Много звёзд на небе

Илья побрел обратно в дом, чувствуя себя, мягко говоря, хреново. Странное это было состояние — смесь глухой обиды на жизнь и какого-то глупого, детского бессилия. Во-первых, его великая военная кампания с треском провалилась. Мухоловки победили по всем фронтам, сука. Пал смертью храбрых баллончик дихлофоса — вернее, не смертью, а бесславной отставкой, потому что Илья так и не рискнул устроить газовую атаку, помня предупреждение Максима. Ссыканул, чего уж греха таить. Во-вторых, он снова был должен этому парню. Опять, блять! Третий раз за два неполных дня. Это уже начинало походить на какую-то издевательскую закономерность, и его эго тихонько подвывало от унижения. Но было и «в-третьих». Самое странное, суматошное и, если честно, пиздец какое постыдное. Илья вдруг поймал себя на мысли, что ему совсем, ну вот ни капельки не хочется, чтобы Максим придумал решение проблемы с душем. Нет, головой он, конечно, понимал: избавиться от мухоловок надо, этого он хотел всей душой, до дрожи в коленях. Но где-то глубже — еще сильнее, еще отчаяннее, до дурноты — он хотел, чтобы Максим не придумал ничего. Чтобы пришел, посмотрел на эти гнилые щели, покачал головой и сказал: «Да, тут без мазы, Илюш. Придется все разбирать». Или: «Это надолго, забей». Или — вот она, самая запретная, стыдная, запрятанная на самое дно подсознания мысль — «Можешь пока мыться у меня». Илья аж зажмурился, замерев посреди своей комнаты, словно его поймали на горячем. — Ты дурак, — прошептал он в пустоту, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты полный, абсолютный, клинический дурак, Илья. Нашел о чем думать, дебил. Но мысль, зараза такая, не уходила. Она свила гнездо где-то под ложечкой — теплая, щекотная, навязчивая — и вовсю рисовала картины одна соблазнительнее другой. Вот он заходит в дом к Максиму. Вот он видит нормальную, человеческую ванную. Вот он стоит под хлещущей горячей водой, а не под этой жалкой, еле теплой водичкой из бочки, которую едва-едва нагрело солнце. Настоящая горячая вода, блять. Без сквозняка из всех щелей. Без пауков. Без чертовых многоножек, которые зырят на тебя из темноты. И Максим тут вроде как ни при чем. Ну да, конечно, успокаивал себя Илья. Совсем ни при чем. Просто ванная, просто комфорт. Кого он пытался обмануть? Он глухо застонал и плашмя рухнул на кровать, с размаху уткнувшись лицом в подушку, пахнущую старым сундуком и лавандой.До обеда время не просто шло — оно ползло, как раненая улитка. Илья честно попытался занять себя хоть чем-то, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей. Сначала проверил телефон — сеть ловила через пень-колоду. Даня прислал мем с упоротым котом и подписью: «Как там твои коровы, ковбой?». Илья раздраженно клацнул по экрану и набрал короткое: «Иди в жопу» — и отшвырнул мобильник на матрас. Потом взгляд упал на старый комп в углу. Илья оживился, нажал кнопку — системник натужно захрипел, замигал тусклыми лампочками, честно попытался выдать картинку, но дальше древнего экрана с логотипом Windows XP дело не пошло, система намертво зависла. Илья вздохнул, вырубил этот хлам из розетки и понял, что готов лезть на стену. Тогда он поплелся на кухню, чисто на запах. Бабушка как раз заканчивала лепить пельмени — огромные, с толстыми краями, из пахучего домашнего теста. На столе царил художественный беспорядок: гора муки, мисочка с сочным фаршем и старая, потемневшая от времени деревянная скалка. — Ой, Илюша! — обрадовалась она, вытирая испачканный мукой лоб тыльной стороной руки. — Хочешь помочь? Бери фартук, давай, заждались тебя тут. — Я не умею, ба, — честно признался Илья, косясь на липкое тесто. — Испорчу только. — А чего там уметь? Руки-ноги есть, значит, сумеешь! — бабушка ловко, в одно движение раскатала кружок, плюхнула в центр ложку фарша и пальцами — хоп, хоп — защипнула края. Получился аккуратный, пухлый красавец-пельмень. — Смотри, как я делаю, и повторяй. Глаза боятся — руки делают. Илья нехотя повязал дурацкий ситцевый фартук поверх своей модной футболки и встал к столу. Первый блин, естественно, пошел комом: пельмень получился уродливым, тесто порвалось, фарш позорно вылез наружу. Второй — чуть получше, но все равно какой-то кособокий франкенштейн. А вот к пятому Илья внезапно поймал ритм, пальцы вспомнили какую-то базовую моторику, и бабушка даже расплылась в улыбке, назвав его «природным поваренком». — Вот видишь, — сказала она, отправляя очередную партию на доску, присыпанную мукой, — а говорил «не умею». Ты вообще, Илюш, парень головастый, на многое способен, просто руки к делу пока не приложены. В городе-то вашем что вы руками делаете? Кнопочки нажимаете целыми днями? Экранчики пальцем тыкаете? — Ну, ба, началось, — шутливо протянул Илья, чувствуя, как внутри немного отпускает. — Вот тебе и «ну». А здесь жизнь другая, милок. Здесь руками работать надо, головой-то каждый горазд. И Максимка вон — он же с малолетства все сам, за любое дело берется. У него и отец такой же, рукастый, мужик золотой. Они вдвоем, когда Андрей из командировок приезжает, такое тут творят... Ты бы видел, как они баню в прошлом году с нуля перебирали! Илья тут же навострил уши, а сердце предательски екнуло. — Баню? У Максима есть баня? — Ну да, — бабушка кивнула как ни в чем не бывало, продолжая лепить. — У них и баня своя, и ванная прямо в доме. Отец Максимкин — он же строитель, соображает. Когда дом ставил, сразу все удобства по-человечески сделал. И воду из скважины провел, и слив. Я еще тогда Верочке говорила — вот, мол, повезло тебе с мужиком, хозяин. А мне-то куда, старой, такие перестройки затевать... Да и привыкла я к своему душу. Летом-то милое дело, хорошо. Зимой только тяжко — баньку топить приходится, у соседей проситься, ну да ладно. Илья слушал, и внутри у него все сжималось в какой-то тугой, завистливый узел. Охуеть просто. Баня. Ванная. Горячая вода. Нормальный слив. Этот парень жил тут в каком-то загородном раю, блять, а он, Илья, городской житель, мылся в трухлявой деревянной коробке на улице в обнимку с членистоногими тварями. — А ты, ба, не хотела бы... ну, душ обновить? — осторожно, издалека закинул удочку он. — Доски там совсем старые, щели повсюду, дует... — Да все руки не доходят, — отмахнулась бабушка. — И Максимка ведь предлагал помочь, доски привезти, да я его все отговариваю. Куда парня грузить, у него своего хозяйства выше крыши, неудобно мне. А тебе-то чего, мешают щели эти? Не май месяц, чай, тепло на улице. — Там мухоловки живут, — мрачно, вполголоса сообщил Илья. — А-а, — бабушка понимающе кивнула. — Ну, это да. Они сырость любят, в старом дереве им самое место. Но ты их не бойся, Илюша, они безвредные, твари божьи. Они, когда вода льется, сами шугаются и сразу прячутся. Илья промолчал. Ага, прячутся, как же. Рассказывайте мне сказки. Он не собирался объяснять бабушке, что его пугают не столько сами мухоловки, сколько их ебанутое количество. И эта космическая скорость, с которой они бегают. И эти шевелящиеся усики. Бр-р. Нет, всё-таки его пугают сами мухоловки, как факт. Они есть — и становится страшно. После пельменей он помог убрать со стола, помыл посуду и ушел обратно к себе. До назначенного времени оставался еще час. Час, который нужно было как-то, сука, убить, потому что мысли снова начали циркулировать вокруг одного и того же человека. Илья неприкаянно походил по комнате, постоял у окна, упершись лбом в прохладное стекло, и лениво глянул в сад. Солнце палило нещадно, тени стали четкими. Тень от старой раскидистой яблони упала на сочную траву, и в этой самой тени, раскинув руки, лежал... Максим. Илья прищурился и буквально прилип к стеклу, затаив дыхание. Да, это точно был Максим. Он лежал на спине прямо на траве, закинув руки за голову, и, судя по всему, безмятежно дремал. Его серая футболка немного задралась, открывая взгляду ровную полоску загорелого, подтянутого живота. Рядом со шлепками стояла пустая большая кружка и валялась какая-то потрепанная книга в мягкой обложке. «Он что, спит? Серьезно? Посреди дня?» — пронеслось у Ильи в голове с какой-то неосознанной злостью. Но тут же он мысленно одернул себя, осадил свое раздражение. Вообще-то Максим встал ни свет ни заря, хрен знает во сколько. Успел подоить корову — бабушка упоминала, что у Лукиных есть скотина, — окучить грядки, выпить чаю, посмотреть утренний цирк с дихлофосом и еще бог знает сколько дел переделать по хозяйству. Имеет полное право прилечь, в отличие от некоторых городских бездельников. Илья резко отошел от окна, чувствуя, как щеки обдает жаром. Черт, он пялился слишком долго. Гораздо дольше, чем это допускается правилами приличия. И опять эта дурацкая полоска живота... И руки эти, широкие плечи... И спокойное, какое-то умиротворенное лицо — без его вечной, раздражающей полуулыбки. Расслабленное, почти детское. «Блять, хватит. Тормози, Илья», — жестко приказал себе он и заставил отвернуться от окна. Остаток часа он провел тупо и бессмысленно листая ленту новостей. Видосы из-за хренового инета грузились через раз, крутя чертовы колесики загрузки, но ему было плевать. Лишь бы занять пальцы. Лишь бы не смотреть в это гребаное окно. Лишь бы, сука, не думать о том, что вот-вот Максим проснется и придет сюда. После обеда, когда бабушка отварила те самые пельмени — и они реально оказались отвалом башки, даже те кривые, что лепил Илья, — в доме наступило затишье. Бабуля прилегла вздремнуть — у нее это был священный тихий час, время, когда нельзя было топать и шуметь. Илья остался один на один с гулкой, жаркой и удушливой тишиной деревянного дома. Он сидел на кровати, скрестив ноги по-турецки, и тупо втыкал в одну точку на ковре. Ждал. Не желая признаваться самому себе, до досады, до скрежета зубовного он ждал, когда за окном послышатся шаги. Или скрипнет старая калитка. Или раздастся этот его голос — от которого живот скручивает в непонятной истоме, но он неё же и становится после дурно. Время шло. Полчаса. Час. Полтора часа. Илья успел трижды проверить пустые соцсети, дважды сходить на кухню попить воды, один раз — в туалет, и уже начал накручивать себя, что Максим тупо забил на свое обещание. Ну или передумал. Или проспал до вечера, и хрен он клал на городского мальчика с его тараканами в голове. Но в начале четвертого, когда солнце начало лениво клониться к закату, за окном наконец-то послышался звук. Не треск мотоцикла — просто шаги. Тяжелые, уверенные, шуршащие по гравию. И через минуту — негромкий стук в кухонную дверь. Илья подскочил с кровати так, будто его током шарахнуло. Судорожно одернул футболку, пятерней пригладил растрепавшиеся волосы и только в этот момент осознал, что он делает и как это выглядит со стороны. Он замер на полпути в коридоре, чувствуя, как дурацкое сердце колотится где-то в районе горла. — Да блять, возьми себя в руки, — прошипел он под нос, делая глубокий вдох. — Это просто Максим. Пришел замазать душ. Обычное дело. Ничего особенного. Он дернул ручку и открыл дверь. На пороге стоял Максим — слегка заспанный, с едва заметным красным отпечатком травинки на правой щеке, но уже вполне собранный, бодрый. И, естественно, со своей фирменной полуулыбочкой. В одной руке он держал стеклянную банку с какой-то густой белой жижей, в другой — широкую строительную кисть. — Привет, — сказал он, оглядывая Илью. — Я там посидел, подумал, че сделать можно. Короче, есть рабочая схема. У меня замазка осталась, окна на веранде стеклили. Можно по щелям ей пройтись. Не идеально, конечно, на весь твой замок не хватит, но из основных дыр мухоловки точно больше не полезут. А пауков ты уже сам "геноциднул" своим дихлофосом. Будет относительно сносно. Илья стоял на пороге и тупо смотрел на него. На эту банку. На кисть. На гребаную травинку на щеке, которую хотелось смахнуть пальцем. На темно-голубые глаза, которые глядели на него с этим привычным прищуром — вроде и не издевка, но где-то близко. И внутри у Ильи в этот момент что-то с уханьем падало. Падало, блять, и падало в какую-то бездну. Максим, сука, придумал решение. Пришел сам, притащил инструмент. Сейчас он пойдет, заделает эти гребаные щели за полчаса, и душ станет безопасным. Конец драме. Не нужно будет никуда ходить, не нужно будет проситься к нему в ванную. По идее, Илья должен был радоваться и прыгать до потолка. Но почему-то на душе стало тошно. — Спасибо, — тихо сказал он, и собственный голос показался ему каким-то чужим и глухим. — Это... блин, отлично. Круто. — Ты чего кислый такой? — Максим чуть склонил голову набок, внимательно разглядывая его лицо. — Я думал, ты мне тут проставишься за спасение жизни, а ты как на похоронах. — Да радуюсь я, — соврал Илья, отводя взгляд в сторону огорода. — Просто... душно сегодня. Жара прибила. Максим еще пару секунд сверлил его взглядом — пристально так, изучающе, словно пытался прочесть мысли, — а потом хмыкнул и крутанулся на пятках, двигаясь в сторону злополучной кабинки. — Ну пошли, Илюша. Будем твою крепость от драконов оборонять. — От мухоловок, — машинально, безэмоционально поправил Илья, шагая следом. — Драконы страшнее, — отозвался Максим, не оборачиваясь. — Но и с этими гадами разберемся, не боись. Илья плелся за Максимом к душу, и внутри у него закипало какое-то детское, иррациональное раздражение. Приперся. Спустя три часа, блять. После того как продрых полдня на травке, как какой-то... как сурок! Кто вообще спит днем в семнадцать лет? Это же чисто детсадовский прикол, тихий час, ясельная группа. Стыдоба какая-то. Сам Илья никогда в жизни не спал днем. Принципиально. Даже в далеком детстве, когда бабушка насильно укладывала его после сытного обеда, он лежал с выпученными глазами и со скуки считал трещины на побелке потолка. А уж когда подрос — и подавно, дневной сон казался ему чем-то позорным, уделом либо дряхлых стариков, либо младенцев, которые ходить еще не умеют. А тут — здоровый, крепкий парень разлегся посреди бела дня на траве и дрыхнет без задних ног. И теперь идет, насвистывает, как будто так и надо. — Ты че насупился-то как сыч? — спросил Максим, остановившись у душа. Он уже уверенным движением откинул в сторону старую клеенчатую занавеску и сделал шаг внутрь. — Ничего, — буркнул Илья, убирая руки в карманы шорт. — Просто ждал долго. Ты сказал, что после обеда придёшь, а уже четвертый час. — Ну извини, — легко, без капли обиды отозвался Максим. — Заспался малек. Устал с утра как собака, вырубило прямо на ходу. — Я заметил, — ядовито вставил Илья, чувствуя укол собственной желчи. — На траве развалился. Я в окно видел. Максим замер, медленно обернулся и посмотрел на него с нескрываемым, чертовски раздражающим любопытством. — Ты че, за мной в окошко подглядывал? Илья подавился воздухом, чувствуя, как краска мгновенно заливает шею и уши. Ебаный рот, спалился. — Да никто за тобой не подглядывал! — слишком громко, чересчур поспешно выкрикнул он, чуть ли не руками замахав. — Просто... ну, шел мимо, глянул случайно. Окно у меня туда выходит, если ты не заметил. Трудно не увидеть корову посреди огорода. — А-а, ну да, ну да, — Максим закивал с таким видом, будто со всем согласен, но в глубине его глаз зажглась та самая опасная, смешливая искорка. Он просек фишку. Он всегда чувствовал, где у Ильи слабое, уязвимое место, и бил туда без промаха. — Случайно, конечно. Верим. — Слышь, завязывай давай, — Илья поспешно скрестил руки на груди, пытаясь вернуть лицу суровый и независимый вид. — Работай иди. У тебя там замазка засохнет сейчас к чертям. Максим негромко хмыкнул и первым зашагал в тесное нутро душа. Илья остался стоять на пороге, но из чистого любопытства заглядывал внутрь. Пространства в этой деревянной коробке было кот наплакал. Максим, со своим не очень и высоким ростом, едва там помещался — ему приходилось смешно нагибаться, втягивать шею и выворачивать локти, чтобы подобраться к стыкам досок. — Короче, расклад такой, — заговорил он деловито, скручивая крышку с банки. — Все щели мы тут физически не зальем — доски стародавние, рассохлись в хлам, тут весь душ из дыр состоит. Но вот эти, на уровне плеч и пояса, где эти многоножки обычно сидят и караулят, я замажу наглухо. Будет, конечно, колхоз, но безопаснее, чем сейчас. — А с теми, что сверху? — спросил Илья, косясь на потолок. — А с теми смирись, — отрезал Максим. — Они вертикальный взлет редко практикуют, на голову не падают. И вообще, лайфхак: если ты не будешь параноить и шарить глазами по углам, ты их вообще не заметишь. Меньше знаешь — крепче спишь. Он обмакнул кисть в белую жижу и принялся за дело. Илья против воли засмотрелся: движения у Максима были четкими, точными, экономными. Видно было, что руки реально растут из нужного места — мазок ложился ровно, без подтеков, плотно заполняя пустоты между досками. Илья переминался с ноги на ногу у входа и чувствовал себя полнейшим, никчемным идиотом. Мало того, что местный парень опять разруливал его проблемы, так еще и происходило это все в какой-то интимной, душной близости, где они были отрезаны от всего мира. — Слышь, че ты там топчешься на пороге как бедный родственник? — Максим обернулся через плечо. — Зайди внутрь, глянь. Это твой душ, ты должен знать, где у тебя тут тонкие места. Илья замялся, вжав голову в плечи. Заходить туда категорически не хотелось. Да, пауков он вытравил, запах химии еще держался, но сама атмосфера этого склепа — темные сырые углы, тени — до сих пор вызывала у него легкий мандраж. — Мне и отсюда все прекрасно видно, — соврал он. — Отсюда тебе ни хрена не видно, — оборвал его Максим. — Зайди, не бойся ты. Я же здесь. Если что — спасу, отдам жизнь за городского товарища. Последние слова он произнес с такой искренней, теплой усмешкой, без капли злобы, что Илья, мысленно выругавшись и стиснув зубы, сделал шаг вперед и зашел-таки внутрь. В нос тут же ударил резкий концентрированный запах дихлофоса, смешанный с кисловатым ароматом оконной замазки. В душе стало пиздец как тесно. Вдвоем они стояли практически вплотную. Илья кожей, сквозь тонкую ткань футболки, чувствовал жар, исходящий от плеча Максима. Это было странно и пугающе. — Вот, гляди сюда, — Максим ткнул ручкой кисти в глубокий стык. — Тут я уже прошел. А вот здесь, пониже... — он нагнулся, едва не задев Илью бедром, — тут вообще дыра была знатная. Я туда заглянул сначала — а там, блять, целое гнездо. — Гнездо?! — Илья аж подпрыгнул, инстинктивно дернувшись назад. — Ты серьезно, нахуй?! — Да не ори ты, не в прямом смысле, — успокаивающе усмехнулся Максим, даже не обернувшись. — Просто кучно сидели, тусовались. Штук пять, наверное, крупных таких. Я их кисточкой аккуратно шуганул, они внутрь, под обшивку убежали. Илью передернуло с такой силой, словно по его собственной спине сейчас пробежало стадо этих тварей. Пять штук. Огромных. Сидели прямо здесь. Ебаный рот. Он невольно сделал еще шаг назад и со всего размаху вжался лопатками в противоположную деревянную стену душа. — Они... они сейчас где? — спросил он сорвавшимся шепотом, испуганно озираясь по сторонам. — Да уползли они, расслабь булки, говорю же, — Максим продолжал мерно возить кистью. — Они людей боятся больше, чем ты их. Я ж тебе это талдычу со вчерашнего дня. Но ты у нас парень неверующий, тебе факты подавай. — Да верю я, верю, — буркнул Илья, хотя голос предательски дрожал. — Просто... ну мерзкие они, блять. Реально мерзкие. Эти лапы бесконечные. И усики. И то, как они стартуют с места, как ненормальные. — А по-моему, прикольные даже, красивые, — вдруг выдал Максим абсолютно спокойным тоном. Илья округлил глаза и уставился на его затылок. — Чего?! Ты сейчас серьезно? — Ну да, мухоловки, — Максим пожал плечами, не прерывая работы. — Если присмотреться, у них узор на спине сложный такой, интересный. Как будто татуировка. И двигаются они плавно, как чужие в фильмах. Красиво же. Это тебе не тараканы рыжие. Вот тараканы — те реально мерзость, фуфло помойное, а эти — хищники, благородные звери. — Ты сумасшедший, — выдохнул Илья, качая головой. — Ты реально поехавший, Лукин. — Ну, какой есть, — легко согласился тот. Они замолчали. Илья стоял, намертво прилипнув спиной к стене, и просто смотрел. Смотрел, как Максим работает. Его длинные пальцы, сжимающие деревянную ручку кисти, были слегка перепачканы белой замазкой. На правом предплечье четко белела та самая царапина — уже затянувшаяся, покрытая сухой корочкой, но все еще заметная. Мышцы под кожей красиво перекатывались, напрягаясь и расслабляясь при каждом движении. Илья смотрел на это и чувствовал, как где-то в груди, под ребрами, снова поднимается это странное, глухое, необъяснимое чувство. Дикая каша из искренней благодарности, глупого раздражения и чего-то еще — глубокого, пугающего и горячего. Он всю жизнь ненавидел, когда ему помогали, всегда казалось, что его держат за слабого. Но когда помогал Максим... ненависть почему-то ломалась, не срабатывала. Вместо нее выползала какая-то щекотная, неуютная зависимость, от которой хотелось одновременно и сбежать на край света, и остаться тут навсегда, в этой душной коробке. — Ну вот и все, собственно, — Максим резко выпрямился, хрустнув затекшей поясницей. — Основные магистрали я перекрыл. Остальное — так, косметика. Ты это... когда жижа подсохнет, протестируй душ. А я понаблюдаю, если что выбегай, я помогу сразу. — Спасибо, — выдавил из себя Илья, чувствуя, что в горле пересохло, как в пустыне Сахара. Лицо опять порозовело. Макс откровенно издевался над самим Ильёй и его беспомощностью. Но сил отвечать уже не было совсем. — Не за что, пользуйся, — Максим вытер испачканную кисть о какую-то старую тряпку, плотно прихлопнул крышку банки ладонью и первым выбрался на свежий воздух. Илья выскочил следом за ним, как ошпаренный, с наслаждением вдыхая прохладный вечерний ветерок. Они постояли у кабинки еще пару минут, разглядывая плоды трудов. Белые неровные полосы замазки резко выделялись на фоне потемневшего от сырости дерева, выглядело это, конечно, как ремонт в общежитии, но в целом аккуратно. Главное — дыр больше не было. Душ больше не выглядел как декорация к фильму ужасов. Ну, почти. — Ладно, ты это... — Максим вдруг замялся, переступив с ноги на ногу, что вообще было на него максимально не похоже. Обычно он пер как танк. — Короче, если опять какая чертовщина начнется, мухоловки там или крыса прибежит — ты сразу говори, понял? Не надо бегать с дихлофосом наперевес и устраивать вторую мировую. Я рядом, мне не в западло помочь. Илья молча кивнул, упорно глядя себе под ноги. На душе было как-то странно. Максим постоял еще секунду, словно собирался сказать что-то еще, весомое, но передумал, махнул рукой и пошагал к своей калитке. У самого забора он резко притормозил и обернулся: — Илюш. — Че? — отозвался Илья, поднимая голову. — Ты это... молодец на самом деле. Что борешься с ними, не сдаешься. Я поначалу грешным делом подумал, что ты просто нытик городской, маменькин сынок, приехал поныть. А ты реально характер показываешь, не терпишь. Это... ну, это круто, уважаю. Илья просто онемел. Он стоял как вкопанный, с приоткрытым ртом, и тупо смотрел вслед Максиму, пока тот не скрылся за забором. А потом медленно поплелся в дом, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под толстым слоем привычного раздражения и усталости, пробивается крошечный, упрямый и невероятно теплый росток чистой радости. Он абсолютно не понимал, что с ним, блять, происходит. Но одно знал железно: когда Максим сказал это свое небрежное «молодец», это прозвучало лучше, чем любая победа в потных онлайн-турнирах, лучше, чем скупая похвала Дани. Лучше, чем что бы то ни было за последнее время. И вот это, если честно, пугало сильнее любых мухоловок. *** Следующее утро выдалось неожиданно тихим, даже умиротворяющим. Бабушка спозаранку умчалась к соседке — бабе Зине, у которой то ли давление подскочило, то ли просто приспичило обсудить последние деревенские сплетни за чаем. Илья остался в доме один за хозяина. Он лениво побродил по комнатам, покрутил в руках телефон, который сегодня, как назло, отказывался ловить сеть от слова «совсем», и уже был готов впасть в привычное анабиозное безделье, когда в памяти всплыл строгий утренний наказ бабули: — Илюшенька, ты там попозже курочек покорми, ради бога. В сенях ведро с зерном стоит, не перепутай. А то они у меня с утра голодные, разнесут весь загон. Да и яички собери, если найдешь. Только аккуратненько, в лукошко складывай, не побей! Куры, блять. Великолепно, просто план на миллион. Еще один увлекательный квест из серии «Выживи в деревне», с которым он, городской житель до мозга костей, не сталкивался примерно никогда. Илья тяжело вздохнул, натянул козырьком назад любимую кепку и вышел в прохладные сени. Там действительно обнаружилось здоровое оцинкованное ведро, доверху наполненное серовато-желтым зерном вперемешку с какой-то сушеной шелухой. Пахло от всей этой смеси густой пылью, амбаром и чем-то неуловимо кислым. Курятник нашелся в самом дальнем, глухом углу двора — покосившийся дощатый домик, к которому примыкал загон, наглухо огороженный сеткой-рабицей. Куры, едва завидя человеческий силуэт, моментально подняли невообразимый гвалт. Они засуетились, начали хлопать крыльями и ломанулись к деревянному корыту-кормушке, толкаясь и наступая друг другу на лапы. Илья со скрипом открыл калитку загона и вошел внутрь, чувствуя себя максимально нелепо. Набрал полную горсть зерна, секунду поколебался и бросил его в сторону самой наглой — рыжей, толстой курицы с дурным, неосмысленным взглядом. Птица тут же молниеносно клюнула зерно и снова уставилась на него, выжидающе склонив башку. — Че уставилась? — буркнул Илья, швыряя еще горсть. — Лицо попроще сделай. Нормальных людей не видела? Курица, само собой, его спич не оценила, зато с другого конца загона к нему уже неслись на всех парах ее пернатые подруги — белые, пестрые, черные. Через полминуты Илья оказался в плотном кольце из разномастных несушек, которые смотрели на него с выражением какой-то тупой, но крайне агрессивной требовательности. Они буквально требовали жратвы здесь и сейчас. — Ладно, ладно, не орите, — сказал он, начиная щедро, веером рассыпать зерно по земле. — Наедайтесь, но потом чтоб каждая по яйцу снесла... В этот самый момент за невысоким забором-штакетником послышался знакомый шорох. Илья вскинул голову и... ну конечно, кто бы сомневался. Максим. Тот вышел на свой огород с плетеной корзиной в руках и теперь неторопливо прохаживался вдоль аккуратных грядок, время от времени нагибаясь, чтобы сорвать пучок сочного укропа или парочку пупырчатых огурцов. На нем была самая обычная футболка, местами испачканная в земле, а ниже какие-то темно-синие спортивки. И выглядел он при этом, сука, до безобразия, до нелепости хорошо. Ну чисто кадр из какого-нибудь глянцевого журнала про стильную фермерскую жизнь, блять. «Рыцарь на черном драндулете, — ядовито подумал Илья, чувствуя, как внутри снова шевельнулось что-то горячее. — А теперь еще и модель на грядках. Просто комбо, блять». — О, Илюша! — Максим заметил его, выпрямился во весь рост и упер свободную руку в бок. — Тебя, я гляжу, до курей повысили? Карьерный рост налицо! — Вроде того, — Илья бросил последнюю горсть зерна и с силой вытер испачканную ладонь о шорты. — Бабушка попросила помочь. — Ну-ну, — Максим подошел ближе к разделительному забору и лениво облокотился на него локтями, поставив корзину на землю. — А ты прям справляешься. Даже не визжишь на весь район. Прогресс налицо, скоро местным станешь. — А че на них визжать? — Илья пожал плечами, стараясь казаться максимально равнодушным. — Они, по крайней мере, не мухоловки. На стену не лезут. — Тоже верно, логично, — Максим хмыкнул, сорвал пучок укропа, покрутил его в пальцах и закинул в корзину. Повисла короткая, но какая-то тягучая пауза. Слышно было только, как куры за спиной Ильи яростно клюют зерно, стуча клювами по земле. Илья вдруг отчетливо поймал себя на мысли, что ему пиздец как не хочется, чтобы Максим сейчас развернулся и ушел к себе в дом. Не то чтобы он был прямо счастлив его видеть — нет, конечно, просто... просто у него накопились вопросы, которые некому больше задать. А Максим — ну, он местный, он все знает. — Слушай, — начал Илья как можно более небрежно, словно эта мысль пришла ему в голову вот только секунду назад. — А тут вообще в этой глухомани есть кто-то еще? Ну, кроме тебя? А то я пока видел только бабушек. Макс удивленно приподнял густую бровь. — В смысле — есть? Люди как люди. Разные тут живут. — Ну... — Илья сделал неопределенный взмах рукой, чуть не высыпав остатки зерна из ведра. — Подростки. Ровесники наши. Мне бабушка говорила, тут ездят какие-то пацаны на мопедах ночами. И клуб вроде как имеется. А я за три дня ни одной живой души моложе пятидесяти лет не встретил. Как будто тут зомби-апокалипсис случился, и выжили только пенсионеры. И ты. Максим слушал его внимательно, продолжая лениво перебирать зелень в корзине. На его лице снова заиграла эта его фирменная, сдержанная полуулыбочка, от которой у Ильи внутри все переворачивалось. — Есть, конечно, молодежь, куда ж без нее, — сказал он наконец. — Ты просто сидишь безвылазно в доме, не там ходишь. Пацаны на мопедах — это Колян и братья Семеновы, местная мафия. Они обычно у речки тусуются, вон там, за старым мостом. Я тебя туда водил. У них своя точка, лагерь типа. Костер жгут, музыку слушают. Девчонки туда же подтягиваются по вечерам. У Ильи еле заметно дернулся уголок рта. Девчонки. Ну точно. Он так и знал. Не могло же быть, чтобы во всей округе жили одни старухи и Максим Лукин. — Девчонки? — переспросил он, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало как можно более пофигистично. — И как они тут? Нормальные? — Да обычные, — Максим безразлично пожал плечами. — Из соседних деревень девчата, кто-то из райцентра к бабушкам на лето приезжает, как ты. Ленка Сазонова, Катя Миронова... еще пара девчонок есть, я их имен даже не помню, если честно. Они больше с Коляном трутся, у них там своя атмосфера. — А ты че? — вырвалось у Ильи раньше, чем он успел включить фильтры в голове. И тут же мысленно обругал себя: «Блять, Илья, нахуй ты спрашиваешь? Тебе-то какое дело?!» — А что я? — Максим сорвал крупный огурец, крутанул его в руке и бросил в корзину к укропу. — Я с ними не особо тусуюсь, не тянет. У меня хозяйство, дел по горло. Да и, если честно, неинтересно мне с ними как-то. — Почему? — Илья снова задал вопрос на автомате, завороженно глядя на собеседника. Максим резко выпрямился, оставил в покое свои грядки и посмотрел на Илью долгим, тяжелым, пронизывающим взглядом. Таким взглядом, от которого у Ильи всегда внутри все завязывалось узлом и хотелось провалиться сквозь землю. — А тебе-то зачем это знать, Илюш? — тихо спросил он, чуть прищурившись. — Что, соскучился по ровесникам? Или девчонок местных захотел пойти закадрить? — Да просто интересно, господи, — Илья снова пожал плечами, на этот раз чересчур нарочито, даже картинно. — Я ж тут чужой, никого не знаю. Хотел чисто гипотетически понять, кто вокруг живет. — Ну, — Максим на секунду задумался, крутя в пальцах сорванную травинку, — летом тут все примерно одним и тем же занимаются, стандартная программа. Купаются на речке до синевы. Гоняют на своих перделках-мопедах по проселкам — это вот Колян со своей бандой, они повернутые на этой теме. Иногда у клуба собираются на крыльце семки лузгать. Сам клуб-то закрыт обычно, его только по праздникам большим отпирают, когда дискотеки устраивают. Девчонки туда наряжаются, ходят... Я на этих дискотеках был пару раз — тоска смертная, если честно. Музыка допотопная, все напиваются местным пойлом до свинячьего визга, потом дерутся. Не мое это, короче. — А есть тут вообще кто-то... ну, не такой? — осторожно, прощупывая почву, спросил Илья. — В смысле — не такой? — Ну, не как этот твой Колян и его стадо. Кто-то, кто не страдает херней, не гоняет на мопедах и не заливается дешевым пивом у клуба. Ну, понимаешь. Максим задумался буквально на секунду, опустив глаза, а потом медленно покачал головой. — Таких, как ты, тут точно нет, — сказал он, и в его голосе проскочило что-то такое странное, мягкое, чего Илья никак не мог расшифровать, как ни пытался. — Ты у нас тут один такой в своем роде. — Это в каком еще смысле — «такой»? — сразу же насторожился Илья, внутренне готовясь к очередной порции подколов. — Ну, в каком... Городской. С наушниками своими, которые из ушей не вынимаешь. С воском для волос — я ж заметил баночку у тебя на тумбочке, — Максим коротко хмыкнул, и в глазах снова заплясали чертики. — Который мухоловок боится до икоты, но воюет с ними яростно, с дихлофосом наперевес. Ты у нас уникальный экземпляр, Илюш. — Очень смешно, блять, обхохочешься, — буркнул Илья, хотя на самом деле — скрывать это было уже бессмысленно — ему было чертовски, пиздец как приятно это слышать. И это его «уникальный экземпляр», и то, как Максим смотрел на него в этот момент — как-то тепло, с неподдельным интересом, без капли своей обычной деревенской насмешливости. — А ты? Ты же тоже с ними не тусуешься. Почему? Максим снова посмотрел на него — прямо, в упор, долгим и немигающим взглядом. Илье стоило огромных усилий не отвести глаза первым. — Я ж тебе говорю — хозяйство, — повторил он тише, словно подбирал слова. — Корову подоить, грядки эти гребаные прополоть, мотоцикл перебрать, бабе Вере вон забор подлатать... Дел выше крыши, до подушки бы доползти. А компания эта... они неплохие ребята, зла никому не желают, но интересы у нас слишком разные, понимаешь? Им бы погонять, выпить да поржать, а мне... мне другое интересно в этой жизни. — Что — другое? — спросил Илья, и его собственный голос прозвучал почти шепотом в наступившей тишине. Максим ответил не сразу. Он перевел взгляд куда-то мимо Ильи, вдаль, туда, где за бескрайними огородами начинались колхозные поля и стеной стоял старый бор. И в его глазах на мгновение промелькнуло что-то глубокое, неуловимое, какая-то затаенная грусть или тайна. — Спокойствие, — тихо сказал он наконец. — Тишина. Когда работаешь руками и видишь результат. И еще... Он резко осекся на полуслове и перевел взгляд обратно на Илью. — Что — «и еще»? — поторопил его Илья, подавшись вперед всем телом и крепче сжав пальцами деревянный штакетник. — Да неважно, забей, — Максим резко тряхнул головой, будто сбрасывал наваждение, и легко подхватил свою корзину с овощами. — Ладно, мне ещё салат делать. И ушел. Вот так просто, блять. Развернулся и пошагал к своему крыльцу, оставив Илью стоять посреди куриного загона с дебильным видом, с полупустым ведром зерна и с целой кучей вопросов, которые так и остались висеть в воздухе. Илья тупо смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри все буквально кипит от досады. Сука, Максим опять ускользнул в самый последний момент! Вроде бы ответил на все, что Илья спрашивал, но по факту не сказал ничего конкретного. И это его «и еще...» — оно теперь, блять, засело в мозгу намертво и будет крутиться на повторе до самого вечера, не давая покоя. А еще Илья вдруг с пугающей четкостью осознал одну вещь. Где-то там, за мостом, была целая банда его ровесников, были какие-то девчонки из райцентра, костры, музыка... но ему, Илье, на них стало абсолютно, тотально насрать. Ему не хотелось туда. Ему хотелось стоять вот здесь, у забора, и слушать Макса.