продать душу за то, чтобы оказаться в этой ванной. Не потому что это ванная Максима. Нет. Просто потому что это ванная. С горячей водой. Без пауков. Без мухоловок. Без щелей, из которых дует. Максим тут ни при чем. Абсолютно ни при чем. «Ты просто хочешь помыться по-человечески», сказал он сам себе, и от звука собственного голоса, пускай только в голове, стало немного легче. «Это нормально. Это не имеет к Максиму никакого отношения». Но даже произнося это, он понимал, что лукавит. Потому что если бы ванная была у кого-то другого — у бабы Зины через дорогу или у незнакомого мужика тракториста, — он бы ни за что не стал мечтать о ней так отчаянно. Он бы просто вздохнул и продолжил мыться в уличном душе. А тут... Тут он представлял не просто ванную. Он представлял, как Максим говорит: «Да заходи, мойся, чего ты мучаешься». Представлял, как заходит в чужой дом, снимает обувь, проходит по коридору. Как Максим показывает ему, где что лежит, и уходит, оставляя его одного. И он стоит в этой ванной — горячей, парной, чистой — и чувствует себя... Нет. Он не будет об этом думать. Потому что даже если Максим предложит — а он не предложит, потому что они видели друг друга всего ничего, — Илья не согласится. Это было бы... стыдно. Навязываться к незнакомому человеку. Просить пустить его в ванную. Как маленький. Нет уж. Он будет мыться в уличном душе. С пауками. С мухоловками. С ветром, который задувает в щели. Будет закаляться. И может, к концу лета станет настоящим деревенским парнем. С мозолями на руках и отсутствием страха перед насекомыми. Не дай боже. Хотя, кого он обманывает? К концу лета Илья либо сойдет с ума, либо... Либо что? Либо Максим Лукин перестанет быть незнакомым человеком. Станет кем-то, у кого можно попросить горячей воды. Кем-то, кому можно позвонить вечером и сказать: «Слушай, я тут мимо проходил, можно я у тебя помоюсь?». Кем-то, кто не будет смеяться над его страхами — или будет, но так, что это не обидно. Хотя, сейчас тоже вроде не то чтобы прям обидно. Илья перевернулся на спину и уставился в потолок. — Ты дурак, — сказал он сам себе. — Полный дурак. В последнее время слишком часто Илья застаёт себя во время разговоров с самим собой. Он не шизофреник же какой-то? Мысли в слух, всё такое, это норма вроде. Но раньше такого не было. Может мыслей стало настолько много, что он начал выплескивать их в монологах? Через пол часа внутренних терзаний, когда мысли стали слишко пугающими, слишком честными, Илья всё-таки взял телефон, чтобы написать Дане. Но что он напишет? «Привет, я тут, кажется, залип на деревенского парня, который называет меня Илюшей и говорит, что у меня красивая задница»? Нет. Даня этого не поймет. Даня начнет шутить. Или еще хуже — спросит что-то такое, на что Илья сам пока не знает ответа, что-то до жути неловкое. Он отложил телефон и закрыл глаза. За окном стрекотали кузнечики. Где-то далеко лаяла собака. Солнце клонилось к вечеру, и в комнате становилось золотисто-оранжево. Илья лежал и думал о том, что завтра снова увидит Максима. И эта мысль пугала его и радовала одновременно. А это, наверное, и было самым страшным. *** Утро нового дня началось для Ильи с твердого, как кремень, решения. Он проснулся рано — петух опять сделал свое черное дело, — полежал немного, глядя в потолок и слушая, как бабушка гремит посудой на кухне, а потом сел на кровати и сказал сам себе, что хватит. Хватит бояться. Хватит орать посреди двора. Хватит быть посмешищем для всей деревни и лично для Максима Лукина. Он взрослый человек. Он справится. Он объявит войну. За завтраком бабушка заметила, что внук какой-то необычно сосредоточенный — не ковыряется в телефоне, а молча ест кашу и смотрит в одну точку. — Ты чего такой серьезный, Илюш? — спросила она, пододвигая к нему блюдце с клубничным вареньем. — Думаю, ба, — ответил он загадочно. — У тебя случайно нет дихлофоса? Или чего-то такого? Бабушка замерла с ложкой в руке. — Дихлофоса? А зачем тебе? — Надо, — коротко ответил Илья. — Вредителей вывести. Бабушка помолчала, явно сопоставляя факты, а потом понимающе кивнула и вышла в сени. Вернулась она с баллончиком — старым, советского еще вида, с выцветшей этикеткой и металлической крышечкой. — Вот, от тараканов когда-то брала, да не пригодился. Только ты осторожно с ним, Илюш. Он ядовитый. И не дыши, когда брызгаешь. — Спасибо, ба, — сказал Илья и отложил ложку. — Я пошел. Натянув старые джинсы и футболку, он решительно вышел во двор, сжимая в руке баллончик с дихлофосом. Вид у него был воинственный: челюсть сжата, глаза горят праведным гневом, в руке — оружие массового поражения насекомых. И не только их по всей видимости. Он направился к душу твердым шагом человека, который больше не намерен терпеть это безобразие. Утро было солнечным и уже по-летнему теплым. Роса на траве еще не высохла. Илья подошел к душевой кабине, откинул клеенчатую занавеску и решительно шагнул внутрь. Пауки сидели по углам — те же самые, что и вчера. Мухоловок видно не было, но это не значило, что их нет. — Ну всё, твари, — пробормотал Илья, встряхивая баллончик. — Конец вам. — Доброе утро, Илюш. Он дернулся и чуть не выронил баллончик. Голос раздался откуда-то сбоку. Илья повернулся и увидел Максима — тот стоял у штакетника, отделявшего их участки, с кружкой в руке, из которой шел пар. Видимо, вышел утром на крыльцо, а потом перекочевал поближе, заметив движение на соседском дворе. — Ты чего это задумал? — спросил Максим, кивая на баллончик. — Дезинсекцию, — гордо ответил Илья. — Химическую атаку. Буду выкуривать этих тварей. Максим отхлебнул из кружки и перегнулся через штакетник, чтобы лучше видеть. — Дихлофос? — уточнил он. — Ты серьезно? — Абсолютно, — Илья потряс баллончиком. — Сначала я их всех замораживаю, потом снимаю паутину, потом проверяю каждый угол. Они у меня узнают, что значит покушаться на мою нервную систему. Максим ничего не ответил, только хмыкнул и оперся локтем на штакетник. Было в его позе что-то ленивое, наблюдающее — как у человека, который пришел в кино и ждет, когда начнется самое интересное. — Не одобряешь? — спросил Илья, чувствуя, что молчание Максима его нервирует. — Да нет, — Максим сделал еще глоток. — Просто пауки тебе ничего не сделали. И мухоловка тоже. Они вообще полезные. Комаров жрут. — Вот пусть жрут комаров где-нибудь в другом месте! — отрезал Илья. — В лесу. В поле. У тебя дома. Где угодно, только не в моем душе. — У меня дома они тоже есть, — заметил Максим, и в его голосе промелькнула все та же ленивая усмешка. — Но я с ними мирно сосуществую. — Вот и сосуществуй. А я — нет. Не хочу. Илья решительно зашел в душ и начал операцию. Первым делом он обильно запшикал углы — дихлофос вырывался из баллончика с шипением, наполняя деревянную коробку резким химическим запахом. Пауки засуетились, забегали по паутине, и Илья, зажмурившись и стараясь не дышать, снял паутину палкой, которую припас заранее. — Ты бы хоть маску надел, — донеслось снаружи. Голос Максима звучал все так же спокойно, но в нем появилась нотка беспокойства. — Или хотя бы не дыши. Отравишься. Илья не ответил — он был сосредоточен. Паутина упала на землю вместе с полуживыми обитателями. Он отшвырнул палку и, все еще не дыша, вышел из душа, чтобы глотнуть свежего воздуха. — Ну как, успехи? — поинтересовался Максим. Он все еще стоял у штакетника, допивая свой чай. — С пауками покончено, — доложил Илья, тяжело дыша. — Теперь мухоловки. Он снова зашел в душ, подпрыгнул и постучал палкой по стенам — гулко, сильно, чтобы вибрация прошла по всем доскам. Если мухоловки прячутся в щелях, они должны зашевелиться. Но ничего не произошло. Тишина. — Вроде чисто, — пробормотал Илья, оглядывая стены. Но что-то его не отпускало. Какое-то смутное, интуитивное чувство, что он сделал не все. Он оглядел стены еще раз, внимательнее. И тут его взгляд упал на щели между досками. Их было много — десятки тонких просветов, сквозь которые виднелся солнечный свет и трава снаружи. — А вот это я не проверил, — прошептал Илья. Он наклонился ближе к одной из щелей — и пожалел. Пожалел всем своим существом. Потому что там, в узком пространстве между досками, сидели они. Мухоловки. Много мухоловок. Он насчитал три штуки в одной щели, и все они шевелились — медленно, деловито перебирая длинными лапками. Их желтоватые сегментированные тела были плотно прижаты к дереву. Усики-антенны подрагивали, сканируя воздух. Илья не заорал. Он завыл. Это был тихий, какой-то животный вой, полный отчаяния и безнадежности. Он вылетел из душа, как ошпаренный, и начал бегать вокруг деревянной коробки, хватаясь за голову и издавая звуки, которые меньше всего напоминали человеческую речь. — Нет, нет, нет, нет, нет... — причитал он, обхватывая голову руками. — Их там целая колония! Они там живут! Они там размножаются! У них там детский сад! И школа! И пенсионный фонд! Максим, который уже допил чай и поставил кружку на столб штакетника, смотрел на него с выражением, которое можно было принять и за смех, и за сочувствие. Он даже губу закусил, чтобы не расхохотаться в голос. — Илюш, — позвал он осторожно, — ты чего там увидел? — Они в щелях! — Илья подбежал к штакетнику и вцепился в него руками, глядя на Максима дикими глазами. — Между досками! Я думал, их нет! А они там! Три в одной щели! А сколько их во всех остальных?! Десяток? Сотня?! Тысяча?! — Вряд ли тысяча, — попытался урезонить его Максим, но уголки его губ предательски дергались. — Три, ты говоришь? Ну три — это не страшно. — Не страшно?! — взвился Илья. — Три мухоловки в одной щели! А сколько щелей?! Ты видел этот душ? Он же как решето! Они там везде! Они ждут, когда я зайду мыться! Они планируют нападение! — Мухоловки не нападают на людей, — терпеливо повторил Максим. — Они, наоборот, убегают. — Да?! А эти не убежали! Эти сидят и смотрят! — Илья снова схватился за голову и закружился на месте. — Все, я туда больше не пойду. Никогда. Я буду мыться из лейки. В ведре. В луже. Где угодно, только не там. Максим все-таки не выдержал и фыркнул. Смех у него был коротким, сдавленным — он явно пытался его контролировать, но получалось плохо. — Ты смеешься?! — возмутился Илья, останавливаясь и глядя на него с искренней обидой. — Ты смеешься надо мной?! — Немного, — честно признался Максим, вытирая выступившую от смеха слезу. — Прости. Но ты сейчас так бегал... Я думал, у тебя там по меньшей мере медведь. — Мухоловки хуже медведя! — запальчиво заявил Илья. — Медведя можно хотя бы задобрить! Или убежать! А эти твари прячутся в щелях и ждут! — Ладно, ладно, — Максим поднял руки в примирительном жесте. — Давай по существу. Что ты хочешь сделать? Илья остановился и тяжело задышал. Его грудь вздымалась, челка прилипла ко лбу, глаза горели. Он был зол, напуган и унижен, но где-то под всем этим уже зарождался холодный, расчетливый гнев. — Газовую атаку, — сказал он мрачно. — Полную. Я запшикаю каждую щель. Каждую! Я вылью туда весь баллон! Они у меня задохнутся! — Ага, — кивнул Максим. — А потом ты зайдешь туда мыться и задохнешься сам. Потому что дихлофос — это отрава, Илюш. Он впитывается в дерево. Ты же не хочешь дышать химией каждый раз? Илья замолчал. Аргумент был... разумным. Чертов Максим опять был прав. — И что ты предлагаешь? — спросил он мрачно. — Я бы предложил смириться, — сказал Максим. — Но ты явно не из тех, кто смиряется. — Я не буду с ними сосуществовать! — отрезал Илья. — Я лучше вообще мыться не буду! — Это я уже заметил, — Максим хмыкнул. — Ладно. Давай так. Я сейчас посмотрю, что можно сделать. Может, щели чем-то заделать. Или сетку натянуть. Илья уставился на него. Предложение помощи было настолько неожиданным, что он даже забыл на секунду о мухоловках. — Ты... поможешь? — переспросил он. — Ну ты же сам не справишься, — пожал плечами Максим. — А мне несложно. Заодно бабе Вере помогу, а то ты ей тут весь двор переполошил. — Я не... — Переполошил, — перебил Максим, и в его голосе снова промелькнула улыбка. — Ты орал на всю округу. Я думал, у вас пожар. Илья открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из дома выглянула бабушка — в фартуке, с кухонным полотенцем через плечо. — Илюша! — позвала она. — Ты чего там шумишь? Опять мухоловка? — Не опять, а снова! — крикнул Илья в ответ. — Ба, этот душ не подлежит эксплуатации! Там инвазия! — Ой, да ладно тебе, — отмахнулась бабушка. — Я в нем пятьдесят лет моюсь — и ничего, живая. — Ты просто их не видела — не сдавался Илья. — Они в щелях сидят! — А ты не смотри, — резонно заметила бабушка. — Ты мойся, а не смотри. Глаза закрой — и все. — Я не могу мыться с закрытыми глазами! Я шампунь в глаза залью. — Ох, горе ты мое, — бабушка покачала головой и скрылась обратно в доме. Илья остался стоять посреди двора, обессиленный и морально раздавленный. Баллончик с дихлофосом все еще был зажат в руке, но план газовой атаки теперь казался ему не таким блестящим. — Илюш, — позвал Максим. Илья обернулся. — Ты это... не переживай. Я после обеда зайду, посмотрю, что можно сделать. Идет? — Идет, — выдавил Илья, чувствуя, как внутри снова поднимается это странное, теплое и тревожное чувство. Максим кивнул, подхватил со столба пустую кружку и пошел обратно к своему крыльцу. А Илья остался стоять, сжимая в руке баллончик с дихлофосом, и думал о том, что он только что — опять, снова, в который раз — принял помощь от человека, которого пытался ненавидеть. И ненавидеть с каждым разом становилось всё труднее.